Владимир Карпов

Генералиссимус

Карпов В. В. Генералиссимус: Историко-док. изд. (в 2 кн.). - Калининград: ФГУИПП "Янтар. сказ", 2002, илл.
Владимир КАРПОВ - известный русский писатель, лауреат Государственной и международных премий, академик, автор многих книг, в том числе популярных в нашей стране и за рубежом - "Полководец", "Маршал Жуков". Его произведения отличаются высокой художественностью и исследовательской глубиной на основе документов. Карпов участник войны, дважды Герой Советского Союза, окончил две военные академии и Литературный институт им. Горького, работал в Генеральном штабе (еще при Сталине). Вес это дало ему возможность создать фундаментальный, объективный труд (без прикрас и очернительства) о крупнейшей исторической личности XX века Генералиссимусе И. В. Сталине.

Книга предназначена для широкого круга читателей.

От автора: Выражаю глубокую благодарность моим самым близким друзьям: Маршалу Советского Союза, министру обороны СССР Дмитрию Тимофеевичу ЯЗОВУ; генерал-полковнику, начальнику Главного разведывательного управления Генерального штаба Федору Ивановичу ЛАДЫГИНУ; генерал-лейтенанту, председателю Комис-сии партийного контроля ЦК КПСС Евгению Николаевичу МАХОВУ; генерал-лейтенанту, заместителю начальника штаба Объединенных вооруженных сил стран Варшавского договора Евгению Ивановичу МАЛАШЕНКО, - которые первыми прочитали мою рукопись и, благодаря своему высокому профессиональному образованию, жизненному и служебному опыту, высказали мне много полезных советов и замечаний, которые я с благодарностью учел при доработке рукописи.
Выражаю также благодарность и другим товарищам - всем, кто помогал мне в преодолении многих трудностей, возникавших при рождении этой книги.

Содержание

От автора
РЕВОЛЮЦИОНЕРЫ
Начало биографии. (Факты без комментариев).
Гражданская война. Бои за Царицын
На западном фронте. Разгром Деникина
Советско-польская война 1920 года
Сталин — наследник Ленина
Главный оппонент
(Начало биографии)
Важное предупреждение
Сталин и Русская Православная Церковь..
О стратегии
Борьба за армию
Коллективизация
Выстрел в спину
Убийство Кирова
Военный заговор
О репрессиях
ДАМОКЛОВ МЕЧ ВОЙНЫ
Сближение с Германией. Секретный договор.
(Август— сентябрь 1939 года).
Мирные дни
Война с Финляндией
(Осень 1939-го— начало 1940 гг.)
Война в Европе
(Разгром Франции: май— июнь 1940 г. Война с Англией)
Ликвидация Троцкого
Моральный фактор.
Бессарабия и Прибалтика
Москва — Берлин. 1940 год
Подготовка полководцев
Стратегические планы
Планы Гитлера
Сталин приоткрывает занавес
ВЕЛИКОЕ ПРОТИВОСТОЯНИЕ
Так все начиналось.
Первые дни
В Москве.
(Расстрел Павлова)
Смоленское сражение
Формирование польской армии
Личное горе Сталина.
На стороне противника.
(Июль— август 1941 года)...
Юго-Западный фронт — "ахиллесова пята"
Конфликт Сталина с Жуковым.
(Ельнинская операция).
Стратегическая дипломатия
Оборона Ленинграда
Угроза "Тайфуна"
Битва за Москву
Стояли насмерть

От автора

К работе над этой книгой я приступил после долгих размышлений и сомнений. Грандиозны события и дела, которые вершил Сталин. Очень он сложен, противоречив и многогранен как личность.

Поэтому прежде всего предлагаю читателям обратить внимание на две особенности. Первая: несколько десятилетий при жизни Сталина — многое гипертрофировалось в сторону преувеличения, приукрашивания его заслуг. Вторая: после смерти Сталина — началось и продолжается по сей день “развенчание” и “ниспровержение” его как исторической личности, всего, что связано с ним, путем перекрашивания в один черный цвет, подачи в негативном виде.

Где же правда?

Придется разгребать горы противоположных по оценкам книг, исследований, статей, большей частью необъективных, несправедливых.

В одних Сталин — великий вождь, отец народов, мудрый государственный деятель, в других — кровожадный злодей, преступник с параноидальной психикой.

Первое, что хочется сказать об этих “жизнеописаниях”: все, кто восхвалял или очернял Сталина, делали это, движимые своими идеологическими партийными позициями или групповыми убеждениями. Кое-кто просто зарабатывал деньги на “горячей теме” — мог подавать в любом ракурсе, лишь бы платили. Вчера они писали диссертации о “преимуществах развитого социализма”, а сегодня взахлеб расхваливают прелести “свободного предпринимательства”. В свое время указания вождя были для них основополагающими во всем и навсегда, а теперь они утверждают, что у него не было никакой теории и философии, а практика сводилась только к репрессиям.

Надо, надо в этом разобраться.

Не берусь анализировать, оценивать и описывать всю жизнь и деятельность Иосифа Виссарионовича Сталина, попытаюсь осветить его политическую и военную деятельность.

Работая над книгой “Полководец”, и особенно над трилогией о маршале Жукове, я был как бы на подступах к книге о Сталине. Во всех стратегических вопросах, касающихся хода войны, принятия решений на проведение крупнейших операций — всюду роль Сталина как Верховного Главнокомандующего была первостепенной. Правильны или ошибочны были его решения — другой вопрос, но то, что его мнение и приказы являлись определяющими, — это однозначно.

Я включил в это издание некоторые главы из моего трехтомника о маршале Жукове, касающиеся действий противника, в большинстве случаев оставил это все неизменным, добавить пришлось только реакцию Сталина, по сути дела, на то же поведение противника. Я не счел необходимым радикально перерабатывать эти главы.

В ходе работы над теми книгами накапливались материалы и размышления о военной деятельности Сталина. Кроме того, в личных беседах со многими видными военачальниками и в сотнях писем читателей мне постоянно советовали подумать и взяться за создание книги о Сталине. Многие считали, что я подготовлен к ней своей предыдущей работой, военным образованием и осведомленностью в делах архивных. Придавало мне силы не только то, что я владел необходимым материалом, но и то, что имел опыт работы в Генеральном штабе с 1947 года по день смерти Сталина в 1953 году.

С ним я лично не встречался, но видел и слышал его много раз. Мне знакома обстановка, атмосфера деятельности Генерального штаба при непосредственном руководстве Сталина. И вообще, первая половина моей жизни прошла в те годы, когда все вершил “великий вождь и учитель”.

Некоторые читатели могут заподозрить меня в необъективности. Для тех, кто этой подробности из моей жизни не знает, сообщаю: в 1941 году я, курсант-выпускник Ташкентского военного училища, был арестован и осужден Военным трибуналом Среднеазиатского военного округа за якобы антисоветскую агитацию и пропаганду (статья 58-10 У К СССР).

Главный вопрос, который мне задал следователь, был:

— Кто вам давал задания компрометировать вождя народов Иосифа Виссарионовича Сталина?

Проявилась моя “преступность” в том, что я сказал:

— Ленина забывают, все Сталин да Сталин, а он не был вторым после Ленина в революции и в годы гражданской войны. Следователь утверждал:

— Такими разговорами в военной среде ты порождал сомнения, подрывал авторитет вождя народов.

В довоенные годы это был страшный криминал. Многих за подобные разговорчики расстреляли. Мне повезло, “смилостивился” трибунал, оставил в живых.

Потом были Тавдинлаг, лесоповал, далекий Север, где я едва не погиб. Затем (в октябре 1942 года) — штрафная рота, после моих писем Калинину с просьбой отправить на фронт. В штрафной, как известно, надо было искупить свою вину кровью. Я уцелел в нескольких рукопашных схватках, когда от “шурочки” (так называли штрафные роты) оставалось несколько человек. Последовало такое вот решение Военного совета Калининского фронта:

“...За проявленное красноармейцем Карповым Владимиром Васильевичем отличие в боях с немецкими захватчиками судимость по приговору Военного трибунала Среднеазиатского военного округа... с него снята... 20. 02. 1943 г.”

В общем, есть у меня все основания обижаться на Иосифа Виссарионовича. И тем не менее...

Мои предыдущие книги были честными и правдивыми, не изменяю себе и в этом повествовании — о Генералиссимусе. Не ставлю перед собой цели оправдывать или осуждать Сталина. Я намерен, как всегда, изложить все объективно.

Несколько слов о стиле и конструкции этой книги.

Все изложенное строго документально. Может быть, кому-то покажется, что документов и цитат многовато, но я исходил из того, что сами-то читатели не могут познакомиться с многими первоисточниками, которые существуют, но, как говорится, простому смертному недоступны. Что касается моих бесед с людьми, окружавшими Сталина (друзья и враги), то эти, в том числе магнитофонные, записи поистине уникальны, потому что собеседники мои оставили наш бренный мир.

Заранее соглашаюсь со всеми возможными замечаниями по части множества цитат и заимствований из различных публикаций и поясняю: я хотел написать более полную книгу о Сталине, поэтому и включил широко известные старшему поколению, но неизвестные новому эпизоды из его жизни и деятельности.

В чем заключается особенность этого жанра? Я не претендую на эпическое полотно: эта книга не роман и не повесть. Она представляет собой мозаику, собранную из найденных мною и другими авторами, известными и малоизвестными, деяний Сталина. Главная забота моя — создание как можно более полной картины жизни нашего именитого соотечественника.

Многие участники войны, зная, что я пишу книгу о Генералиссимусе, прислали пожелания, советы, эпизоды из жизни Сталина. Все это я с благодарностью использую.

Мозаика, как и другие жанры, имеет право на существование. В этом отношении опорой для меня служит мнение Белинского: “Кажется, что бы делать искусству (в смысле художества) там, где писатель связан источниками, фактами и должен только о том стараться, чтобы воспроизвести эти факты как можно вернее? Но в том-то и дело, что верное воспроизведение фактов невозможно при помощи одной эрудиции, а нужна еще и фантазия. Исторические факты, содержащиеся в источниках, не более как камни и кирпичи: только художник может воздвигнуть из этого материала изящное здание".

Я, современник Сталина, пережил те же исторические события, поэтому имею все основания на то, чтобы высказывать свои суждения по поводу поступков и событий, которые совершали их участники. Я веду прямой разговор с читателями потому, что это мой стиль. В таком сложном сооружении, каким является мозаика с огромным количеством документов, фактов, действующих лиц и их поступков на протяжении почти ста лет, я считаю, должен быть поясняющий “поводырь” — собеседник.

Порой подробно излагаются поиски документа, рассказ очевидца, подступы к событию или даются мои комментарии — это необходимая атмосфера мозаики, она как воздух объединяет все в единое целое и не оставляет неясностей, недоговоренности, разночтений.

Пять лет я работал над этой рукописью, можно, да и нужно бы, еще потрудиться, подшлифовать язык, кое-что сократить, кое-что добавить. Но... Я решаюсь на эту публикацию по совету и добрым отзывам друзей, которые прочитали рукопись. Уходят из жизни боевые друзья и писатели, младше меня по возрасту. А у меня за плечами восемьдесят очень трудных лет. Может и меня подстеречь печальная неожиданность. А книгу эту — самую значительную в моем творчестве — очень хочется (не скрываю этого) подержать в руках, полистать в тиши кабинета, еще раз пройти вместе с читателями по грозным, трудным и радостным годам XX века, в котором жил и работал не только Сталин, но и мы, старшее поколение. Это и наша жизнь.

И последнее.

На фронте мы ходили в атаки и рукопашные. В кровавые схватки нас поднимали навстречу пулям и возможной смерти не только призывы: “За Родину! За Сталина!” Каждого из нас поднимало извечное русское “Надо!”

Вот и я мысленно сказал себе это емкое слово “Надо!”, приступая к работе над “Генералиссимусом” с полным пониманием сложности, тяжести и ответственности, которые я взваливаю на свои плечи, не только перед читателями, но и перед историей.

Революционеры

Начало биографии

(Факты без комментариев)

Никто не родится на свет ни злодеем, ни праведником. Мне кажется, будет верным, если мы начнем наше знакомство со Сталиным с этой объективной исходной позиции.

Начать придется издалека, без такого “предполья” нельзя понять, как формировались личность и способности будущего Генералиссимуса.

Иосиф Джугашвили родился 21 декабря 1879 года в небольшом городке Гори Тбилисской губернии в семье сапожника Виссариона Ивановича и Екатерины Георгиевны Джугашвили. Крещен в православной церкви. В 1888 году его отдали в Горийское духовное училище, после окончания которого в 1894 году он поступил в Тифлисскую духовную семинарию, причем как отличник был принят “на казенный счет”. Готовился стать священником, но знакомство с модной тогда революционной литературой увлекло Иосифа, и он стал посещать марксистские кружки. А вскоре проявил себя таким их активистом, что 27 мая 1899 года (на пятом году учебы) его исключают из духовной семинарии.

После этого устроился на работу в Тифлисскую физическую обсерваторию — вычислителем-наблюдателем — и с той поры повел жизнь революционера-профессионала. Он был смелый, с горячим кавказским характером. Книжной революции ему было мало — участвовал в экспроприациях. Здесь, наверное, впервые и проявились его лучшие бойцовские качества.

Но “боевая деятельность” была не долгой — понял: надо просвещать, поднимать трудящихся на борьбу за лучшее будущее.

5 апреля 1902 года последовал первый арест и заключение в Батумскую тюрьму за революционные выступления среди рабочих и статьи в нелегальной газете “Брдзола”. Осенью 1903-го он был сослан на три года в Восточную Сибирь, в село Новая Уда Иркутской губернии. Здесь получил первое

письмо от Ленина. 5 января 1904 года бежал из ссылки и вернулся на Кавказ, где организовал широкое издание нелегальных прокламаций, газет, брошюр, книг, в которых выступил как единомышленник Ленина в борьбе с меньшевиками.

В декабре 1905 года Сталин — делегат от кавказских большевиков на Всероссийской конференции большевиков в Та-мерсфорсе (Финляндия). Здесь он впервые лично познакомился с Лениным. В апреле 1906 года участвует в работе IV съезда РСДРП в Стокгольме. На V Лондонском съезде Сталин активный участник борьбы и победы Ленина над меньшевиками.

И вновь Кавказ. Об этом периоде Сталин вспоминал: “Три года революционной работы среди рабочих нефтяной промышленности закалили меня как практического борца и одного из практических местных руководителей...

Там, в Баку, я получил, таким образом, второе свое боевое революционное крещение”.

25 марта 1908 года — второй арест. Восемь месяцев в тюрьме. Ссылка в Вологодскую губернию. Но 24 июня 1909 года Сталин совершает побег и возвращается в Баку.

23 марта 1910 года — опять арест, полгода в тюрьме и ссылка в Сольвычегодск. 6 сентября 1911 года Сталин нелегально уезжает в Петербург. Но уже 22 сентября он водворен на место ссылки.

По поручению Ленина в Вологду приехал Серго Орджоникидзе и сообщил Сталину о заочном избрании его членом ЦК партии на Пражской конференции.

В феврале 1912 года Сталин совершает очередной побег.

5 мая 1912 года, согласно указаниям Ленина, выходит первый номер газеты “Правда” — его готовил в России со своими товарищами Сталин.

22 апреля 1912 года Сталина арестовали и сослали на три года в Нарымский край. Но уже 1 сентября того же года — новый побег!

В петербургском подполье Сталин продолжает руководить изданием “Правды”, ведет подготовку к избирательной кампании в IV Государственную думу, пишет “Наказ петербургских рабочих своему рабочему депутату”, который Ленин высоко оценил и рекомендовал газете: “Непременно поместите этот наказ на видном месте крупным шрифтом”. Выборы увенчались победой — кандидаты от рабочих были избраны в Думу.

Ленин одобряет работу Сталина в переписке с ним. В ноябре и декабре 1912 года Сталин выезжал к Ленину в Краков на совещание ЦК.

За границей Сталин написал работу “Марксизм и национальный вопрос”. Ленин сообщал Горькому: “У нас один чудесный грузин засел и пишет для “Просвещения” большую статью, собрав все авторские и прочие материалы...”

23 февраля 1913 года Сталина арестовали в Петербурге. На этот раз, учитывая его побеги, сослали в далекий Турухан-ский край, к самому Полярному кругу, в селение Курейка, где Сталин и пробыл до Февральской революции 1917 года.

12 марта 1917 года он уже в Петербурге. Здесь его кооптировали в состав русского Бюро ЦК РСДРП и в редакцию “Правды”.

2 апреля 1917 года Ленин пересек границу Финляндии, на первой же станции Белоостров его встречали Сталин, Каменев, Коллонтай, Раскольников.

4 апреля Ленин в Таврическом дворце изложил свои исторические апрельские тезисы — программу немедленных действий. Сталин был рядом.

24 апреля 1917 года на VII Всероссийской партийной конференции Сталина избирают членом ЦК, в который входили: Ленин, Зиновьев, Каменев, Свердлов, Ногин, Смигла, Федоров.

4 июля, после расстрела по приказу Керенского мирной демонстрации, партия ушла в подполье, организация безопасности Ленина была возложена на Сталина.

Сталин постоянно встречается с Лениным в Разливе, готовит VI съезд партии, на котором в отсутствие Ленина делает основной доклад о политическом положении и курсе на вооруженное восстание.

25 октября это вооруженное восстание происходит, и Ленин провозглашает лозунг: “Вся власть Советам! Долой временное правительство!”

Октябрьская революция свершилась: 26-го вечером на II Всероссийском съезде Советов создано первое Советское правительство во главе с Лениным. Сталина назначают народным комиссаром по делам национальностей.

В эти дни многим коммунистам пришлось стать военными. Тут и для Сталина открылись самые широкие возможности.

На совещании ЦК еще 16 октября по предложению Ленина создается “Военно-революционный центр” из пяти членов, в который входили Свердлов, Урицкий, Дзержинский, Бубнов и Сталин.

Вообще, было два руководящих центра: “Военно-революционный комитет” в Петербурге и “Военно-революционный центр” всероссийского масштаба.

Всероссийским восстанием руководил Ленин, а в Петербурге — Троцкий, председатель Петроградского совета.

В первом издании сочинений Ленина сказано: “После того, как Петербургский совет перешел в руки большевиков, был избран его председателем Троцкий, в качестве которого организовал и руководил восстанием 25 октября”.

Сталин после революции, в юбилейной статье 1918 года говорил о Троцком: “Вся работа по практической организации восстания проходила под непосредственным руководством председателя Петроградского совета товарища Троцкого. Можно с уверенностью сказать, что быстрым переходом гарнизона на сторону Совета и умелой постановкой работы Военно-революционного комитета партия обязана прежде всего и главным образом товарищу Троцкому. Товарищи Антонов и Подвойский были главными помощниками товарища Троцкого”.

Таким образом, в двух крупнейших событиях начала XX века — первой мировой войне и Октябрьской революции — Джугашвили-Сталин прошел не на уровне второго лица, как это утверждают его услужливые биографы, а как член руководящей команды большевиков-революционеров.

Он был в числе близких к Ленину единомышленников — член ЦК, член “Военно-революционного центра”, но роль его в этот период, как видим, была еще скромной. Пока на Сталина лишь падал отблеск “костра”, разжигаемого Лениным.

Такова правда о начале биографии Иосифа Джугашвили. Я не пытаюсь ни унизить, ни возвысить его, привожу только факты — ни больше ни меньше.

Гражданская война. Бои за Царицын

Где и как развивались военные способности Сталина, когда и как он накапливал боевой опыт?

Первое событие стратегического масштаба, в котором Сталин не только принимал участие, но и сыграл руководящую роль, произошло в 1918 году под Царицыном. Причем начиналось его участие в том большом сражении не в положении военачальника, а всего лишь продовольственным комиссаром.

Напомню, что, окруженный тогда со всех сторон фронтами, Петроград оказался отрезанным от губерний, которые снабжали столицу хлебом и другими продуктами. Голод начинал душить не только жителей огромного города, но и саму революцию. Надо было предпринимать срочные меры по налаживанию снабжения продовольствием. Одной из таких акций было решение ЦК направить Сталина продовольственным комиссаром в Царицын, через который можно было везти хлеб с Волги и Северного Кавказа в обход деникин-ской армии, занимавшей Украину и донские хлебородные просторы.

Понимая и подчеркивая значение этого мероприятия, председатель Совета Народных Комиссаров В. Ульянов (Ленин) подписал особый мандат:

“Член Совета Народных Комиссаров, народный комиссар Иосиф Виссарионович Сталин назначается Советом Народных Комиссаров общим руководителем продовольственного дела на Юге России, облеченным чрезвычайными правами. Местные и областные совнаркомы, совдепы, ревкомы, штабы и начальники отрядов, железнодорожные организации и начальники станций, организации торгового флота, речного и морского, почтово-теле-графные и продовольственные организации и эмиссары обязываются исполнять распоряжение товарища Сталина”.

Описывая дела исторических личностей, обычно опускают детали из их личной жизни. И напрасно: порой бытовые, чисто личные моменты оказывают определенное влияние на поведение исторических личностей и, следовательно, на ход событий.

Здесь, мне кажется, уместным будет рассказать о малоизвестном факте из жизни Иосифа Виссарионовича. Этот случай, несомненно, оказал определенное психологическое влияние на поведение Сталина в Царицыне. Дело в том, что Сталин, возвратясь из ссылки в 1917 году, поселился в семье старых своих знакомых Аллилуевых. Они один раз уже предоставляли приют Сталину — после побега из ссылки в 1915 году. После Февральской революции он опять жил у Аллилуевых как на конспиративной квартире, а потом, в горячке Октябрьской революции, так и оставался в этой семье — не до квартирных забот было в то время.

Но есть основание, и довольно убедительное, считать, что Джугашвили оставался у Аллилуевых не только из-за отсутствия своей собственной квартиры. Дело в том, что у Аллилуевых росла дочка Наденька, шел ей в ту пору семнадцатый год. Воспитываясь в семье революционера, она, чистая и пылкая натура, считала приходивших в дом отца товарищей по партии романтичными героями, они ей очень нравились, и она мечтала быть похожей на них. И вдруг в квартире поселяется один из таких легендарных героев. Он много раз бежал из ссылки и однажды уже скрывался в этой семье.

Она все это помнила, поэтому глядела на таинственного черноволосого Джугашвили восхищенными глазами, с гулко бьющимся сердцем.

Все это не мог не заметить 38-летний “дяденька-революционер”. Дело зашло так далеко, что несмотря на разницу в возрасте и не считаясь с тем, как расценят все это товарищи по партии, Сталин увез с собой Надю в Царицын. Наверное, Сталину хотелось покрасоваться перед юной возлюбленной своей значительностью: он вез ее в персональном салон-вагоне и предвкушал, как Надя увидит его в больших делах, которые он едет вершить с мандатом самого Ленина.

Сталин прибыл в Царицын 6 июня 1918 года. Он остался жить в салон-вагоне, который охраняли приехавшие с ним питерские красногвардейцы. На правах чрезвычайного комиссара Сталин стал вызывать к себе для доклада не только руководителей местных партийных и советских органов власти, но и военных. Последние, не понимая поначалу, какое к ним имеет отношение штатский продовольственный комиссар, не очень-то ему подчинялись и продолжали заниматься своими делами.

Командующий Севере-Кавказским округом, бывший генерал-лейтенант царской армии Снесарев умело руководил действиями подчиненных ему войск и создал надежную оборону Царицына. Андрей Евгеньевич был опытный генерал-фронтовик, окончил до войны Академию Генерального штаба. По своим прогрессивным убеждениям, которые сложились, наверное, в годы, когда он был студентом Московского университета, Снесарев решил послужить революции и добровольно пришел в Красную Армию. Он был очень нужен и полезен революции. Ленин высоко ценил таких людей, он рекомендовал на всех фронтах использовать знающих свое дело бывших офицеров-военспецов”, а для того чтобы предотвратить возможную измену некоторых из них, назначать к военспецам комиссаров.

У Сталина отношение к бывшим офицерам было однозначно подозрительное. Он считал их заговорщиками. И в этом отношении расходился с мнением Ленина по вопросу использования военных специалистов. Встретив прохладное отношение военных в Царицыне, Сталин дал телеграмму в ЦК Ленину, требуя себе полномочий на вмешательство и в дела военные, потому что обнаружил здесь большие беспорядки.

Центральный Комитет сначала не дал Сталину таких полномочий, посчитав, что он должен заниматься главным делом, ради которого направлен — продовольствием.

Сталин успел отправить несколько эшелонов с хлебом в голодающий Петербург, чем оказал большую услугу революции.

Но в конце июля противник перешел в наступление. Генерал Краснов намеревался силами белоказачьей армии овладеть Царицыном и соединиться с восставшим чехословацким корпусом, уральскими и оренбургскими белоказаками. Объединение сил контрреволюции отрезало бы северную часть России от южной, откуда поступало продовольствие в Петроград и Москву. Потеря Царицына была бы трудно поправимой катастрофой.

Отрезав Царицын от северного Кавказа, белые лишили Сталина возможности выполнить его основную задачу, ради которой он был сюда направлен, то есть мобилизовать продовольственные ресурсы и направить их в Москву и Петроград. Хлеб остался на юге, а изолированный от него Царицын своего хлеба не имел. Сталин прилагает все силы, чтобы выполнить поручение ЦК и Ленина:

“Гоню и ругаю всех, кого нужно, надеюсь скоро восстановим. Можете быть уверены, что не пощадим никого — ни себя, ни других, а хлеб все же дадим. Если бы наши военные “специалисты” (сапожники!) не спали и не бездельничали, линия не была бы прервана; и если линия будет восстановлена, то не благодаря военным, а вопреки им...

Что касается истеричных, будьте уверены, у нас рука не дрогнет, с врагами будем действовать по-вражески”.

11 июля 1918 года Сталин телеграфирует Ленину:

“Дело осложняется тем, что штаб Северокавказского округа оказался совершенно неприспособленным к условиям борьбы с контрреволюцией. Дело не только в том, что наши “специалисты” психологически неспособны к решительной войне с контрреволюцией, но также в том, что они как “штабные” работники, умеющие лишь “чертить чертежи” и давать планы переформировки, абсолютно равнодушны к оперативным действиям... и вообще чувствуют себя как посторонние люди, гости. Военкомы не смогли восполнить пробел...

Смотреть на это равнодушно считаю себя не вправе. Я буду исправлять эти и многие другие недочеты на местах, я принимаю ряд мер и буду принимать вплоть до смещения губящих дело чинов и командиров, несмотря на формальные затруднения, которые при необходимости буду ломать. При этом понятно, что беру на себя всю ответственность перед всеми высшими учреждениями”.

Снабжение центра страны хлебом было прервано. Ленин передал Сталину: “... о продовольствии должен сказать, что сегодня вовсе не выдают ни в Питере, ни в Москве. Положение совсем плохое. Сообщите, можете ли принять экстренные меры, ибо кроме как от Вас добыть неоткуда...”

Сталин ответил, что “до восстановления пути доставка хлеба немыслима... в ближайшие дни не удастся помочь хлебом. Дней через десять надеемся восстановить линию...” Но шли не дни, а месяцы, и положение все ухудшалось.

Обстановка была крайне напряженной не только на фронте, но и в тылу: в Петрограде произошло восстание эсеров, покушение на Ленина. В Царицыне скопилось очень много враждебных новой власти элементов: эсеры, террористы, анархисты, монархисты, бывшие офицеры. Существовало организованное контрреволюционное подполье.

Мне кажется, роль Сталина в борьбе с внутренней контрреволюцией более наглядно будет представлена в устах участника событий тех дней, бывшего начальника оперативного отдела армии полковника Носовича, который перебежал к белым и 3 февраля 1919 года опубликовал в белогвардейском журнале “Донская волна” следующее:

“Главное значение Сталина было снабжение продовольствием северных губерний, и для выполнения этой задачи он обладал неограниченными полномочиями...

Линия Грязи — Царицын оказалась окончательно перерезанной. На севере осталась лишь одна возможность получать припасы и поддерживать связь: это — Волга. На юге, после занятия “добровольцами” Тихорецкой, положение стало тоже весьма шатким. А для Сталина, черпающего свои (хлебные) запасы исключительно из Ставропольской губернии, такое положение граничило с безуспешным окончанием его миссии на юге. Не в правилах, очевидно, такого человека, как Сталин, отступать от раз начатого им дела. Надо отдать справедливость ему, что его энергии может позавидовать любой из старых администраторов, а способности применяться к делу и обстоятельствам следовало бы поучиться многим.

Постепенно, по мере того, как он оставался без дела, вернее, попутно с уменьшением его прямой задачи, Сталин начал входить во все отделы управления городом, а, главным образом, в широкие задачи обороны Царицына в частности и всего Кавказского фронта вообще.

К этому времени в Царицыне атмосфера сгустилась. Царицынская чрезвычайка работала полным темпом. Не проходило дня без того, чтобы в самых, казалось, надежных местах не открывались различные заговоры. Все тюрьмы города переполнились...

Борьба на фронте достигла крайнего напряжения... Главным двигателем и главным вершителем всего с 20 июля оказался Сталин. Простой переговор по прямому проводу с центром о неудобстве и несоответствии для дела настоящего устройства управления краем привел к тому, что Москва отдала приказ, которым Сталин ставился во главе всего военного и гражданского управления...”

Носович признает дальше: репрессии имели основание. Вот что он пишет о контрреволюционных организациях Царицына:

“К этому времени и местная контрреволюционная организация, стоящая на платформе Учредительного собрания, значительно окрепла и, получив из Москвы деньги, готовилась к активному выступлению для помощи донским казакам в деле освобождения Царицына.

К большому сожалению, прибывший из Москвы глава этой организации инженер Алексеев и его два сына были мало знакомы с настоящей обстановкой, и из-за неправильно составленного плана, основанного на привлечении в ряды активно выступающих сербского батальона, состоявшего при чрезвычайке, организация оказалась раскрытой...

Резолюция Сталина была короткая: “расстрелять”. Инженер Алексеев, его два сына, а вместе с ними и значительное количество офицеров, которые частью состояли в организации, а частью по подозрению в соучастии в ней, были схвачены чрезвычайкой и немедленно без всякого суда расстреляны”.

Об очищении от белогвардейцев Носович пишет:

“Характерной особенностью этого разгона было отношение Сталина к руководящим телеграммам из центра. Когда Троцкий, обеспокоенный разрушением с таким трудом налаженного им управления округов, прислал телеграмму о необходимости оставить штаб и комиссариат на прежних условиях и дать им возможность работать, то Сталин сделал категорическую и многозначащую надпись на телеграмме: “Не принимать во внимание!”

Так эту телеграмму и не приняли во внимание, а все артиллерийское и часть штабного управления продолжает сидеть на барже в Царицыне”.

Сталин же телеграфировал в Москву:

“...Для пользы дела мне необходимы военные полномочия. Я уже писал об этом, но ответа не получил. Очень хорошо. В таком случае я буду сам, без формальностей, свергать всех командиров и комиссаров, которые губят дело. Так мне подсказывают интересы дела, и, конечно, отсутствие бумажки от Троцкого меня не остановит”.

Под “отсутствием бумажки” Сталин имел в виду то, что Троцкий как председатель Реввоенсовета республики не дал Сталину полномочий вмешиваться в дела военного командования.

И действительно, его “не остановило” отсутствие “законных” полномочий, по приказу Сталина был арестован Снесарев и почти все бывшие офицеры из штаба. Несколько сот арестованных офицеров были водворены на баржу и содержались там под охраной.

О судьбе этих офицеров, а точнее, о применении Сталиным таких крутых мер в Москву писалось не раз: с баржи было выведено и расстреляно несколько групп офицеров, и вообще эту баржу намеревались затопить. В Царицын была даже направлена специальная комиссия во главе с А. И. Окуловым для расследования этого факта.

Комиссия разобралась с обвинением арестованных, большинство из них были освобождены, в том числе и генерал Снесарев. Чтобы развести Снесарева со Сталиным, генерала назначили командующим Западным фронтом.

Но пока ехала комиссия, Сталин, Ворошилов и другие приближенные сумели спрятать концы в воду, в самом прямом смысле этого слова.

Долго ходили слухи о том, что комиссии стало известно тогда не все. Например, о затоплении другой баржи я слышал от пожилых командиров в 1939 году, когда стал курсантом военного училища.

Осенью 1918 года войска белых вышли на подступы к Царицыну и кое-где прорвались к Волге. Самое критическое положение создалось в январе 1919 года, когда генерал Краснов ввел свежие силы и, прорвав оборону красных, двинулся к Царицыну. У командующего созданного к тому времени Южного фронта Сытина и у члена Реввоенсовета Сталина никаких резервов для противодействия прорыву не было.

В этой сложнейшей обстановке Сталин не растерялся, проявил твердость и нашел выход. Здесь впервые проявляется его способность мыслить в оперативно-стратегических масштабах.

Находившиеся в те дни рядом со Сталиным в салон-вагоне вспоминают, что Сталин был возбужден гораздо более обычного, почти не переставал дымить трубкой, но говорил своим ровным твердым голосом, и это успокаивало окружающих.

Сталин понимал: коль скоро он сосредоточил в своих руках все руководство, то и ответственность за поражение ляжет на него. Но что же делать? Резервов нет. Противник почти беспрепятственно возьмет Царицын.

Сталин предположил: части генерала Краснова, наверное, уже готовы отпраздновать победу. Это всегда усыпляет бдительность. Немало примеров в истории, когда преждевременное торжество приводило к потере успеха, добытого в сражении.

— Что сейчас происходит в расположении генерала Краснова? — спросил Сталин, не обращаясь ни к кому конкретно. Присутствующие притихли. Представитель из штаба фронта доложил:

— Там готовятся к вступлению в Царицын, главные силы строятся в колонны в районе Дубовки. Впереди пойдет небольшой авангард, чтобы сбивать остатки наших войск.

Сталин зло стукнул трубкой по столу.

— Превосходно! Авангард пропустить и расправиться с ним в нашей глубине.

— Но это значит открыть дорогу и главным силам противника...

— Совершенно справедливое замечание, — сказал Сталин. Он чувствовал себя уверенно, потому что нашел выход из создавшегося безвыходного положения. Сталин даже улыбнулся: — Главные силы противника пойдут не в город, а к своей гибели.

— Но кто...

— Начальник артиллерии, товарищ Кулик, сколько у вас в районе Дубовки пушек?

— У меня здесь ничего... — начал оправдываться Кулик.

— На всем фронте сколько? — нетерпеливо перебил Сталин.

— Орудий сто наберется...

— Все эти орудия немедленно, не теряя ни минуты, начать сосредоточивать к Дубовке. Пошлите надежных людей в батареи. Гнать всех в хвост и в гриву! Чтобы в течение ночи сосредоточились к Дубовке. Сюда же свезти все снаряды. Вы поняли меня? Противник в эйфории. Победа вскружила им головы. Вот мы и ударим всей артиллерией по этим глупым головам! А сводную кавалерийскую дивизию Думенко, сосредоточить сюда же, к Дубовке. Ее задача — бить и преследовать противника, после того как его опрокинет артиллерия!

В течение ночи вся артиллерия была стянута и заняла огневые позиции у Дубовки. Дивизия Думенко вышла в назначенный район. Психологический анализ Сталина относительно противника полностью подтвердился. Войска генерала Краснова шли колоннами по дорогам за авангардом. Кавалерия, тоже в строю, двигалась вдоль дорог. Тяжелая, огромная масса войск густым потоком текла к Царицыну.

Удар артиллерии, в таком сконцентрированном, невиданном ранее количестве, да еще с предельной скорострельностью, был не только неожиданным, но и уничтожающим. Снаряды рвались в гуще людей, в несколько минут огромное пространство покрылось трупами, бежали в разные стороны солдаты. Дивизия Думенко под командованием Буденного (Думенко заболел) лихо преследовала отступающих. Перешли в наступление и другие части фронта. Войска Краснова были отбиты от Царицына.

Эта блестящая победа укрепила авторитет Сталина. Город отстояли, белые отброшены. А кто все это возглавлял? — Сталин! И еще один человек очень помог — Кулик. И это естественно: решающую роль в этом сражении сыграла артиллерия, использованная оригинальным, не применявшимся ранее сосредоточением ее на главном направлении и массированным огнем. А кто командующий артиллерией? — Кулик! Слава Кулика после этого тоже была устойчива многие годы.

Ну а отношения на уровне руководства фронтом развивались своим чередом, Сталин продолжал показывать свой характер. Вернее, он оставался самим собой и не мог вести себя иначе.

Как было сказано выше, в сентябре 1918 года новым командующим созданного Южного фронта был назначен Павел Павлович Сытин, тоже бывший царский генерал, генштабист, тоже добровольно в январе 1918 года вступивший в Красную Армию.

С первых же дней Сталин начал конфликтовать с новым командующим Сытиным. И даже самостоятельно отстранил его от командования фронтом. Тем самым Сталин отказался подчиняться приказу председателя Реввоенсовета республики Троцкого о невмешательстве в оперативные распоряжения командующего фронтом. Троцкий апеллировал в ЦК. Председатель ВЦИК Я. М. Свердлов телеграфировал Сталину и Ворошилову в Царицын: “Все решения Реввоенсовета (республики) обязательны для военсо-ветов фронтов. Без подчинения нет единой армии... Никаких конфликтов не должно быть”. Но Сталин не посчитался с указанием ВЦИК и продолжал действовать по своему усмотрению.

Для того чтобы исправить это положение, Центральный Комитет вынужден был отозвать Сталина в Москву. Командующим войсками фронта был оставлен Сытин.

Подводя итог первого самостоятельного соприкосновения Сталина с военной стратегией, отметим его мудрость, энергичность, решительность, твердость, особенно в сложных ситуациях. Все это хорошие качества военачальника. Сталин получил опыт в организации и проведении крупных армейских операций. Познакомился с деятельностью штабов, роли которых, однако, явно не понял. Наряду с этим стало очевидным, что широкими полномочиями, властью Сталин не всегда пользовался умеренно. Это уже давало повод ЦК, товарищам по партии насторожиться. Но в напряженные дни гражданской войны было не до того. А кое-кто считал все это в той ситуации не пороками, а достоинствами, тем более что это подтверждалось реальным результатом — Сталин отстоял Царицын. Победителей не судят, а победа под Царицыном действительно имела стратегические масштабы.

На Западном фронте. Разгром Деникина

В мае 1919 года перешли в наступление войска Юденича, и создалась угроза Петрограду. ЦК партии и Совет обороны направили Сталина на Петроградский фронт. Это назначение было не случайным — учли его военные способности и проявленные решительные действия на фронте ранее, Ленин предупредил Сталина: “Вся обстановка белогвардейского наступления на Петроград заставляет предполагать наличность в нашем тылу, а может быть, и на самом фронте, организованного предательства... Просьба обратить усиленное внимание на эти обстоятельства, принять экстренные меры для раскрытия заговоров”.

И Ленин не ошибся — 13 июня 1919 года вспыхнул контрреволюционный мятеж на фронтах Красная Горка и Серая Лошадь. Сталин снова проявил смелость и решительность: он понимал, что нельзя позволить мятежу разгореться, так как наготове к вторжению стояла английская эскадра. В течение трех дней мятеж был подавлен.

Сталин доложил Ленину:

“Вслед за Красной Горкой ликвидирована Серая Лошадь. Оружие на них в полном порядке. Идет быстрая проверка всех фронтов и крепостей. Морские специалисты уверяют, что взятие Красной Горки с моря опрокидывает морскую науку. Быстрое взятие Горки объясняется самым грубым вмешательством со стороны моей и вообще штатских в оперативные дела, доходившим до отмены приказов по морю и суше и навязывания своих собственных. Считаю своим долгом заявить, что я буду впредь действовать таким образом, несмотря на все мое благоговение перед наукой”.

Явное торжество победителя и даже некоторое отсутствие скромности отчетливо видятся в его донесении. Спишем их на возбужденность после боя. Но не только это следует отметить. Сталин проявил дальновидность и понимание фактора времени, не дал мятежу разгореться. В такой ситуации так быстро овладеть мощными стационарными крепостными фортами надо было суметь. Гордость Сталина оправданна.

Мятеж мог повлечь непоправимые последствия для революционной республики в случае объединения сил мятежников с английской эскадрой. Но англичане так и не решились начать крупные операции, узнав о подавлении мятежа.

5 июля 1919 года Сталина назначают членом РВС Западного фронта. Он прибыл в штаб фронта в Смоленск и вскоре доложил Ленину: “Положение фронта под Минском пока неважное... Командарм никуда не годится, только портит дело”.

А через некоторое время у Сталина возник конфликт и с

членом РВС Западного фронта А. И. Окуловым. Это был тот самый Окулов, который приезжал под Царицын председателем комиссии по расследованию арестов военспецов. Сталин не пытался даже маскировать свою неприязнь и требовал отозвать Окулова.

Ленин был вынужден предупредить Сталина:

“... думаю, что Вы должны помочь Реввоенсовету фронта объединить все армии... Надо, чтобы конфликт с Окуловым не разросся. Обдумайте хорошенько, ибо просто отозвать его нельзя”.

Но Сталин вновь не внял корректным просьбам Ленина, настойчиво добивался отстранения тех, кто ему мешал, и все же добился отзыва Окулова. Обстановка того требовала, а результат оправдывал и подтверждал правоту Сталина. Наступление противника было отбито. Западный фронт выстоял с теми, кого считал необходимым оставить Сталин.

27 сентября 1919 года Сталин назначается членом РВС уже Южного фронта, который действовал против войск Деникина. На этом фронте Сталин участвовал в весьма крупной, даже не операции, а целой военной кампании.

Еще до приезда Сталина на Южный фронт, для отражения опасности, нависшей от продвижения войск Деникина в центр страны, Главком Каменев, согласно плану Троцкого, разработанному в Москве, дал указание командующему Юго-Восточным фронтом Шорину нанести удар в направлении Царицын — Новороссийск, то есть выйти и тыл всей деникинской армии. Этот замысел с военной точки зрения был весьма эффективным, но явно не учитывал политическую ситуацию. Нанося удар от Волги к Новороссийску, красным войскам пришлось бы двигаться через донские просторы, заселенные враждебным, в большинстве мест, революции казачеством. Оно оказало бы яростное сопротивление, защищая свои земли, что могло сорвать успех наступления.

Новый командующий Южным фронтом Егоров и член Реввоенсовета Сталин не были согласны с этим планом и предложили свой вариант: наносить удар со стороны Воронежа на Харьков, Донбасс, Ростов, где ожидалась поддержка пролетарского населения, составляющего большинство в этих промышленных районах.

9 октября в 3 часа ночи командующий Южным фронтом Егоров получил от Главнокомандующего Каменева директиву, в которой главком соглашался с новым планом и ставил задачу наступать и наносить главный удар вдоль Курской железной дороги, в направлении Донбасса, чем разъединить донскую армию и войска Деникина и разгромить их.

В этот же день, а точнее, в ту же ночь, 9 октября в 5 часов 25 минут, командующий фронтом издал свою директиву № 10726 on, в которой поставил конкретные задачи соединениям во исполнение полученной директивы Главкома (и своего решения, принятого раньше и отправленного на утверждение Главкома).

Эту директиву подписали: командюж Егоров, члены РВС Южного фронта Сталин, Лашевич, наштаюж Пневский.

У меня на столе лежит книга “Разгром Деникина в 1919 году”. Это капитальный исследовательский труд, изданный в 1931 году бывшим командующим Южным фронтом А. И. Егоровым. Здесь на 230 страницах детально, со схемами и точными цифрами, этап за этапом, день заднем анализируется подготовка и проведение операции по разгрому войск Деникина. В предисловии к этой книге приведена цитата из статьи Ворошилова, в которой есть такие слова:

“Ознакомившись с положением, товарищ Сталин немедленно принимает решение. Он категорически отвергает старый план, выдвигает новые предложения и предлагает их Ленину в... записке”.

Эти слова Ворошилова и “записка” впоследствии были возведены подхалимами в “гениальный план разгрома Деникина”.

Я не случайно выше приводил не только дни, но даже часы издания документов. Из них видно: командующий Южным фронтом Егоров вместе со Сталиным, Лашевичем и начальником штаба Пневским спланировали операцию по разгрому Деникина и доложили свой план Главкому, который его утвердил. Директива Главкома Южному фронту поступила в 3 часа ночи 9. 10. 1919 г. Директива командующего фронтом войскам подписана в 5 часов 25 минут той же ночью. А “записка” Сталина была составлена 15 октября 1919 года! Сталин в ней излагал Ленину то же, что он, наверное, говорил при разработке плана в штабе Южного фронта. Возможно, высказывал эти мысли и в предварительных беседах с Егоровым. Но, как видим, “гениального плана Сталина” по разгрому Деникина не было. Однако суждения Сталина в стратегических и оперативных вопросах, изложенные в “записке”, весьма и весьма компетентны и убедительно показывают возросший уровень военной грамотности Сталина. Вот полный текст этой “записки”:

Товарищ Ленин!

Месяца два назад Главком принципиально не возражал против удара с запада на восток через Донской бассейн как основного. Если он все же не пошел на такой удар, то потому, что ссылался на “наследство”, полученное в результате отступления южных войск летом, то есть на стихийно создавшуюся группировку войск в районе нынешнего Юго-Восточного фронта, перестройка которой (группировки) повела бы к большой трате времени, к выгоде Деникина. Только поэтому я не возражал против официально принятого направления удара. Но теперь обстановка и связанная с ней группировка сил изменилась в основе: VIII армия (основная на бывшем Южном фронте) передвинулась в район Южфрон-та и смотрит прямо на Донецкий бассейн; конкорпус Буденного (другая основная сила) передвинулся в район Южфрон-та; прибавилась новая сила — латдивизия, которая через месяц, обновившись, вновь представит грозную для Деникина силу.

Вы видите, что старой группировки (“наследство”) не стало. Что же заставляет Главкома (Ставку) отстаивать старый план? Очевидно, одно лишь упорство, если угодно — фракционность, самая тупая и самая опасная для Республики фракционность, культивируемая в Главкоме “стратегическим” петушком Гусевым. На днях Главком дал Шорину директиву о наступлении с района Царицына на Новороссийск через донские степи по пинии, по которой, может быть, и удобно летать нашим авиаторам, но уж невозможно будет бродить нашей пехоте и артиллерии. Нечего и доказывать, что этот сумасбродный (предлагаемый) поход в среде, враждебной нам, в условиях абсолютного бездорожья — грозит нам полным крахом. Не трудно понять, что этот поход на казачьи станицы, как это показала недавняя практика, может лишь сплотить казаков против нас вокруг Деникина для защиты станиц, может лишь выставить Деникина спасителем Дона, может лишь создать армию казаков для Деникина, то есть лишь усилить Деникина.

Именно поэтому необходимо теперь же, не теряя времени, изменить уже отмененный практикой старый план, заменив его планом основного удара из района Воронежа через Харьков — Донецкий бассейн на Ростов. Во-первых, здесь мы будем иметь среду не враждебную, наоборот — симпатизирующую нам, что облегчит наше продвижение. Во-вторых, мы получаем важнейшую железнодорожную сеть (донецкую) и основную артерию, питающую армию Деникина, — линию Воронеж — Ростов (без этой линии казачье войско лишается на зиму снабжения, ибо река Дон, по которой снабжается донская армия, замерзнет, а Восточно-донецкая дорога Лихая — Царицын будет отрезана). В-третьих, с этим продвижением мы рассекаем армию Деникина на две части, из коих добровольческую оставляем на съедение Махно, а казачьи армии ставим под угрозу захода им в тыл. В-четвертых, мы получаем возможность поссорить казаков с Деникиным, который (Деникин) в случае нашего успешного продвижения постарается передвинуть казачьи части на запад, на что большинство казаков не пойдет, если, конечно, к тому времени поставим перед казаками вопрос о мире, о переговорах насчет мира и пр. В-пятых, мы получаем уголь, а Деникин остается без угля.

С принятием этого плана нельзя медлить, так как главкомов-ский план переброски и распределения полков грозит превратить наши последние успехи на Южном фронте в ничто. Я уже не говорю о том, что последнее решение ЦК и правительства — “Все для Южного фронта” — игнорируется Ставкой и фактически уже отменено ею.

Короче: старый, уже отмененный жизнью план ни в коем случае не следует гальванизировать, — это опасно для Республики, это наверняка облегчит положение Деникина. Его надо заменить другим планом. Обстоятельства и условия не только назрели для этого, но и повелительно диктуют такую замену. Тогда и распределение полков пойдет по-новому.

Без этого моя работа на Южном фронте становится бессмысленной, преступной, ненужной, что дает мне право или, вернее, обязывает меня уйти куда угодно, хоть к черту, только не оставаться на Южном фронте.

Ваш Сталин

Серпухов, 15 октября 1919 г.

Как видим, суждения Сталина грамотны, убедительны и полезны. Наверное, он их высказывал при разработке плана разгрома Деникина командованием и штабом Южного фронта. Но нельзя принимать этот документ за самостоятельный “гениальный план”, он и по дате написания — 15 октября — отражает события постфактум к этому дню войска Южного фронта уже неделю осуществляли предлагаемый в “записке” новый вариант наступления.

Ну а поскольку мы не хотим ни приукрашивать, ни чернить Сталина, коротко подведем итог: Сталин сыграл значительную роль в разгроме деникинской армии, проявил себя как политик и организатор, грамотно разбирающийся в стратегических вопросах. Он получил новый весомый опыт в проведении крупнейших армейских и фронтовых операций, в практическом руководстве боевыми действиями войсковых объединений в сложных условиях превосходства противника и очень неполного обеспечения своих войск. Сталин действительно участвовал в разработке нового, более рационального плана и успешно осуществил его вместе с другими руководителями Южного фронта.

Советско-польская война 1920 года

Деникин разгромлен, его войска понесли большие потери в боях и еще большие от разложения и дезертирства. Часть его военных сил отходила в Крым, где вливалась в армию барона Врангеля. 4 апреля 1920 года Деникин ушел в отставку, Главнокомандующим белой армии стал Врангель. При штабе были представители командования Англии, Франции, США, Японии. Антанта не отказалась от намерения уничтожить революционную республику, которая, как казалось, дестабилизировала капиталистический мир и грозила зажечь вселенский пожар: “Мы на гибель всем буржуям мировой пожар раздуем!” Об этом не только пели, но почти все выступления коммунистов заканчивались призывом: “Да здравствует мировая революция!” Ленин в речи на VI Всероссийском Чрезвычайном съезде сказал: “... мы подходим к последней, решительной битве, не за русскую, а международную социалистическую революцию!”

Троцкий писал: “Что война... закончится рабочей революцией в Польше, в этом не может быть никакого сомнения, но в то же время нет никаких оснований полагать, что война начнется с такой революции...” То есть надо было начинать войну против Польши, чтобы там началась и победила рабочая революция. Замысел рассчитывался более глобально:

Польша представлялась Троцкому запалом революции во всей Европе. В Германии, Австро-Венгрии, Франции уже вовсю разгоралось пролетарское движение.

Летом 1920 года, потерпев поражение на Украине и в Белоруссии, польские войска отходили на запад. 20 июля Главком Каменев и председатель Реввоенсовета Троцкий дали указание начать наступление на Варшаву по сходящимся направлениям — Западному фронту, которым командовал Тухачевский и Юго-Западному под командованием Егорова, где членом Военного совета был Сталин.

Выполняя эту директиву, Юго-Западный фронт перешел в наступление, освободил Киев и вышел к Львову.

Западный фронт Тухачевского достиг подступов к Варшаве, но дальше произошла катастрофа.

Оппоненты Сталина пишут об этом очень пространно и доказывают, что Сталин был главным виновником поражения в том периоде советско-польской войны.

Вот цитата из книги Троцкого “Сталин”:

“К решающему моменту операционная линия Юго-Западного фронта разошлась с операционной линией главного Западного фронта под прямым углом. В то же время, как фронт Тухачевского приближался к Варшаве, Юго-Западный фронт, в состав которого входил Сталин, двигался на Лемберг. Сталин вел свою собственную войну, он хотел во что бы то ни стало войти во Львов, в то время как Смилга и Тухачевский войдут в Варшаву. Когда предстоящий контрудар под Варшавой окончательно выяснился, главное командование приказало Егорову, командующему Юго-Западным фронтом: круто переменить направление, чтобы ударить во фланг польских войск под Варшавой и поддержать Тухачевского с фланга. Но Юго-Западное командование, поощряемое Сталиным, продолжало двигаться на запад: разве не более важно самим завладеть Львовом, чем “другим” взять Варшаву? В течение трех или четырех дней ставка не могла добиться исполнения приказа. Только в результате повторных приказов и угроз Юго-Западное командование переменило направление. Но несколько дней запоздания сыграли роковую роль”.

Кто же прав? Чтобы установить истину, придется нам самим восстановить обстановку и ход событий, для чего вернемся к началу советско-польской войны.

Польша осталась последним плацдармом для очередной интервенции Антанты. В качестве вознаграждения польским шовинистам были обещаны обширные советские территории, что отвечало их извечному стремлению создать “великую Польшу от моря до моря”. С конца 1919 года Антанта начала подготовку польской армии к большому наступлению на Советскую страну.

Помощь Антанты позволила польскому правительству создать к весне 1920 года армию численностью 738 тысяч человек. Боевой подготовкой польской армии занимались французские инструкторы. План польского наступления на Россию разрабатывался по указаниям французского маршала Фоша и под непосредственным руководством главы французской миссии в Варшаве генерала Анри. 25 апреля польские войска, обладавшие пятикратным превосходством против советских войск на Юго-Западном фронте, начали наступление вместе с петлюровцами. 26 апреля они захватили Житомир и Коростень, 6 мая — Киев и вышли на левый берег Днепра. Однако разбить 12-ю армию противнику не удалось. В середине мая фронт стабилизировался на линии южнее Киева — Ямполь.

24 апреля Красная Армия перешла в контрнаступление, провела несколько успешных операций, освободила Украину и Белоруссию и вступила на польскую территорию.

Вот на этом наступательном подъеме и было решено провести Варшавскую операцию, разгромить польскую армию и “принести на штыках революцию в Европу”.

Даже не будучи стратегами, читатели без труда увидят, что после затяжных боев (Киевская, Новгород-Волынская, Ро-венская и другие операции) Красная Армия понесла большие потери, силы многих частей иссякли, тылы растянулись на огромные пространства, продовольствие и боеприпасы закончились. За короткое время восстановить все это было невозможно.

В общем, реальных сил для осуществления Варшавской операции не хватало. “Классовый фактор”, “пролетарская солидарность” не сработали, польские пролетарии взялись за оружие и — пошли бить “русских захватчиков”. Операция была обречена на провал из-за неправильной оценки обстановки и сил противника Троцким, Каменевым и Тухачевским.

Председатель Реввоенсовета Троцкий, желая увенчать лаврами будущего победителя, своего выдвиженца Тухачевского (да и свои собственные заслуги были бы очевидны!), убедил Ленина и Главнокомандующего Каменева в необходимости ликвидировать Юго-Западный фронт (Егоров, Сталин) и передать его войска Западному (Тухачевский), чтобы он самостоятельно завершил разгром польской армии. Без труда проглядывается желание Троцкого избавиться от Сталина, с которым у него постоянные конфликты, лишить его заслуг, которые возникнут в результате победы в советско-польской войне и продвижении революции на Запад.

2 августа 1920 года Политбюро ЦК РКП(б) приняло решение объединить все армии, действовавшие против Польши, в составе Западного фронта (командующий М. Тухачевский). Одновременно было решено создать самостоятельный Южный фронт. Сталину было предложено сформировать РВС нового фронта, о чем Ленин сообщил ему телеграммой:

“Спешно. Шифром. Сталину. Только что провели в Политбюро разделение фронтов, чтобы Вы исключительно занялись Врангелем. В связи с восстаниями, особенно на Кубани, а затем в Сибири, опасность Врангеля становится громадной, а внутри Цека растет стремление тотчас заключить мир с буржуазной Польшей. Я Вас прошу очень внимательно обсудить положение с Врангелем и дать Ваше заключение”.

Одновременно Главком С. С. Каменев, на основании директивы ЦК, предложил передать Первую конную армию и 12-ю армию Юго-Западного фронта в распоряжение командования Западного фронта, чтобы укрепить войска Тухачевского на главном Варшавском направлении.

Не трудно понять состояние Сталина: вот-вот будет взят Львов, так много вложено сил в почти достигнутую победу, и вдруг все насмарку. Сталин, минуя служебные инстанции — Главкома Каменева и Председателя Реввоенсовета Троцкого, обращается прямо к Ленину. В его телеграмме видна обида за то, что не оценены заслуги не только его, Сталина, но и всего фронта, дело до конца не доведено, а уже идет разговор о мире с Польшей. “Вашу записку о разделении фронтов получил, не следовало бы Политбюро заниматься пустяками. Я могу работать на фронте максимум еще две недели, нужен отдых, поищите заместителя. Обещаниям Главкома не верю ни на минуту, он своими обещаниями только подводит. Что касается настроения ЦК в пользу мира с Польшей, нельзя не заметить, что наша дипломатия иногда очень удачно срывает результаты наших военных успехов”.

Ленин не стал отговаривать Сталина от возможной его замены и просил подобрать заместителя. А Каменев и Троцкий подтвердили свое прежнее решение: “Западный фронт приступает к нанесению решительного удара для разгрома противника и овладения варшавским районом. Ввиду этого теперь же приходится временно отказаться от немедленного овладения на вашем фронте львовским районом”.

Но Сталин и Егоров не вняли и этому приказу. Напротив, они отдали приказ Первой конной армии “в самый кратчайший срок мощным ударом уничтожить противника на правом берегу Буга, форсировать реку и на плечах бегущих остатков 3-й и 6-й польских армий захватить город Львов”.

Выполнить этот приказ Первая конная не смогла.

А Западный фронт Тухачевского к этому времени полностью израсходовал все свои силы, иссякли боеприпасы и продовольствие, тылы отстали, фронт растянулся и представлял собой нечто рыхлое и плохо управляемое.

Польское командование, напротив, сжало как пружину свои отступающие части. Антанта помогла им вооружением и техникой. Была проведена дополнительная мобилизация, она дала пополнение. В стране была развернута широкая и энергичная шовинистская пропаганда — защита от “русских поработителей” затмила классовые и пролетарские идеи.

Контрудар польских армий был настолько силен, что фронт Тухачевского буквально развалился. Опрокинутые войска спасались бегством, две армии отошли в Пруссию, где были интернированы.

Анализируя источники неудачи, В. И. Ленин говорил, что “когда мы подошли к Варшаве, наши войска оказались настолько измученными, что у них не хватало сил одерживать победу дальше, а польские войска, поддержанные патриотическим подъемом в Варшаве, чувствуя себя в своей стране, нашли поддержку, нашли новую возможность идти вперед. Оказалось, что война дала возможность дойти почти до полного разгрома Польши, но в решительный момент у нас не хватило сил”.

Одной из причин поражения Западного фронта Троцкий и Тухачевский считали невыполнение Егоровым и Сталиным приказа о передаче Первой конной и 12-й армий для удара во фланг польским частям, теснившим войска Тухачевского, но справедливости ради следует напомнить, что Первая конная армия находилась в 300 километрах от уже отступающих частей Западного фронта и не могла успеть им на выручку, к тому же и сами конники увязли в безуспешных боях под Львовом.

Ссылки Сталина на усталость и нездоровье были обоснованны, нервное напряжение в боях сочеталось с предельным физическим переутомлением: Юго-Западный фронт был развернут на огромной территории и фактически состоял из двух фронтов — один против Польши, второй на юге, против Врангеля. Сталин буквально разрывался между этими двумя фронтами.

В дни поражения фронта Тухачевского армия Врангеля, выйдя из Крыма, уже овладела большой территорией и готовилась к захвату Донбасса и соединению с восставшими казаками на Дону и Кубани.

Сталин уделял большое внимание Крымскому фронту. Он неоднократно выезжал на ответственные участки врангелев-ского фронта и проводил там работу. С 24 июня по 3 июля он находился в Синельникове. С 7 по 11 июля — в Москве, на совещании с Главкомом, начальником полевого штаба у заместителя председателя Реввоенсовета республики по вопросу о переброске подкреплений на Крымский участок Юго-Западного фронта. 14 июля он выезжает на станцию Волнова-ху, расположенную на левом фланге Крымского фронта. Через день (16 июля) посещает Мариуполь, где знакомится с состоянием Азовского флота. Два раза — 19 и 31 июля — Сталин выезжает на станцию Лозовая, где шли тяжелые бои. С 9 по 14 августа совершает поездку по Крымскому участку Юго-Западного фронта.

Обратите внимание на даты — они совпадают с днями напряженных боев на Западе, и еще представьте, какие большие расстояния приходилось преодолевать Сталину за короткое время (а самолетами тогда не летали).

Одним из очень важных дел, осуществленных во время этих поездок, было создание Второй конной армии, которая сыграла большую роль в дальнейших боях. Заслуга в этом Сталина очевидна.

Сталин отстоял командующего Юго-Западным фронтом Егорова, которого Троцкий намеревался заменить своим ставленником.

“Москва, ЦК РКП, Троцкому.

Решительно возражаю против замены Егорова Уборевичем, который еще не созрел для такого поста, или Корком, который как комфронта не подходит. Крым проморгали Егоров и Главком вместе, ибо Главком был в Харькове за две недели до наступления Врангеля и уехал в Москву, не заметив разложения Крымармии. Если уж так необходимо наказать кого-либо, нужно наказать обоих. Я считаю, что лучшего, чем Егоров, нам сейчас не найти. Следовало бы заменить Главкома, который мечется между крайним оптимизмом и крайним пессимизмом, путается в ногах и путает комфронта, не умея дать ничего положительного.

Сталин”. 14 июня 1920 г.

Как видим, авторитет Сталина в те дни был достаточно высок, он считает возможным высказать свое предложение даже о замене Главкома.

После катастрофы у Тухачевского на Западном фронте Сталин получил из Секретариата ЦК телеграмму:

“Трения между Вами и Главкомом дошли до того, что... необходимо выяснение путем совместного обсуждения при личном свидании, поэтому просим возможно скорее приехать в Москву”.

17 августа Сталин выехал в Москву. Беседы в ЦК, видимо, были для него неблагоприятны, и он подал просьбу об освобождении от военной работы.

На этот раз Ленин не поддержал Сталина, на IX партийной конференции он взял под защиту действия Главкома и Троцкого, а поведение Сталина осудил.

Но неприятный эпизод на польском фронте не поколебал авторитета Сталина. Ленин продолжал высоко ценить его энергию и твердость. Приведу только несколько документов.

Телеграмма И. В. Сталину в Баку 29 октября 1920 года: “...Антанта пойдет в Баку. Обдумайте и приготовьте спешно меры по укреплению подступов к Баку с суши и с моря, подвоза тяжелой артиллерии и прочее. Сообщите Ваше мнение”.

Телеграмма Сталину в Баку 13 ноября 1920 года: “Как идет борьба с бандами?.. Считаете ли возможным мирное улаживание отношений с Грузией и Арменией и на какой основе?.. Ведутся ли вполне серьезно работы по укреплению подходов к Баку? Прошу также сообщить о Турции и Персии”.

Сталин сообщал Ленину об успешной борьбе с контрреволюцией, о происках грузинских меньшевиков и армянских дашнаков, просил подкреплений. В ноябре он говорит с Лениным по прямому проводу, дает ему ответы на вопросы о положении в Закавказье, Персии, Турции, об активности англичан, зарившихся на нефтяные богатства Азербайджана, снова просит подкреплений. Вот какую записку направил Ленин Троцкому относительно этой просьбы: “т. Троцкий! Распорядитесь, пожалуйста, тотчас усилить и ускорить переброску...” Сталину же он советует немедленно внести конкретные предложения для рассмотрения в Политбюро, ускорить приезд в Москву.

Готовится чистка учреждений, как московских, так и местных, Ленин дает указание: “решим это после приезда Сталина”.

Из письма Ленина Молотову 1 сентября 1921 года: “Надо все эти вопросы... быстро решить в Политбюро... Надеюсь, вы втроем (Молотов + Каменев + Сталин) сойдетесь и решите”. Надо подготовить постановление VIII Всероссийского съезда Советов “О советском правительстве”.

Ленин высоко ценил Сталина как хорошего работника и единомышленника, заботился о нем, беспокоился даже о его личных нуждах.

Телеграмма Г. К. Орджоникидзе в Тифлис, 4 июля 1921 года:

“Удивлен, что Вы отрываете Сталина от отдыха. Сталину надо бы еще отдохнуть не меньше 4 или 6 недель...”

Телеграмма Г. К. Орджоникидзе, 17 июля 1921 года: “Первое: прошу сообщить как здоровье Сталина и заключение врачей об этом”.

Телеграмма А. С. Енукидзе в ноябре 1921 года: “т. Енукидзе! Нельзя ли ускорить освобождение квартиры, намеченной Сталину?..”

А. С. Енукидзе, 13 февраля 1922 года: “... квартира Сталина. Когда же? Вот волокита!”...

Подведем итог участия Сталина в гражданской войне. Без всякой натяжки и преувеличения его заслуг отметим: во многих крупных операциях он правильно оценивал обстановку, решительно влияя на ход боевых действий, которые завершались успешно.

Что касается преувеличений или желания опорочить деятельность Сталина в годы гражданской войны, то эти инсинуации оставим на совести других авторов, а с течением времени, как это часто бывало и раньше, ветер истории отсеет зерна от плевел.

Сталин — наследник Ленина

30 декабря 1922 года Ленин, несмотря на запрет врачей, начал диктовать дежурному секретарю заметки “К вопросу о национальностях или об “автономизации”.

В дальнейшем урывками диктовал он свое выступление на предстоявшем весной 1923 года XII съезде партии. Все это впоследствии было объединено под названием “Письмо к съезду”. Поскольку в этих заметках Ленин высказывал оценки ближайших соратников и размышлял о том, кто бы мог его заменить, заметки назвали “Завещанием”.

Ленин особенно точно и глубоко оценил Сталина как личность, когда встал вопрос о замене руководителя партии и государства. Покушение на Ленина, его болезнь вынудили подумать о преемнике.

Почему Ленин, выбирая кандидата на пост Генсека ЦК, остановился на кандидатуре Сталина?

Прежде всего следует отметить, что к 1922 году его ближайшими соратниками были члены Политбюро ЦК: Троцкий, Зиновьев, Каменев, Сталин. Они проявили максимум энергии и способностей в первые дни советской власти, в годы гражданской войны и в наступивший послевоенный период.

Из членов Политбюро на первый план в качестве преемника Ленина выходил Троцкий. Он занимал пост председателя Реввоенсовета республики, ведал военными вопросами на протяжении всей гражданской войны, в партии имел ореол выдающегося революционера, “красного Наполеона”, а в армии у него было много своих соратников и выдвиженцев.

Но Ленин хорошо знал всю предреволюционную деятельность меньшевика-центриста Троцкого, лавирующего между большевиками и их противниками. И к тому же имеющего свою очень амбициозную линию.

Ленин писал о Троцком, что “он, пожалуй, самый способный человек в настоящем ЦК, но чрезмерно хватающий самоуверенностью и чрезмерным увлечением чисто административной стороной дела”.

Между тем Троцкий открыто рвался к власти. Поэтому, несмотря на его высокую активность и большие способности, умение показать себя и блеснуть звонкими фразами, Ленин не мог рекомендовать Троцкого в качестве своего преемника. Да и личные отношения между Троцким и Лениным никогда не были близкими и товарищескими. Об этом говорит такой факт: когда Ленин умер, Троцкий находился в Сухуми на отдыхе. Несмотря на то, что похороны Ленина состоялись 27 января, т. е. через 5 дней после смерти, Троцкий так и не приехал в Москву, чтобы отдать последние почести вождю партии. Ничего, кроме своей неприязни к Ленину, он этим не показал.

У Троцкого не было товарищеских отношений и со Сталиным. Эти два человека неоднократно сталкивались между собой, вместо совместной работы ставили вопрос о невмешательстве в дела друг друга.

Когда на Восточном фронте возникла катастрофическая ситуация со сдачей Перми, наводить порядок туда поехали Сталин и Дзержинский, а Троцкий, ответственный за провал на фронте, был отстранен. Когда осложнилась обстановка на Южном фронте в борьбе с Деникиным, туда был направлен Сталин и другие члены ЦК, и опять поставлен вопрос о том, чтобы Троцкий, как председатель РВС республики не вмешивался в дела Южного фронта.

По всему видно, что Сталин и Троцкий не терпели друг друга. Скрытая борьба между ними шла постоянно, но Лениным смягчалась, порой подавлялась и поэтому не получала крайнего обострения. Ленин не случайно писал: “...думаю, что основным в вопросе устойчивости с этой точки зрения (соображений чисто личного свойства) являются такие члены ЦК, как Сталин и Троцкий. Отношения между ними, по-моему, составляют большую половину опасности того раскола, который мог бы быть избегнут и избежанию которого, по моему мнению, должно служить, между прочим, увеличение числа членов ЦК от 50 до 100 человек...”

Наиболее близким к Ленину по своей революционной деятельности был Зиновьев. Об этом говорил и сам Ленин. Но когда Зиновьев вместе с Каменевым выдал буржуазии подготовку вооруженного восстания в 1917 году, Ленин прямо заявил, что товарищами их больше не считает.

Зиновьев, так же как и Троцкий, претендовал на роль вождя партии. До революции ставил себя рядом, наравне с Лениным, а когда в 1919 году был избран председателем Исполкома Коминтерна, то неоднократно пытался показать себя вождем в мировом масштабе. Давал Ленину разные поручения Исполкома Коминтерна и подчеркивал свою независимость, противопоставляя себя партии.

Что касается Каменева, то Ленин считал, что и этот претендент, несмотря на свои незаурядные способности и организаторский талант, на высший пост в партии не подходит. В острый момент борьбы может поступиться своими принципами, заколебаться и стать штрейкбрехером. “Октябрьский эпизод Зиновьева и Каменева, — писал Ленин, — конечно, не является случайностью”.

После революции Каменев снова вошел в доверие, Ленин в последние годы своей работы поручал ему ряд ответственных заданий. Однако это был человек, однажды уже запятнавший себя, поэтому Ленин не мог доверить ему продолжить свое дело.

Таким образом, среди членов Политбюро не было человека, кроме Сталина, на которого Ленин мог бы положиться и передать ему роль вождя партии. Были молодые члены ЦК партии, выделявшиеся своими способностями и энергией, но их Ленин не рассматривал как своих преемников, оставляя для них эту возможность в будущем. В “Письме к съезду” он продиктовал:

“Из молодых членов ЦК хочу сказать несколько слов о Бухарине и Пятакове. Это, по-моему, самые выдающиеся силы (из самых молодых сил), и относительно их надо иметь в виду следующее: Бухарин ценнейший и крупнейший теоретик партии, он также законно считается любимцем всей партии, но его теоретические воззрения с очень большими сомнениями могут быть отнесены к вполне марксистским, ибо в нем есть нечто схоластическое (он никогда не учился и, думаю, никогда не понимал диалектики).

Затем Пятаков — человек, несомненно, выдающихся способностей, но слишком увлекающийся администраторством и администраторской стороной дела, чтобы на него можно было положиться в серьезном политическом вопросе.

Конечно, и то и другое замечание делаются мной лишь для настоящего времени в предположении, что эти выдающиеся и преданные работники не найдут случая пополнить свои знания и изменить своей “односторонности”...

Такие суждения, возможно, объяснялись довольно узким составом членов ЦК (всего полтора десятка), которые окружали Ленина. Малочисленность ЦК являлась одной из слабых сторон тогдашнего партийного руководства. Несколько позже Ленин отмечал эту слабость, даже предлагал увеличить состав ЦК до 100 человек, а ЦКК — до нескольких сотен, но это было уже в 1922 году, когда Ленин был прикован к постели и не мог оказать должного влияния на подбор и расстановку кадров.

Ленин стремился обеспечить преемственность своего дела и незыблемость революционных идей коммунизма, оградить свое учение от извращений и ревизии. А прямая угроза этому исходила, прежде всего, со стороны Троцкого и не далеко отставших от него Каменева, Зиновьева, Бухарина.

На роль преемника более других подходил Сталин, который никогда не выступал со своими теориями, соблюдал верность идеям Ленина, твердо следовал за ним и, если допускал ошибки, то быстро исправлял, не усугубляя их. Можно было надеяться, что он не свернет с революционного ленинского пути.

В лице Сталина Ленин видел человека, который может постоять за себя и не уступит ни Троцкому, ни Зиновьеву и Каменеву в борьбе за власть. Ленин считал Сталина “вернейшим и деятельнейшим революционером”, смелым и решительным человеком. Сталин обладал природным умом, хорошей памятью и твердой волей, организаторским талантом и большой энергией. Но...

22 декабря произошла ссора Крупской со Сталиным. Сталин был ответственным, по поручению Политбюро, за соблюдение режима лечения Ленина. Обнаружив, что Крупская, вопреки запрещению врачей, позволяет Ленину диктовать, Сталин сделал ей замечание. Она ответила ему довольно резко. Сталин напомнил, что она не только жена, но и коммунист, за нарушение дисциплины ее могут привлечь к ответственности в Контрольной комиссии.

По рассказу сестры Ленина Марии Ильиничны, Крупская так обиделась на Сталина, что дома впала в истерику, “рыдала, каталась по полу”.

На следующий день Крупская написала письмо Каменеву:

“Лев Борисович, по поводу коротенького письма, написанного мною под диктовку Влад. Ильича с разрешения врачей. Сталин позволил себе вчера по отношению ко мне грубейшую выходку. Я в партии не один день. За все 30 лет я не слышала ни от одного товарища ни одного грубого слова, интересы партии и Ильича мне не менее дороги, чем Сталину. Сейчас мне нужен максимум самообладания. О чем можно и о чем нельзя говорить с Ильичем, я знаю лучше всякого врача, так как знаю, что его волнует, что нет, и, во всяком случае, лучше Сталина. Я обращаюсь к Вам и к Григорию (Зиновьеву), как более близким товарищам В. И. и прошу оградить меня от грубого вмешательства в личную жизнь, недостойной брани и уфоз. В единогласном решении Контрольной комиссии, которой позволяет себе грозить Сталин, я не сомневаюсь, но у меня нет ни сил, ни времени, которые я могла бы тратить на эту глупую склоку. Я тоже живая, и нервы напряжены у меня до крайности”.

5 марта Крупская рассказала Ленину о размолвке со Сталиным.

Ленин тут же продиктовал письмо с грифом “строго секретно”, в копиях Каменеву и Зиновьеву.

“Уважаемый т. Сталин!

Вы имели грубость позвать жену к телефону и обругать ее. Хотя она Вам и выразила согласие забыть сказанное, но, тем не менее, этот факт стал известен через нее же Зиновьеву и Каменеву. Я не намерен забывать так легко то, что против меня сделано, а нечего и говорить, что сделанное против жены я считаю сделанным против меня. Поэтому прошу Вас взвесить, согласны ли Вы взять сказанное назад и извиниться, или предпочитаете порвать между нами отношения.

С уважением, Ленин”.

За два месяца после инцидента у Крупской, наверное, утихла обида, и она, опасаясь разрыва Ленина со Сталиным, попросила секретаря Володичеву не отправлять это письмо адресату. Но секретарь не захотела нарушать просьбу Ленина и отправила письмо Сталину.

Сталин еще 1 февраля 1923 года обратился к Политбюро с просьбой освободить его от полномочий “по наблюдению за исполнением режима, установленного врачами для т. Ленина”. Получив грозное послание Ильича, Сталин 7 марта продиктовал ответ. Он объяснял, что произошло недоразумение, что, если нужно, может взять назад сказанные слова, но не понимает, “в чем тут дело, где моя вина и чего, собственно, от меня хотят”.

Ленин не прочитал ответа Сталина, было не до того, болезнь обострилась. Она дошла до такой степени, что Владимир Ильич просил, чтобы прекратили его невыносимые страдания и дали ему цианистый калий.

23 марта 1923 года Сталин написал обращение в Политбюро:

“Строго секретно. Членам Пол. Бюро

В субботу 17 марта т. Ульянова (Н. К.) сообщила мне в порядке архиконспиративном “просьбу Вл. Ильича Сталину” о том, чтобы я, Сталин, взял на себя обязанность достать и передать Вл. Ильичу порцию цианистого калия. В беседе со мной Н. К. говорила, между прочим, что Вл. Ильич “переживает неимоверные страдания”, что “дальше жить так немыслимо”, и упорно настаивала “не отказывать Ильичу в его просьбе”. Ввиду особой настойчивости Н. К. и ввиду того, что В. Ильич требовал моего согласия (В. И. дважды вызывал к себе Н. К. во время беседы со мной и с волнением требовал “согласия Сталина”), я не счел возможным ответить отказом, заявив: “Прошу В. Ильича успокоиться и верить, что, когда нужно будет, я без колебаний исполню его требование”. В. Ильич действительно успокоился.

Должен, однако, заявить, что у меня не хватит сил выполнить просьбу В. Ильича, и вынужден отказаться от этой миссии, как бы она ни была гуманна и необходима, о чем довожу до сведения членов П. Бюро ЦК.

И. Сталин”. 21 марта 1923 г.

Ниже приводится реакция членов Политбюро на записку:

“Читал. Полагаю, что “нерешительность” Сталина — правильна. Следовало бы в строгом составе членов Пол. Бюро обменяться мнениями. Без секретарей (технич.).

Томский. Читал: Г. Зиновьев. Молотов. Читал: Н. Бухарин. Троцкий. Л. Каменев”.

По-видимому, в этот же день Сталин пишет:

“Строго секретно. Зин., Каменеву.

Только что вызывала Надежда Константиновна и сообщила в секретном порядке, что Ильич в “ужасном” состоянии и требует цианистого калия, обязательно. Сообщила, что пробовала дать калий, но “не хватило выдержки”, ввиду чего требует “поддержки Сталина”.

Сталин”.

“Нельзя этого никак. Ферстер дает надежды — как же можно? Да если бы и не было этого! Нельзя, нельзя, нельзя!

Г. Зиновьев. Л. Каменев”.

Ленин, как известно, скончался 24 января 1924 года. О причинах его смерти существуют официальные медицинские заключения.

Но Троцкий, еще раз подтвердив свою натуру авантюриста, ослепленный злобой к Сталину, в октябре 1940 года, исказив вышеописанный эпизод, написал статью в американский журнал “Лайф”, в которой заявлял, что Сталин “ускорил конец вождя”, намекая на отравление. Даже далеко не дружественный к СССР “Лайф” отказался печатать эту “утку” “за неимением неоспоримых фактов”. Отказались это печатать и другие солидные американские журналы. Но Троцкий все же опубликовал свой вымысел в малоизвестном журнальчике “Либерти” в августе 1940 года.

В угаре разоблачительства Троцкий передергивает факты, заявляя: “Замечательно, что об обращении к нему Ленина Сталин не предупредил ни Крупскую, ни сестру Ленина Марию. Обе они бодрствовали у изголовья больного. Если Ленин действительно обратился к Сталину и если он действительно хотел предупредить выполнение просьбы больного, то, прежде всего, предупредил бы жену и сестру. На самом деле обе они узнали об этом эпизоде только после смерти Ленина”. (Троцкий Л. Д. Сталин. Т. 2, с. 256—257).

Как мы видели, необычную просьбу Ленина Сталину передала именно Н. К. Крупская. Ложь Троцкого очевидна.

Сталин не только сделал все возможное для лечения Ленина, он и после кончины вождя приложил все силы для сохранения доброй памяти о нем. Именно Сталин предложил сберечь облик Ленина в том виде, в каком люди видели его в Мавзолее.

На узком заседании Политбюро, когда встал вопрос о захоронении Ленина, мнения разделились. Сталин был категорически против кремации.

— Нужно забальзамировать тело Ленина. Существуют на сей счет новейшие методы, таким образом, сохранить Ленина на многие годы. Это не противоречит и старым русским обычаям. Поместить его в специально оборудованный склеп.

Тут же стал горячо возражать Троцкий, так много сил приложивший к истреблению русской церкви и веры:

— Бальзамировать останки Ленина — это значит под коммунистическим флагом воскресить практику русской православной церкви поклонения мощам святых угодников!

— Делать из Ленина мумию — значит оскорблять его память, — поддержал Бухарин, — это противоречит его материалистическому мировоззрению.

Каменев предложил:

— Я думаю, если мы издадим собрание сочинений миллионными тиражами, это будет достойно закреплять о нем память. Я против бальзамирования, это отголосок поповства.

Конкретное решение не было принято, отложили до съезда.

26 января на II Всероссийском съезде Советов Сталин от имени партии дал широко известную клятву верности Ленину из семи заветов. Свою речь Сталин завершил словами:

“Вы видели за эти дни паломничество к гробу товарища Ленина десятков и сотен тысяч трудящихся. Через некоторое время вы увидите паломничество представителей миллионов трудящихся к могиле товарища Ленина. Можете не сомневаться в том, что за представителями миллионов потянутся потом представители десятков и сотен миллионов со всех концов света для того, чтобы засвидетельствовать, что Ленин был вождем не только русского пролетариата, не только европейских рабочих, не только колониального Востока, но и всего трудящегося мира”.

Съезд принял предложение Сталина — переименовать Петроград в Ленинград и соорудить для будущих потомков Мавзолей на Красной площади в Москве, поместив в нем Ленина, а также поставить памятники в столицах союзных республик, в Ленинграде и Ташкенте.

Незадолго до смерти Ленин увидел, что он, судя по всему, ошибся в оценке достоинств и недостатков Сталина. Сыграла пагубную роль Крупская своей размолвкой со Сталиным и жалобой на него Ленину. Под впечатлением этой жалобы Ленин написал “добавление к письму от 24 сентября 1922 года”, в котором предложил освободить Сталина от должности Генерального секретаря и назначить вместо него другого человека.

“Сталин слишком груб, и этот недостаток, вполне терпимый в среде и в общениях между ними, коммунистами, становится нетерпимым в должности генсека. Поэтому я предлагаю товарищам обдумать способ перемещения Сталина с этого места и назначить на его место другого человека, который во всех других отношениях отличается от товарища Сталина только одним перевесом — более терпим, более лоялен, более вежлив и более внимателен к товарищам, меньше капризности и т. д....”.

Предлагая заменить Сталина, Ленин не указал другого кандидата, и, когда полный текст “Письма к съезду” в мае 1924 года был доведен до делегатов XIII съезда партии, ленинское предложение не было принято.

Письмо обсуждалось по делегациям, а не на заседании. Делегаты съезда понимали, что главный вопрос состоял в том, чтобы не допустить к власти Троцкого, который еще при жизни Ленина объявил поход против ленинского ЦК, обвинив ленинскую гвардию в перерождении.

Кто мог противостоять Троцкому? Только человек с железной волей, непримиримым характером и верный ленинизму. В то время Сталин был именно таким. Другого такого человека в составе ЦК не было. Советы Ленина являлись священными для каждого члена партии, но делегаты съезда, учитывая обстановку в стране и в партии, оставили Сталина Генеральным секретарем.

После кончины Ленина, как он и предвидел, началась ожесточенная борьба внутри партии, между правыми и левыми. Главный удар оппозиционеры наносили по руководящей группе ЦК, возглавляемой Сталиным.

После XII и XIV съездов партии на пленумах ЦК Сталин дважды ставил вопрос об освобождении его от должности Генсека, но большинство членов ЦК с этим не соглашалось, и его вновь избирали Генсеком. Атакам троцкистов и зиновьевцев, рвавшимся к власти, нужно было противопоставить твердую волю Сталина.

Главный оппонент

(Начало биографии)

В дальнейшем повествовании придется уделить много внимания Троцкому, основному противнику Сталина в борьбе за власть. Поэтому как в начале книги я касался биографии Сталина, так теперь считаю необходимым рассказать вкратце о его главном оппоненте.

Лейба Давидович Бронштейн родился в 1879 году в семье земельного арендатора в деревне Яновка Херсонской губернии, на Украине. Получил среднее образование — учился в Одессе и Николаеве. Одаренный от природы юноша, с блестящей памятью и ораторскими способностями, мечтал стать литератором и поэтому искал сближения с богемствующей одесской средой. Ходил он в те годы в голубой блузе, модной соломенной шляпе и с тросточкой. Читать революционную литературу, рассуждать о свободе и народе тогда было модно, увлекался этим и Лева, за что, с группой других занимавшихся революционным делом, в январе 1898 года (в 17 лет) был арестован. Склонность к саморекламе и авантюризму проявилась уже тогда: Лева затеял свадьбу в Бутырской тюрьме, с религиозной процедурой и раввином. Женился он на Александре Соколовской, которая затем последовала с ним в ссылку. Там в течение шести лет она родила двоих детей. Однако Лева, с его широкой деятельной натурой, жить в ссылке не хотел, он сбежал — оставил жену, детей и уехал за границу.

Во Франции Лев Давидович сблизился с богачами-сионистами. Энергичный, умный, красноречивый, он очень понравился своими выступлениями в кругу закулисных политико-махеров, они сделали на него ставку.

Лева опять женился, теперь на дочери миллионера Животовского, который в компании с банкирами Варбургом, Шиффом финансировал революционное брожение в России.

Чтобы не быть голословным, приведу рассказ одного из самых близких единомышленников Троцкого в те годы и позже — Раковского:

“Я во всем этом лично принимал участие. Но я вам скажу еще больше. Знаете ли вы, кто финансировал Октябрьскую революцию? Ее финансировали “Они” (под “Они” Раковский имеет в виду лидеров сионизма. — В. К.}, в частности, через тех же самых банкиров, которые финансировали революцию в 1905 году, а именно Якова Шиффа и братьев Варбургов: это значит, через великое банковское созвездие, через один из пяти банков — членов Федерального Резерва — через банк “Кун, Леб и К°”, здесь же принимали участие и другие американские и европейские банкиры, как Гуггенгейм, Хенауэр, Брайтунг, Ашберг, “Ниа-Банкен” — это из Стокгольма. Я был там, в Стокгольме, и принимал участие в перемещении фондов. Пока не прибыл Троцкий, я был единственным человеком, который выступал посредником с революционной стороны...

...Как и почему возвышается неведомый Троцкий, одним взмахом приобретающий впасть более высокую, чем та, которую имели самые старые и влиятельные революционеры? Очень просто, он женится. Вместе с ним прибывает в Россию его жена — Седова. Знаете вы, кто она такая? Она дочь Животов-ского, объединенного с банкирами Варбургами, компаньонами и родственниками Якова Шиффа, то есть той финансовой группы, которая, как я говорил, финансировала также революцию 1905 года. Здесь причина, почему Троцкий одним махом становится во главе революционного списка. И тут же вы имеете ключ к его настоящей персональности”.

Финансовые покровители, как только получили информацию в 1905 году о назревшем революционном взрыве в России, запустили туда Троцкого и дали команду своей сионистской “пятой колонне” поддержать его и подчиняться ему.

Троцкий в книге “Моя жизнь” несколько иначе объясняет эту ситуацию:

“Я приехал в Россию в феврале 1905 года. Другие главари эмиграции вернулись лишь в октябре и ноябре. Среди русских товарищей не было ни одного, у кого бы я мог чему-нибудь поучиться. Напротив, мне пришлось самому взять на себя роль учителя... события 1905 года выявили во мне, как мне кажется... революционную интуицию, и на протяжении моей дальнейшей жизни я мог опираться на ее твердую помощь... Со всей ответственностью заявляю, что в анализе политического положения в целом и его революционных перспектив я не могу обвинить себя в каких-либо серьезных ошибках суждения”.

Как говорят шутники — такой человек не умрет от скромности. Но это слова самого Троцкого, и нет смысла опровергать его высокомерную самохарактеристику.

После поражения революции 1905 года, в которой Троцкий был председателем появившегося тогда Петроградского совета, он эмигрировал за границу. Здесь его покровители проанализировали создавшееся положение. “Они” пришли к выводу: продолжать поддержку Троцкого как руководителя революционного движения и всячески компрометировать его главного конкурента Ленина.

Троцкому организовали, для повышения его популярности, поездки и выступления по всей Европе, с целью привлечения сторонников из числа социалистов, меньшевиков, эсеров и всех левацки настроенных элементов. “Они” готовили своего вождя для будущей революции и щедро финансировали штаб и деятельность Троцкого.

Все выступления Троцкого, устные и печатные, до его возвращения в Россию проходили в полемике с Лениным в теоретических и практических вопросах, касающихся революционного движения. Лев Давидович постоянно затевал дискуссии, в которых всегда был против Ленина и большевиков.

Вот как писал Троцкий о Ленине в 1913 году: “Все здание ленинизма в настоящее время построено на лжи и фальсификации и несет в себе ядовитое начало собственного разложения”. “Ленин — профессиональный эксплуататор всякой отсталости в русском рабочем движении”.

В 1916 году шла война, и выступления Троцкого, как пораженца, являлись криминальными, поэтому его высылают из Франции — союзника России. “Хозяева” решили воспользоваться этим и показали своего “избранника” американским коллегам. Троцкий и там понравился, он начинает издавать газету “Новый мир”. На чьи деньги? Разумеется, на деньги своих соплеменников-банкиров.

Кстати, в Нью-Йорке оказался тогда и стал сотрудничать с Троцким еще один антиленинец — Бухарин. В Америке Троцкий и Бухарин работали до Февральской революции, свершившейся в России, после чего “Они” сразу же дали команду Троцкому немедленно направляться в Россию и брать руководство революцией в свои руки с целью реализации сионистских замыслов.

На пути произошел казус — Троцкого арестовали в Канаде. Немедленно “Они” предприняли меры, и Троцкий был освобожден по личной просьбе премьер-министра Временного правительства Керенского. Это убедительно показывает, что хозяевами последнего и первого были одни и те же люди.

В Петербурге Троцкий начинает создавать свою партию из прибывших с ним “эмигрантов” и различных левацких групп. Но вскоре, убедившись, что революционная ситуация под контролем большевиков, Лев Давидович забывает о своих многолетних разногласиях с Лениным и подает заявление о вступлении в РКП(б).

Ленин стремился объединить в единый фронт все партии и политические группы в борьбе за создание Советского правительства. Троцкого поддержали многочисленные единомышленники по взглядам (и по крови!), его не только приняли в партию, но даже ввели в ЦК!

Очень любопытно, предельно откровенно по этому поводу показание Раковского: “Троцкий имеет возможность “неприметным образом” оккупировать весь государственный аппарат. Что за странная слепота! Вот это-то и есть реальность в столь воспеваемой Октябрьской революции. Большевики взяли то, что “Они” им вручили”.

Ну а дальше энергичный, красноречивый, нахрапистый, самолюбивый, не останавливающийся ни перед чем Троцкий начал делать головокружительную карьеру (опять-таки при поддержке своих единокровных братьев — об этом нельзя забывать). Он быстро стал председателем Реввоенсовета, по сути верховным главнокомандующим всеми вооруженными силами республики. Не будем разбирать боевые действия фронтов в годы гражданской войны, были у Троцкого и победы и поражения. В целом молодая Советская республика выстояла, отбилась от многочисленных внешних и внутренних врагов, и в этом, несомненно, была заслуга и Льва Давидовича Троцкого.

Он был блестящий оратор, очевидцы свидетельствуют, что Троцкий своим сочным громким голосом, с великолепной дикцией, зажигательным темпераментом и неотразимой революционной логикой, буквально завораживал, гипнотизировал слушателей. И даже те, кто несколько минут назад были настроены против него, перевоплощались под влиянием его речи и готовы были идти за ним в огонь и воду.

“Свои” боготворили его, да и как не боготворить, когда он в порыве откровенности, в митинговом запале, выкрикивал такие слова в адрес царской России:

“Если мы выиграем революцию, раздавим Россию, то на погребальных обломках ее укрепим власть и станем такой силой, перед которой весь мир опустится на колени. Мы покажем, что такое настоящая власть. Путем террора, кровавых бань мы доведем до животного состояния... А пока наши юноши в кожаных куртках — сыновья часовых дел мастеров из Одессы и Орши, Гомеля и Винницы, — о, как великолепно, как восхитительно умеют они ненавидеть! С каким наслаждением они физически уничтожают русскую интеллигенцию — офицеров, инженеров, учителей, священников, генералов, агрономов, академиков, писателей!”

Не Якобсона ли имел в виду Троцкий, когда любовался, как лихо расстреливают офицеров “сынки часовых дел мастеров”? Именно Якобсон ни за что расстрелял бывшего блестящего офицера, гениального русского поэта Николая Гумилева. Якобсон приговорил Гумилева к смерти лично, являясь даже не судьей, а следователем. Он не установил за четыре коротких допроса никакой вины Гумилева, но написал: “Заключение: ...Считаю необходимым применить по отношению к гр. Гумилеву Николаю Станиславовичу (очень спешил Якобсон, даже отчество спутал: вместо Степановича сделал Станиславовичем. — В. К. ), как явному врагу народа и рабоче-крестьянской революции, высшую меру наказания — расстрел”.

И Гумилев был расстрелян.

Здесь я напомню традицию, которая сложилась во многих странах: после завершения эпохи царствования или ухода с политической арены крупной исторической личности через некоторое время начинают издаваться различные мемуары, воспоминания и даже разоблачения о недавно минувших событиях и людях. В этих книгах, теперь без опаски попасть в опалу или кому-то навредить, открываются тайны и ранее скрытые рычаги и пружины прошлых закулисных дел.

Обычно это довольно правдивые документы. Напоминаю об этом для того, чтобы без каких-то доказательств и аргументов привести несколько цитат из такой вот мемуарной книги.

Широко известный британский разведчик Брюс Локкарт, разоблаченный и высланный из России за организацию антисоветского заговора, в своей книге “Английский агент” пишет: “...английская разведка рассчитывала использовать в своих интересах разногласия между Троцким и Лениным”.

Локкарт установил с Троцким постоянную связь, он встречался с ним очень часто прямо в кабинете Троцкого (который был тогда наркомом иностранных дел) и получал от него “из первых рук информацию о положении в правительстве и его решениях по всем вопросам”. Локкарт откровенно пишет в своей книге о том, что “мечтал устроить с Троцким грандиозный путч”.

В марте 1918 года англо-французские разведчики вели подготовку высадки военного десанта в Мурманске. Руководил этой операцией английский военно-морской атташе Кроми.

План операции предполагал сосредоточить в Мурманске значительные силы белогвардейцев и перебросить туда Чехословацкий корпус. Этот корпус находился на Украине и должен был вывестись в Европу через Сибирь и Дальний Восток. В нем было 50 тысяч человек. Заговорщики хотели использовать чехов в своем восстании.

Для осуществления этого Локкарт обратился к Троцкому за помощью, и, по словам Локкарта, Троцкий “согласился послать Чешский корпус в Мурманск и Архангельск”. “Троцкий показал свою готовность работать с союзниками... он всегда предоставлял нам то, что мы хотели, всячески облегчал сотрудничество с союзниками в Мурманске”.

Все это грозило серьезными осложнениями для Советской республики. Чехословацкий корпус в тот период был уже подготовлен к антисоветскому мятежу и мог оказаться в непосредственной близости к Москве и Петрограду.

Ленин категорически запретил направлять Чехословацкий корпус в Мурманск и предотвратил тем самым осуществление замысла Троцкого и Локкарта.

Летом 1918 года чехословацкие офицеры и солдаты подняли мятеж при проезде через Сибирь и захватили ряд важнейших городов. Возвращаясь на запад, они овладели городами Урала и Среднего Поволжья, заняли Самару и Сызрань.

Все это могло произойти (так было и рассчитано) в Мурманске — недалеко от Петербурга, благодаря “помощи” Троцкого.

6 июля 1918 года эсером Блюмкиным был убит германский посол Мирбах (чтобы спровоцировать возобновление боевых действий с Германией). Это убийство стало началом мятежа левых эсеров. Они арестовали председателя ВЧК Дзержинского и готовились ворваться в Большой театр, где заседал V Всероссийский съезд Советов.

Однако Ленин опередил их и приказал арестовать всех левых эсеров, находившихся в Большом театре.

Заговор провалился. ВЧК арестовало многих. Но надо отметить некоторые детали: готовил мятеж Савинков на деньги Локкарта и Рейли, французского посла Нуланса, чешского националиста Масарика.

Любопытно мнение Троцкого о том, кто убил Мирбаха и начал тем самым крупную контрреволюционную акцию: “...он состоял членом моего секретариата и был лично связан со мной... Он был членом левоэсеровской оппозиции и участвовал в восстании против большевиков. Это он убил немецкого посла Мирбаха... Всегда, когда я нуждался в храбром человеке, Блюмкин был в моем распоряжении”.

Но и это был не тот заговор, о котором, как пишет Локкарт, он “мечтал с Троцким”.

Впоследствии эта затея получила название “Заговор послов”, его готовили Локкарт и Рейли. Кстати, Рейли (Розен-блюм) — одессит, сын ирландского моряка и одесской еврейки. Он был резидентом англичан, опытным разведчиком, владел семью языками. Именно Рейли разработал “план грандиозного путча”.

План был дерзок и реален, он предусматривал: 28 августа 1918 года, во время чрезвычайного заседания ЦК большевиков в Большом театре (откуда была известна точная дата? Это же решалось на Политбюро!), начальник охраны Кремля, подкупленный Рейли за два миллиона рублей, расставит латышских стрелков (соответственно проинструктированных) во всех дверях. По определенному сигналу эта “охрана” закроет все двери и направит оружие на участников заседания. Предполагалось: особый отряд во главе с Рейли врывается на сцену, арестовывает руководителей партии и убивает здесь же Ленина. Одновременно в городе начинают действовать подготовленные к этому 60 тысяч офицеров, а союзные войска и армия Юденича делают бросок на Петербург.

План был хорошо продуман, тщательно подготовлен. Учтен опыт неудачного мятежа эсеров в июне.

На этот раз Рейли, Локкарт и другие разведчики поработали усердно. У Рейли имелось удостоверение на имя сотрудника ВЧК. Он был вхож всюду. Его агенты работали в Кремле, в штабе Красной Армии, он имел полную необходимую информацию.

Но мятеж сорвался. Дзержинский перехитрил английских заговорщиков, они были арестованы. Состоялся суд, Локкарт и другие английские разведчики попали за решетку. Позднее их обменяли на большевиков, находившихся под арестом в Англии (в их числе был М. Литвинов — будущий советский нарком иностранных дел).

Локкарт очень обиделся на Троцкого. Вот его окончательная оценка Троцкого после провала заговорщических планов — все в той же книге “Английский агент”: “Троцкий был так же не способен равняться с Лениным, как блоха со слоном”.

Нужны ли к вышесказанному какие-то особые комментарии?

Не будем пока навешивать на Льва Давидовича и обидный ярлык предателя. Составим окончательное мнение о нем на основании самых надежных аргументов — по делам.

А многие дела в его бурной и многогранной политической деятельности, прямо скажем, не украшают. Взять хотя бы историю с Брестским миром.

В тяжелейшей для Советской России обстановке Ленин видел только один выход: чтобы спасти ее, надо заключить мир с Германией. Вопрос о мире обсуждался в ЦК неоднократно. Точку зрения Ленина тогда твердо поддерживали Зиновьев, Сокольников, Сталин, Артем (Сергеев). За революционную борьбу были Троцкий, Бухарин, Урицкий, апелли-руя при этом к мировой революции. Сталин, обосновывая необходимость подписания сепаратного мира, заявил, что “революционного движения на Западе нет, нет фактов, а есть только потенция, а с потенцией мы не можем считаться”. Он оказался прав, хотя Ленин от второй части его высказывания отмежевался.

Советская делегация во главе с Троцким выехала в Брест-Литовск, где находилась ставка германской армии генерала Гофмана. Троцкий имел указание ЦК и Ленина — подписать мир во что бы то ни стало. Но он не только отказался подписать перемирие, а стал демагогически пугать немцев и призывать пролетариат Европы к революции против своих правительств! Подписание мира Троцкий считал предательством мировой революции. Он выдвинул лозунг: “Ни мира, ни войны!”, объявил о демобилизации армии, чем открыл дорогу германской армии в глубь России, к Петрограду и на Украину.

Ленин назвал поступок “Иудушки Троцкого” безумием. Его вероломство обернулось стране огромными потерями: немцы перешли в наступление от Балтийского до Черного моря.

Ленин выехал в Брест-Литовск во главе делегации и был вынужден подписать унизительный Брестский мир, по которому немцам передавались Польша, Украина, Финляндия, Кавказ, огромные контрибуции золотом, нефтью, углем, хлебом и прочими природными богатствами.

А что же с Лейбой Бронштейном? Назовем его здесь подлинным именем, потому что в этом предательстве он открывается в своем подлинном обличий — как исполнитель указаний и единомышленник тех, кто скрывается под понятным местоимением “Они”.

Почему же Ленин, ЦК, партия не привлекли Троцкого к ответственности? Ленин, может быть в силу своей интеллигентности, не хотел проявить себя как мститель за многолетние оскорбления Троцкого до его вступления в партию.

Был у Троцкого еще один надежный спасательный круг — это кровное родство со многими единомышленниками, они дружно стали выступать в защиту Троцкого, опять-таки разглагольствуя о мировой революции. Сообщник по оппозиции Бухарин даже заявил: “В интересах мировой революции мы считаем целесообразным идти на возможные утраты Советской власти, становящейся теперь чисто формальной”.

Троцкого все же сняли с поста наркома иностранных дел. Он публично признал свою вину и обещал Ленину безоговорочное сотрудничество. В общем, выкрутился. Время было горячее, надо было остановить наступление немцев. И вроде бы для исправления ошибки Троцкого назначили наркомом по военным делам, председателем Революционного Совета.

Заслуги Троцкого как военного деятеля сильно преувеличены. Об этом очень заботились “Они”. Троцкого знал весь мир, он был персоной номер один в зарубежной прессе. Его именовали не иначе как “Красный Наполеон”. Только Троцкому приписывались победы, одержанные в боях Егоровым, Фрунзе, Ворошиловым, Буденным и другими красными полководцами.

Но объективности ради надо сказать — Лев Давидович был абсолютно штатский человек. Как он сам признавался: “Писатели, журналисты, художники всегда представляли для меня мир более привлекательный, мир, доступный только избранным”. Если бы не революция, наверное, он прожил бы жизнь в этом притягательном мире и добился бы немалых успехов, благодаря своей несомненной одаренности.

Но... Что предшествовало этому “но”, я коротко изложил. А дальше сменил Лева штатский костюм на длиннополую шинель, зеркально начищенные сапоги, повесил на ремень “маузер” и стал повелевать армиями. Сел в комфортабельный бронепоезд, окружил себя многочисленной охраной из “мальчиков в кожанках”, “сынков часовых дел мастеров из Одессы”. О стратегии, тактике и прочих военных атрибутах он не имел ни малейшего представления.

О победах Троцкого на фронтах гражданской войны трубили во всех странах и на всех континентах все те же родственники по крови, у которых уже тогда была в руках вся пресса.

Архивные документы говорят об ином. Рассмотрим, очень коротко, главные военные кампании гражданской войны.

Летом 1919 года, когда Колчак двигался к Волге, Троцкий заявил, что Колчак не опасен и надо с Востока перебросить часть сил против Деникина. ЦК партии, Ленин не согласились с председателем РВС, его план отклонили и заявили, что это открывает Колчаку дорогу от Волги на Москву. Троцкий был отстранен от руководства боевыми операциями на Восточном фронте. Широко известно — не стану углубляться в подробности — о том, как Сталин выправлял положение под Царицыном.

Осенью 1919 года также был отвергнут план Троцкого о наступлении против Деникина ударом на Новороссийск, через нелояльные к Советской власти донские и кубанские казачьи территории.

И вновь ЦК направляет на Южный фронт своих людей — Егорова и Сталина, с новым планом, который принес победу. Троцкого ЦК отстранил уже от руководства операциями на Южном фронте.

В 1920 году начатая Троцким и его любимчиком Тухачевским операция на польском фронте провалилась, принеся огромные потери — людские, материальные и территориальные. Вместо того чтобы позаботиться о резервах, Троцкий больше митинговал, утверждая, что Красная Армия на своих штыках принесет революцию в Европу.

Объективность вышеизложенного подтверждает сам Троцкий:

“В современных исторических исследованиях можно на каждом шагу встретить утверждения: в Брест-Литовске Троцкий не выполнил инструкций Ленина, на Южном фронте Троцкий пошел против директивы Ленина, на Восточном фронте Троцкий действовал вразрез указаниям Ленина и пр. и пр. Прежде всего, надо отметить, что Ленин не мог давать мне личных директив. Отношения в партии были совсем не таковы. Мы оба были членами ЦК, который разрешал все разногласия. Если между мной и Лениным было то или иное разногласие, а такие разногласия бывали не раз, вопрос автоматически переходил в Политбюро, и оно выносило решение. Следовательно, с формальной стороны тут не шло никаким образом речи о нарушении мною директив Ленина. Никто не отважился сказать, что я нарушал постановления Политбюро или ЦК”.

Обратим внимание еще раз на “скромность” Льва Давидовича, но, главное, на то, что факты крупнейших неудач он не отрицает.

Одним из ближайших помощников Троцкого был полковник царской армии Вацетис. Он занимал при нем пост главнокомандующего. Советские чекисты установили, что Вацетис участвовал в интригах против командования Красной Армии, и был смещен с должности.

Но сколько “тонкой” иронии можно услышать в словах Троцкого, если продолжить приведенную выше цитату из его книги “Моя жизнь”: “Вацетис в минуты вдохновения издавал приказы, таким образом, словно не существовало ни Совнаркома, ни Центрального Исполнительного Комитета...”

Троцкий руководил фронтами, имел колоссальную власть и популярность. Фактически он стал вторым человеком после Ленина. Но даже такое высокое положение его не устраивало — не для того он приехал (заслан) в Россию, чтобы быть вторым. Оставался всего один шаг до положения главы государства. Но на этом пути стояли два человека, которые своим существованием не позволяли осуществить заветные планы, — это были Ленин и император Николай II. Ленин имел всероссийское и международное признание как лидер партии, революции и глава правительства, он пользовался феноменальным авторитетом в партии и любовью народа. В открытом соперничестве с Лениным у Троцкого было мало шансов на победу, и поэтому Лев Давидович принимает решение “убрать Ленина” давно проверенным и надежным путем. Разумеется, это было сделано очень и очень осторожно, чтобы не повредить репутации будущего лидера партии и главы государства. Троцкий только дал команду, а исполнители замаскировали покушение на Ленина под политическую акцию эсеров, которые якобы вложили пистолет в руки члена своей организации Фанни Каплан.

Покушение удалось только наполовину: Ленин остался жив, но почти выбыл из строя как руководитель всех партийных и государственных дел страны. Троцкий обрел еще большую власть.

Сталин тогда как соперник еще не просматривался, его положение Генерального секретаря расценивалось в качестве общего руководителя канцелярии партии. В Политбюро большинство были сторонниками Троцкого, и он считал, что вывести Сталина за штат будет несложно, только нельзя этого делать, пока жив Ленин, который выдвигал Сталина на этот пост и будет защищать его.

Вторым и не менее серьезным препятствием на пути Троцкого к единовластию в России был царь. Он был изолирован, находился в Екатеринбурге, но шла гражданская война, белые обложили молодую республику со всех сторон. В случае их победы будет реставрирована монархия и Николай II как символ, как законный глава государства может снова занять трон.

Значит, надо “убрать царя Николая”. И Троцкий дает тайную команду (то, что покушение Каплан на Ленина и уничтожение царской семьи совершилось по указанию Троцкого, было выявлено и доказано на судебных процессах 1935—1938 годов).

Волю Троцкого по расстрелу царской семьи выполняли те, кому можно было доверять, — то есть его единомышленники. Указание дал председатель ВЦИК Янош Соломон Мовшевич (он же Свердлов). Исполнителями были: Янкель Вайсбарт (он же Белобородов, председатель Уралсовета), Яков Мовшевич Юровский (лично стрелял в царя), Шая Исакович (он же Голощекин), Тинкус Лазаревич Вайнер и другие.

12 июля 1918 года Уральский Совет под председательством Белобородова (Вайсбарта) принимает решение: предать Романовых казни, не дожидаясь суда. В ночь с 16 на 17 июля царская семья была расстреляна. 18 июля 1918 года Белобородов доложил о содеянном Свердлову, председатель ВЦИК одобрил действия Уралсовета.

Троцкий не забыл эту услугу Белобородова: в марте 1919 года его “продвинули” — избрали членом ЦК. В апреле 1919 года Белобородов вместе со Свердловым, с благословения Троцкого, осуществлял “расказачивание”. Он подавлял восстание в Вешенской и истреблял казаков, находясь на Дону с мандатом, дающим ему неограниченные полномочия “по ускорению ликвидации этого восстания”, “отстранять и предавать суду Революционного трибунала” всех, кого он посчитает нужным.

Троцкий двигал своего протеже дальше и выше: с 1921-го Белобородов — зам. наркома НКВД РСФСР, а с 1923 по 1927 год — уже нарком.

Таким образом, репрессии против русских в тот период лежат на совести этого троцкиста.

В статье В. Сироткина “Еще раз о белых пятнах” (“Неделя”, 1989 г., №№ 24, 25) приводятся слова из письма Г. Я. Сокольникова Н. Н. Крестинскому: “Белобородов, в отсутствие Дзержинского... пробует вести себя так, как в Екатеринбурге”. Что имеется ввиду под этим намеком, профессор Сироткин уточняет: “пришла целая команда “белобородовых”, и фабрикация дел против инакомыслящих в партии была поставлена на поток”.

Кого Белобородов считал в те годы инакомыслящими, видно из его биографии, написанной в перестроечное время и опубликованной в 1995 году в книге В. Некрасова “Тринадцать “железных наркомов”.

“В политическом отношении в бытность наркомом внутренних дел РСФСР А. Г. Белобородов больше поддерживал взгляды Троцкого, чем позицию Сталина. В октябре 1923 года он среди других видных партийных и советских работников подписал троцкистское “Заявление 46-ти”, которое было направлено против “режима фракционной диктатуры внутри партии”, т. е. против сторонников Сталина.

В 1927 году А. Г. Белобородов также подписывает две троцкистские платформы: летом — платформу “83” и 3 декабря 1927 года — заявление 121 деятеля троцкистской оппозиции. Обе платформы выражали несогласие с позицией Сталина по важнейшим партийным и государственным вопросам.

О близости А. Г. Белобородова к Л. Д. Троцкому свидетельствует такой факт, приведенный Троцким в автобиографической книге “Моя жизнь” (события относятся к 1927 году):

“Я жил уже не в Кремле, а на квартире у моего друга Белобородова, который все еще числился народным комиссаром внутренних дел”.

Таким образом, убийца царской семьи расчищал дорогу Троцкому к власти сознательно и был его близким соратником.

Коль скоро я заговорил о доверенных соратниках Троцкого, дополню еще несколькими штрихами портрет Я. М. Свердлова. Он тоже был очень энергичный и распорядительный человек, Ленин высоко ценил его и даже называл “Мотором революции”. Должность председателя Всесоюзного Исполнительного Комитета, прямо скажем, очень сложная и беспокойная, организовать исполнение решений Политбюро, правительства, съездов и пленумов партии в то время было невероятно трудно. Но Свердлов с этим справлялся и пользовался всеобщим уважением. Он сгорел на работе, умер в 1919 году от туберкулеза. По другой версии, его убил в Москве рабочий за расстрел царской семьи. По сей день я не встречал исследований и документов на эту тему.

Все было бы хорошо, остался бы Яков Михайлович в памяти людей честным революционером и прекрасным организатором, если бы не отравили его сионистские идеи Троцкого.

Троцкий сказал: “Восстание на Дону надо пресечь каленым железом — безжалостно уничтожить не только мятежников, но и жителей казачьих хуторов и станиц...”

Свердлов, как говорится, поднял руку под козырек и принял указанное к исполнению.

2 сентября 1918 года ВЦИК объявил массовый красный террор против буржуазии и ее агентов (как бы в ответ на покушение на Ленина). Истреблялись русские офицеры, священники, чиновники, ученые, писатели.

Ничем иным, как геноцидом, не назовешь исполнение сионистского завета об очищении российской земли от русских, физическое уничтожение — смертный приговор казачеству.

Вот собственноручное творение Свердлова (Яноша Соломона Мовшевича): “Провести массовый террор против богатых казаков, истребив их полностью, провести беспощадный массовый террор по отношению ко всем вообще казакам, принимавшим какое-либо прямое участие в борьбе с Советской властью... Расстреливать каждого, у кого будет обнаружено оружие после срока сдачи”.

Этот, по сути дела, террористический, варварский акт, названный “Решение орг. Бюро ВЦИК, от 24 января 1919 года”, подписали: Свердлов, его жена Новгородцева, Володарский (Голдштейн), Крестинский.

Были расстреляны десятки тысяч казаков, женщин, детей, стариков.

Вершилось это опричниками Троцкого, теми самыми “сынками часовых дел мастеров” в кожанках, с маузерами, которыми гордился и любовался Троцкий.

Вскоре в Крыму по прямому приказу Троцкого без суда и следствия было расстреляно десять тысяч русских офицеров как превентивное мероприятие, — чтобы они не ушли в белое движение. Эти действия Троцкий обосновал уже теоретически: “У нас нет времени выискивать действительных активных наших врагов. Мы вынуждены стать на путь уничтожения физического всех групп населения, из которых могут выйти возможные враги нашей власти”.

...Господи, как же мне быть объективным, и возможно ли это при описании таких злодеяний?! Не стану искать эпитеты к ним, оставляю это на усмотрение читателей. Скажу только одно: ради сокращения текста я еще многое убавил, не изложил (расстрелы каждого пятого или десятого перед строем, уничтожение талантливых русских командующих — Думенко, Миронова — по ложным обвинениям).

Сами вершители этих злодеяний в глубине души понимали, что творят страшные преступления и, возможно, придется отвечать. И чтобы избежать этого, на черный день готовили пути отхода. У Якова Свердлова, после его смерти, в сейфе обнаружили 7 заготовленных заграничных паспортов и 7 бланков чистых паспортов. И к ним солидное финансовое подкрепление — золотые монеты царской чеканки на сумму 108 525 рублей, 705 золотых изделий с драгоценными камнями.

Заметим еще, что жена Свердлова К. Т. Новгородцева была тайной хранительницей алмазного фонда Политбюро (был спрятан на ее квартире). Он предназначался для того, чтобы “в случае крушения власти, обеспечить членам Политбюро средства для жизни и продолжения революционной деятельности”.

Каких членов Политбюро, я думаю, разъяснять не следует. Сталин и его окружение в их число, конечно же, не входили.

В общем, на всех этапах жизни: до революции и после вступления в партию большевиков — Троцкий был оппозиционером, боролся за власть в партии и государстве, а вернее, за захват России. Во всей деятельности Троцкого отчетливо просматривается прямое выполнение указаний сионистских финансовых и политических хозяев, у которых он был на содержании. Да и теория Троцкого о мировой революции (при практическом осуществлении ее еврейскими кадрами) прямо смыкается с сионистскими поползновениями овладеть Россией. В этом отношении просто вырисовывается между ними большой знак равенства.

В 1920 году в Нью-Йорке была издана брошюра “Кто правит Россией”, в ней приведены списки руководящих органов “Рабоче-крестьянской Социалистической России” на 1920 год.

Вот как укомплектовал Троцкий порученный ему Военный комиссариат.

Комиссар армии и флота — Бронштейн-Троцкий

еврей

Председатель революционного штаба Северной армии — Фишман

еврей

Комиссар военно-судебный 12-й армии — Ромм

еврей

Политический комиссар 12-й армии — Мейчик

еврей

Политический комиссар штаба 4-й армии —Ливенсон

еврей

Председатель совета армий Западного фронта —Позерн

еврей

Политический комиссар Московского военного округа — Губельман-Ярославский

еврей

Политический комиссар Витебского военного округа — Дейб

еврей

Комиссар военных реквизиций города Слуцка —Кальманович

латыш

Политический комиссар Самарской дивизии —Глузман

еврей

Военный комиссар той же дивизии — Бекман

еврей

Комиссар реквизиционного отряда Московского военного округа — Зузманович

еврей

Председатель Главного Московского военного совета — Бронштейн-Троцкий

еврей

Его помощники — Гиршфельд

еврей

— Склянский

еврей

Члены того же совета — Шородак

еврей

— Петч

еврей

Военный комиссар Московской губернии —Штейнгардт

немец

Его помощник — Дулис

латыш

Комиссар Школы пограничной стражи — Глейзер

латыш

Политические комиссары 15-й дивизии Советов —Дзеннис

еврей

— Полонский

латыш

Комиссар Военного совета Кавказских армий —Лехтинер

еврей

Чрезвычайные комиссары Восточного фронта —Бруно

еврей

— Шульман

еврей

Члены Кавказского военного совета — Розенгольц

еврей

— Мейгоф

еврей

— Назенгольц

еврей

Командующий Красной Армией в Ярославле —Геккер

еврей

Начальник Петроградского Военного комиссариата —Нейгер

еврей

Политический комиссар Петроградского военного округа — Цейгер

еврей

Политический комиссар Петроградского военного округа — Гиттис

еврей

Командующий Западным фронтом против Чехо-Словакии — Вацетис

латыш

Член Совета Военной коммуны — Назимер

еврей

Начальник Военной коммуны — Кольман, бывший австрийский офицер

еврей

Начальник Московского военного округа — Бицис

латыш

Военный комиссар Московского военного округа —Метказ

еврей

Начальник обороны Крыма — Зак

еврей

Командующий Курским фронтом — Слузин

еврей

Его помощник — Зильберман

еврей

Политический комиссар Румынского фронта — Сниро

еврей

Уполномоченный для мирных переговоров с Германией — Давидович

еврей

Кандидат в члены Военного комиссариата — Шисур

латыш

Солдат Военного комиссариата — Смидович

еврей

Итого: из 43 членов: русских — 0, латышей — 8, немцев — 1, евреев — 34

 

 

Комментарий? Высказывайте сами.

Важное предупреждение

Прежде чем перейти к изложению роковых событий, происходивших в стране и партии в тридцатые годы, считаю необходимым признаться, что я никогда не был антисемитом. Никогда не страдал этим комплексом. Считаю недопустимым предубежденный подход к оценке событий и деяний отдельных личностей, исходя из их национальности. Антисемитизм так же вреден и порочен, как русофобия, неприязнь к лицам кавказской, любых других национальностей и т. п.

Одновременно уточняю: я четко различаю и отделяю антисемитизм от сионизма. Генеральная Ассамблея Организации Объединенных Наций в своей резолюции № 3379 в ноябре 1975 года осудила германский фашизм и сионизм как формы расизма и расовой дискриминации, поставив между ними знак равенства. То есть сионизм — это тот же фашизм, но только когда вместо немцев претендуют на мировое господство евреи-экстремисты. Сионизм является одной из разновидностей человеконенавистнической теории и практики, ставящей своих сторонников в расовом отношении выше всех других наций и стремящейся к мировому господству путем геноцида, истребления целых народов.

Сионизм придуман и реализуется самим “богом избранным народом” для оправдания его господства над другими, “более низкими расами”.

Сионизм является монополией евреев-экстремистов, но сотни и тысячи представителей других национальностей служат, а точнее, прислуживают сионистам, являются их верными пособниками, получая за это вознаграждение высокими должностями, допуском в политические и коммерческие структуры, в СМИ, кино, литературу, на эстраду, телевидение, радио.

Все это проявилось в тридцатые—сороковые годы, но особенно жестко осуществлено сионистами в нашей стране в перестроечные и постперестроечные годы — годы так называемых реформ. Мне кажется, нет необходимости убеждать в этом читателей и доказывать правдивость вышеизложенного — зрячий видит, не глухой слышит: все происходящее с нами и вокруг нас сейчас наглядное тому доказательство.

Прежде чем повести разговор о конкретных событиях, необходимо уточнить еще одно очень важное маскировочное обстоятельство, которое применяют сионисты, — хотя это и не является их изобретением, оно бытует в разных слоях общества. Я имею в виду замену национальности, имени, фамилии. Псевдонимы обычно берут артисты, писатели, подбирая себе для большей популярности броские, звучные, красивые имена. Несколько фамилий обычно придумывают себе уголовники, чтобы скрыть свои прежние судимости и преступления. Революционеры-профессионалы для конспирации тоже скрывались под разными фамилиями. Во всех случаях, когда человек прячется под псевдонимом, имеется намерение скрыть свое подлинное лицо, а иногда и прошлое.

Еврейские фамилии в годы перед Октябрьской революцией не вызывали антипатии, наоборот, евреи как сословие, отчасти притесняемое царизмом, встречали сочувствие у прогрессивно настроенных людей. Обстоятельства вынуждали революционеров брать другие фамилии. Так появились Ленин (Ульянов), Сталин (Джугашвили), Троцкий (Бронштейн), Зиновьев (Апфельбаум), Каменев (Розенфельд), Свердлов (Гаухман), Мартов (Цедербаум), Ярославский (Губельман), Молотов (Скрябин) и многие другие.

Почему они не вернули свои подлинные фамилии после победы революции? Можно это объяснить тем, что они вошли в жизнь, обрели популярность под псевдонимами. Только Ленин, подписывая документы, ставил рядом с псевдонимом в скобках фамилию “Ульянов”.

Если бы желание других партийных функционеров сохранить свой псевдоним ограничивалось только популярностью, можно было бы и не заводить об этом разговор. Но в деятельности некоторых членов партии обнаруживается “второе дно”, т. е. необходимость спрятать свое двуличие. С русским псевдонимом сионистам было спокойнее маскироваться, превращать свои идеи в антипартийные дела. Истинная же национальная принадлежность, видная по фамилии, выдавала, настораживала, лишала конспирации сионистов, потому что было известно: сионистом мог быть любой еврей. Вот и меняли они фамилии на русские, грузинские, армянские и по сей день суетливо требуют исключить из паспорта и из всех анкет “пятый пункт” — о национальной принадлежности.

Еще раз повторяю: при всем уважении к евреям я вынужден писать о сионизме и не ставлю знака равенства между каждым евреем и сионистом. Еврей — понятие национальное, природное, как и русский, татарин или чукча. Сионист — категория политическая, такая же, как гитлеровский нацист, чеченский национал-террорист, американский куклусклановец. Потому еще раз прошу учесть эту мою, вообще-то официальную, трактовку и оценку сионизма и не принимать всем евреям на свой счет негативные высказывания, касающиеся только сионистов.

Своими расистскими идеями об избранности евреев, о превосходстве их над другими народами, о “богоизбранности” и праве на мировое владычество сионизм компрометирует, прежде всего, еврейский народ. Это противопоставление оскорбляет другие расы. Порождает ненависть к евреям. Антисемитизм — не что иное, как результат порочной теории и практики сионистов.

Талантливость, энергичность, предприимчивость многих евреев сионисты поставили на службу своим расистским, человеконенавистническим устремлениям.

Но... вспомните гитлеровскую кинохронику — лица немцев, искаженные в зверином реве “Хайль Гитлер!” Они слепо верили в свою исключительность. Орали не только фашисты и солдафоны. Так орал весь немецкий народ, одурманенный идеями своей “богоизбранности” на мировое господство. Они взяли на себя грех уничтожения миллионов людей, в том числе и шести миллионов евреев (может быть, особая к ним ненависть была как к конкурентам на владение миром?)

Чем все это кончилось, известно. Немцы дорого заплатили за увлечение расистской теорией и практикой, желанием построить свое безбедное существование за счет других народов мира. Сегодня они с большим стыдом вспоминают свой фашистский угар.

Несомненно, такая же участь ожидает в итоге и сионистов. Тысячи еврейских душ они отравили своей преступной идеологией. Больших успехов они уже, похоже, достигли, осуществляя свои планы о мировом господстве, в том числе и в нашей России.

Но гитлеровцы тоже владели Европой и дошли до Волги. Сионизм сегодня — раковая опухоль человечества. Что он несет для людей, очень хорошо видно из происходящего в России: развал промышленности, культуры, геноцид местного населения, голод, болезни, вырождение.

Сионизм в Россию начал проникать еще до Октябрьской революции, в царские времена. Уже тогда им ставилась задача овладения огромным Евразийским материком. Эмиссары сионизма внедрялись во все политические партии и движения, в том числе и в коммунистическую, большевистскую. В революционные коммунистические дела и преобразования вносился очень ощутимый сионистский акцент. Борьба за власть между троцкистами и сталинистами носила его постоянно.

Ленина, например, обвиняют в связях с немецким военным руководством — якобы он прибыл в Россию со своими единомышленниками для разложения царской державы и армии с тыла, чем обеспечил победу немцев в первой мировой войне.

С таким же успехом можно обвинить Троцкого в том, что он — агент сионистского руководства, потому что прибыл в 1917 году из Америки, где общался с этим руководством и получил от него все необходимые инструкции и финансовое обеспечение. Борьба Троцкого с Лениным, а затем со Сталиным, за власть проходила весьма успешно, в том числе и в смысле продвижения сионистских замыслов.

Чтобы читатели поняли явный национальный перебор, при описании событий я привожу иногда рядом с псевдонимами подлинные фамилии.

Читатели должны видеть, что идет разговор и оценка действий личностей не только с двойной фамилией, но и двуличных, с двойным дном, то есть действующих как большевики в открытой повседневной работе (под псевдонимом) и занимающихся тайными делами для достижения оппортунистических целей, очень часто смыкающихся с сионистскими идеалами.

Итак, с полным уважением к евреям — нашим соотечественникам, которые честно трудились и переживали все радости и беды вместе со всеми народами Советского Союза, а также с особой любовью к евреям — моим боевым друзьям на фронте и сослуживцам в мирные годы, но с таким же полным неприятием сионизма вернусь в двадцатые годы.

Был в истории Советского государства такой исторический момент, который предопределил многие значительные трагические последствия. И самое удивительное, что этот судьбоносный эпизод сделали малозаметным, приложили много усилий, чтобы вообще спрятать его не только от народа, но и от членов партии.

Что же произошло?

В числе многих организаций и партий в период Февральской и Октябрьской революций существовала Еврейская коммунистическая партия (ЕКП). Она действовала сепаратно, отдельно от коммунистов-большевиков, меньшевиков и других партий, стремившихся преобразовать и осчастливить Россию. И то, что ЕКП ни с кем не объединялась и не блокировалась, свидетельствует о наличии у этой еврейской компартии своей особенной цели, не схожей с другими революционными программами. Вернее даже сказать так: называясь еврейской коммунистической, эта партия в официальном уставе и программе имела соответствующую фразеологию, но на деле являлась еврейской сионистской организацией, которая ставила четкую задачу: в мутной воде революционной многопартийной неразберихи пробраться к власти и осуществить вековую мечту сионистов — прибрать к рукам Россию, с ее бескрайней территорией и природными богатствами.

Но события сложились так, что верх взяли в октябре большевики. Еврейская коммунистическая партия несколько лет пребывала как бы не у дел; большевики овладели не только властью, но и умами, надеждами народов, населяющих Россию.

Однако в подвешенном состоянии ЕКП находилась недолго. Заокеанские хозяева, “Они”, нашли ей очень выгодное применение: влить ее в ВКП(б), тем более что в самой этой ВКП(б) было много евреев, пусть даже не все они были сионистами, но извечное их непреложное правило (и даже закон) — помогать, протаскивать друг друга — позволяло рассчитывать, что евреи-большевики будут верными “зову крови” и поспособствуют приему ЕКП в ВКП(б).

Однако Ленин со свойственной ему прозорливостью понял, к чему стремятся коммунисты-сионисты и какие могут быть последствия от этого объединения. Ленин категорически отверг попытки ЕКП и некоторых своих соратников, которые поднимали этот вопрос. Причем Ленин отражал подобные намерения неоднократно.

Но когда Владимир Ильич доживал последние дни, Троцкий (Бронштейн), Зиновьев (Апфельбаум), Каменев (Розенфельд) все же протащили ЕКП в ВКП(б). Причем они умышленно осуществили это, пока Ленин еще дышал, чтобы в будущем опираться на тот факт, будто объединение произошло при жизни Ленина и якобы с его согласия. Хотя в действительности Ленин, ввиду болезни, уже отошел от дел и об этом ничего не знал. И даже Сталин — Генеральный секретарь — не был поставлен в известность.

На январском пленуме ЦК РКП(б) 1923 года в числе других вопросов был очередной отчет Сталина перед Политбюро и ЦК о работе Секретариата. Заседание Политбюро и ЦК по установленной при Ленине традиции вел глава правительства Каменев (Розенфельд).

Неожиданно для всех присутствующих Каменев (Розенфельд) заявил:

— Политбюро считает первым вопросом, вместо отчета товарища Сталина, заслушать сообщение о положении дел в дружественной нам Еврейской компартии. Пришло время, товарищи, когда без бюрократических проволочек следует всех членов ЕКП принять в члены нашей большевистской партии.

Члены ЦК молчали. Сталин даже растерялся: Каменев говорил от имени Политбюро, но при нем, при Сталине, этот вопрос на Политбюро не поднимался. Значит, было какое-то внеочередное, тайное заседание, а может быть, такового вообще не было.

Пауза несколько затянулась. Сталин понимал: выступить открыто против, значит навлечь на себя ненависть тех, кого хотят протащить в партию, а заодно и тех, кто им способствует изнутри. Но нельзя было и промолчать, молчание — знак согласия.

Сталин попросил дать ему слово. Со свойственной ему находчивостью в критические минуты он сказал:

— Я не против приема нескольких тысяч членов Еврейской коммунистической партии в Российскую коммунистическую партию большевиков. Но прием должен быть без нарушения нашего устава — то есть индивидуальным. Все вновь вступающие, согласно уставу, должны представить рекомендации пяти членов нашей партии с пятилетним стажем. Я говорю об этом потому, что в программе Еврейской компартии записано: евреи — божья нация, призванная руководить всем международным еврейским рабочим движением. В ЕКП принимаются только евреи. Необходимо, чтобы вступающие в нашу партию и вся ЕКП на своем съезде отказались публично от сионистских задач своей программы.

Троцкий буквально вскочил со стула и, со свойственной ему экспрессией, четким и зычным голосом хлестнул в Сталина:

— Здесь случай особый. То, о чем говорит Сталин, уже практически осуществлено. На декабрьском пленуме ЦК ЕКП 1922 года принято решение: отказаться от сионистской программы партии и просить о приеме всей партии в состав партии большевиков. Я думаю, нельзя, как рекомендует Сталин, начинать нашу совместную деятельность с недоверия, это будет оскорбительно.

Вслед за Троцким (Бронштейном) поднялся Зиновьев (Ра-домышельский-Апфельбаум), он был не только председателем Петроградского совета, членом Политбюро, а еще и председаталем Исполкома Коминтерна.

— Поскольку ЕКП на своем пленуме отказалась от сионистской программы, — убеждал Зиновьев, — Исполком Коминтерна рассмотрел обращение ЕКП и рекомендует ЕКП объединиться с РКП(б) на базе ее программы и устава. Исполком Коминтерна принял соответствующее решение. Я его зачитаю. — Зачитав документ, Зиновьев резюмировал: — Таким образом, решение Исполкома Коминтерна принято и оно обязательно для РКП(б). Напрасно товарищ Сталин пытается усложнять этот вопрос.

Сталин понимал, что он и его сторонники находятся в меньшинстве и в случае его упорства троцкисты могут сыграть с ним злую шутку, вплоть до снятия с поста Генерального секретаря. Но все же он сказал:

— Надо поручить товарищу Куйбышеву (председателю Партийной контрольной комиссии) подработать условия приема еврейских партийных организаций в состав РКП(б).

Председательствующий Каменев (Розенфельд) посчитал дело решенным и предложил перейти к следующему вопросу:

— Заслушаем отчет товарища Сталина о работе канцелярии Политбюро.

Тем самым Каменев, как всегда, снова подчеркнул, что Сталин всего лишь руководитель “канцелярии”.

9 марта 1923 года в “Правде” очень мелким шрифтом в малозаметном месте за подписью секретаря ЦК В. Куйбышева было опубликовано постановление ЦК РКП(б) о вхождении ЕКП и ее отдельных членов в состав РКП(б).

Ленин так и не узнал об этом решении. О нем вообще постарались быстро забыть, его нигде не упоминали потом, не включали в сборники партийных документов. Но значение этого внешне незначительного эпизода оказалось для дальнейшей жизни партии и России колоссальным. Десятки тысяч новых влившихся “коммунистов” стали верными, надежными соратниками Троцкого и его единомышленников в борьбе за власть. Они при содействии своих единокровных братьев быстро продвигались по службе и через год-два стали руководящими работниками в районных, областных, союзных и центральных комитетах партии, органах Советской власти, министерствах и учреждениях, прокуратуре, судах, в армии и даже ГПУ.

На это не могли закрывать глаза честные евреи, издавшие в 1923 г. в Берлине примечательный сборник “Россия и евреи”. В обращении “К евреям всех стран!” они отметили, что в глазах русского народа “Советская власть отождествляется с еврейской властью, и лютая ненависть к большевикам обращается в такую же ненависть к евреям. Теперь еврей — во всех углах и на всех ступенях власти. Русский человек видит его и во главе первопрестольной Москвы, и во главе Невской столицы, и во главе красной армии... Он видит, что проспект Св. Владимира носит теперь славное имя Нахимсона, исторический Литейный проспект переименован в проспект Володарского, а Павловск в Слуцк. Русский человек видит теперь еврея и судьей и палачом”; “а все еврейство в целом... на нее (революцию) уповает и настолько себя с ней отождествляет, что еврея — противника революции всегда готово объявить врагом народа” (И. М. Бикерман).

Примечательно, что авторы сборника отмежевались от евреев-большевиков как предателей интересов и России, и еврейства. Они предупредили, что рано или поздно коммунистический режим падет, и это грозит еврейству трагическими последствиями: “Непомерно рьяное участие евреев-большевиков в угнетении и разрушении России — грех, который в самом себе носит возмездие...”; за это “евреи неминуемо должны... в будущем жестоко поплатиться...”

Троцкисты были повсюду. Они проводили свою единую линию по компрометации Сталина и его единомышленников. Казалось, его судьба предрешена, в скором будущем он будет отстранен отдел. Но события сложились так, что Сталин, вопреки предположениям троцкистов, неожиданно обрел новый дополнительный и очень весомый авторитет в партии. Он был стратегом, не лез в драку в открытую.

Как это ни странно, позиции Сталина укрепила смерть Ленина.

Вот какие обстоятельства сложились благоприятно для Сталина. Троцкий не был на похоронах Ленина — отдыхал в Сухуми. Если бы он находился в Москве, то на траурном митинге играл бы, как говорится, первую скрипку и произвел бы положительное для себя впечатление — говорить он умел, всегда отличался ораторской страстностью.

То, что Троцкий не приехал на похороны, было его крупным тактическим просчетом. Во-первых, его отсутствие могло быть воспринято (так и было) как неуважение к Ленину, как высокомерие и желание подчеркнуть свое величие. Во-вторых, не он, а Сталин стал первым лицом на процедуре прощания с вождем партии. Хотя до этого дня Троцкий был более популярным и властным лидером партии, чем Сталин.

В один день, одной речью Сталин как бы перехватил инициативу у Троцкого. Обычно считают, что Сталин произносил клятву Ленину у гроба. Это не так.

Ленин скончался 21 января 1924 года в 18 часов 50 минут в Горках.

26 января на траурном заседании II съезда Советов Сталин от имени большевистской партии произнес знаменитую речь, которая вошла в историю как клятва. Эта речь была опубликована 30 января 1924 года в “Правде” и стала своеобразным программным документом для партии и личной клятвой Сталина на всю его жизнь. До этого выступления Сталин был известен в партии как один из руководящих работников ЦК, а в широких народных массах мало кто знал о его деятельности. Публикация речи по поводу смерти Ленина затронула каждого человека — партийного, беспартийного, доброжелателя и врага. Вся страна узнала о Сталине, его политических взглядах и намерениях. Популярность и авторитет Сталина поднялись сразу на несколько порядков выше прежнего. Сторонники Ленина увидели в нем своего лидера в борьбе с троцкистами и оппортунистами.

Сталин, как тонкий стратег, уловил выигрышную для себя и партии ситуацию, по его инициативе на Пленуме ЦК РКП(б) было принято обращение “К партии, ко всем трудящимся”, в нем брошен клич: “Рабочие от станка, стойкие сторонники пролетарской революции — входите в РКП! Пролетарии! Шлите в ряды партии лучших, передовых, честных и смелых борцов!”

В партию пришли новые молодые силы, не зараженные инфекцией троцкизма и оппортунизма. Это был вошедший в историю партии “Ленинский призыв”: из общего числа коммунистов — 735 000 в 1924 году — 241 591 были представителями этого ленинского призыва.

Мне кажется, более точным было бы название “Сталинский призыв”, потому что от Сталина исходила идея его осуществления, и новое пополнение стало надежной опорой Сталину в дальнейшей работе и борьбе с оппортунистами, а по существу, с противниками России. Новое пополнение было достойным противовесом и старым троцкистам, которые боролись с Лениным при его жизни, и тем, кого они притащили в партию после революции, — членам еврейской компартии Бунда, перекрасившимся эсерам, меньшевикам и прочим.

На XIII съезде РКП(б) с 23 по 31 мая Сталин, благодаря своей стратегической победе, чувствовал себя уверенно и был поддержан своими новыми сторонниками в составе делегатов при обсуждении планирования, а затем при осуществлении очередных народнохозяйственных задач. Оппозиционеры в своих выступлениях высказывали сомнения, недоверие, ссылаясь на недостаточность средств для реализации предложенных Генсеком планов. Кроме того, они предприняли попытку скомпрометировать Сталина в глазах старых и новых членов партии, заявляя, что было скрыто и до сих пор не оглашено завещание Ленина, в котором он, якобы, нелестно характеризовал Сталина.

Делегаты съезда поддержали предложение о необходимости ознакомиться с этим документом. Для того чтобы с письмом Ленина делегаты ознакомились более детально и большее их количество могло высказать свои суждения (на общем заседании это невозможно), а также с целью соблюдения секретности, было принято решение обсуждать письмо на закрытых заседаниях по делегациям. В этом были заинтересованы и троцкисты, так как о некоторых из них в письмах Ленина высказаны очень нелестные характеристики.

Сталин подал заявление об отставке.

Делегаты ознакомились с “Завещанием”, обсудили его, дали положительную оценку работе Сталина как Генерального секретаря, и съезд обязал Сталина оставаться на своем посту и продолжать работу, противодействовать расколу партии. Сталин и его сторонники выполнили эти решения съезда.

К концу 1925 года был в основном завершен восстановительный период, возвращены к жизни более 400 крупных предприятий, отстроено около десяти электростанций. Объем производства достиг 3/4 уровня довоенного 1913 года. Вспомним, на Х съезде в 1921 году Ленин с горечью говорил: “Россия из войны вышла в таком положении, что ее состояние больше всего похоже на состояние человека, которого избили до полусмерти”.

Успехи были налицо, жизнь требовала их закрепления и приумножения.

Сталин и Русская Православная Церковь

Одной из крупных акций троцкистов по доведению до абсурда некоторых пунктов большевистской программы партии была борьба с религией. Как известно, в программе компар-

Российская Социалистическая Федеративная Советская Республика. ВСЕРОССИЙСКИЙ ЦЕНТРАЛЬНЫЙ ИСПОЛНИТЕЛЬНЫЙ КОМИТЕТ Советов Раб,. Солд., Кр. и Каз. Деп.

МОСКВА. КРЕМЛЬ И 1866672

01 .V. 1919 СТРОГО СЕКРЕТНО Председателю ВЧК тов. ДЗЕРЖИНСКОМУ Ф. Э.

УКАЗАНИЕ

В соответствии с решением В.Ц.И.К. и Сов. Нар. Комиссаров, необходимо как можно быстрее покончить с попами и религией.

Попов надлежит арестовывать как контрреволюционеров и саботажников, расстреливать беспощадно и повсеместно. И как можно больше.

Церкви подлежат закрытию. Помещения храмов опечатывать и превращать в склады.

Председатель В.Ц.И.К

Председатель Сов. Нар. Комиссаров

тии сказано о ее атеистических взглядах, о необходимости просвещать народ, избавлять людей от древнего пережитка, которым пользовались монархи, чтобы держать верующих в покорности.

Антирелигиозную борьбу предусматривалось вести путем просвещения, агитации, разъяснения и прочих идеологических форм партийной работы.

Троцкисты взяли на вооружение (кроме других дискуссий и споров того времени) этот постулат борьбы с религией и, доведя его до абсурда, хотели вызвать недовольство православных верующих, поссорить их с большевиками.

Как это делалось? Сегодня известны и тайные дела, и документы.

Пользуясь кровавым накалом гражданской войны, троцкисты (сионисты) предприняли попытку ликвидировать Православную Церковь и духовенство одним “революционным ударом” — через Ч К.

Могли Калинин — русский человек (крещеный) — подписать такой варварский документ по отношению к русским православным священнослужителям? Приказной, энергичный тон — “расстреливать беспощадно и повсеместно. И как можно больше”. Это не стиль Калинина. В дальнейшем моем повествовании читатели убедятся — Калинин не может быть автором этого письма, его чисто человеческие качества несовместимы с подобной жестокой кровожадностью. В сотнях документов, подписанных им как председателем ВЦИК, совсем иная тональность. Калинин всегда отличался доброжелательностью, за что пользовался огромным уважением, и звали его в народе “Всесоюзным старостой”.

Но документ перед нами и подписан Калининым. Все правильно. Только скрыта за этим большая партийная тайна. Дело в том, что решением Политбюро Калинина обязали подписывать все документы, подготовленные Троцким. Уничтожение православных церквей и священников распоряжением и стараниями сионистов могло вызвать возмущение народа и окончиться печально. Вот и подставили русского уважаемого Калинина как ширму, для того чтобы спрятать истинных варваров.

Этот документ подготовил, несомненно, Троцкий. В годы гражданской войны он издал подобных расстрельных приказов сотни — это его стиль, его беспощадность.

Прошу обратить внимание на порядок, в котором расположены подписи: обычно старший по должности или по положению подписывает первым. Здесь мы видим подпись Ленина после Калинина, хотя по должности (указанной здесь же) Ленин как председатель Совета Народных Комиссаров выше председателя ВЦИК, являющегося исполнительным органом.

Почему же так расположены подписи? Закономерно предположение — подпись Ленина допечатана позднее, и поставлено его факсимиле — что практиковалось в работе аппарата ЦК. В солидном двухтомном научном труде “Политбюро и церковь в 1922—1925 гг.” (Архивы Кремля) на стр. 5, том I при описании документов сказано: “...в определении автографичности — выявлены единичные случаи, когда подписи членов Политбюро под подлинными документами исполнялись их техническими секретарями, делопроизводителями, подчас с умелым подражанием автографу; оказалось также, что иногда одни члены Политбюро исполняли подписи за других”.

Не имеем ли мы дело в этом документе с таким случаем? Может быть, после покушения 30 августа 1918 года, в периоды, когда Ленин был нездоров, пользуясь этим, поставили его факсимильную подпись?

Но не исключено, что и сам Ленин подписал этот страшный документ. Ниже я приведу письмо Ленина, подтверждающее и это предположение, и то, почему Калинин был вынужден подписывать не только данное “Распоряжение”, но и многие другие подобные документы, подготовленные Троцким.

В годы послевоенной разрухи поразил страну жестокий неурожай. Голод косил людей беспощадно. При ВЦИК была создана Центральная комиссия помощи голодающим (Помгол). Руководил ее работой глава законодательной власти М. И. Калинин.

Глава Православной Церкви патриарх Тихон 22 августа 1921 года издал воззвание “О помощи голодающим”, призывая к благотворительным пожертвованиям.

Троцкий обращается с запиской к членам Политбюро ЦК РКП(б) с предложением о создании секретной комиссии по изъятию ценностей из московских церквей для закупки хлеба за рубежом для голодающих.

Совнарком назначает Троцкого “особоуполномоченным СНК по учету и сосредоточению ценностей”.

Помощь голодающим Троцкий расширяет до борьбы с Церковью через изъятие церковных ценностей, разрушения церквей и репрессий против священников.

Ленин, со свойственной ему широтой мышления, предложил использовать создающуюся трудную ситуацию не только для помощи голодающим, но гораздо шире.

Поводом послужило сопротивление изъятию ценностей в городе Шуе.

Письмо В. И. Ленина членам Политбюро о событиях в г. Шуе и политике в отношении церкви

19 марта 1922 г.

СТРОГО СЕКРЕТНО Просьба ни в каком случае копий не снимать. а каждому члену Политбюро (тов. Калинину тоже) делать свои заметки на самом документе. Ленин.

По поводу происшествия в Шуе, которое уже поставлено на обсуждение Политбюро, мне кажется, необходимо принять сейчас же твердое решение в связи с общим планом борьбы в данном направлении. Так как я сомневаюсь, чтобы мне удалось лично присутствовать на заседании Политбюро 20-го марта, то поэтому изложу свои соображения письменно...

Нам во что бы то ни стало необходимо провести изъятие церковных ценностей самым решительным и самым быстрым образом, чем мы можем обеспечить себе фонд в несколько сотен миллионов золотых рублей (надо вспомнить гигантские богатства некоторых монастырей и лавр). Без этого фонда никакая государственная работа вообще, никакое хозяйственное строительство в частности, и никакое отстаивание своей позиции в Генуе в особенности совершенно немыслимы. Взять в свои руки этот фонд в несколько сотен миллионов золотых рублей (а может быть, и в несколько миллиардов) мы должны во что бы то ни стало. А сделать это с успехом можно только теперь. Все соображения указывают на то, что позже сделать нам этого не удастся, ибо никакой иной момент, кроме отчаянного голода, не даст нам такого настроения широких крестьянских масс, который бы либо обеспечивал нам сочувствие этой массы, либо, по крайней мере, обеспечил бы нам нейтрализирование этих масс.

Самую кампанию проведения этого плана я представляю себе следующим образом: Официально выступить с какими то ни было мероприятиями должен только тов. Калинин, — никогда и ни в каком случае не должен выступать ни в печати, ни иным образом перед публикой тов. Троцкий...

На Съезде партии устроить секретное совещание всех или почти всех делегатов по этому вопросу совместно с главными работниками ГПУ, НКЮ и Ревтрибунала. На этом совещании провести секретное решение Съезда о том, что изъятие ценностей, в особенности самых богатых лавр, монастырей и церквей, должно быть проведено с беспощадной решительностью, безусловно ни перед чем не оста[на]вливаясь и в самый кратчайший срок...

Для наблюдения за быстрейшим и успешнейшим проведением этих мер назначить тут же на Съезде, т. е. на секретном его совещании, специальную комиссию при обязательном участии т. Троцкого и т. Калинина, без всякой публикации об этой комиссии с тем, чтобы подчинение ей всех операций было обеспечено и проводилось не от имени комиссии, а в общесоветском и общепартийном порядке...

К секретному заседанию делегатов съезда, о котором пишет Ленин, Троцкий подготовил “совершенно секретную” пространную записку “О политике по отношению к церкви”. В ней Лев Давыдович со свойственной ему чертой — показать свою образованность — описывает деяния церкви с давних времен в Европе и в царской России, вскрывает ее буржуазно-соглашательскую суть.

Церковь, вся пропитанная крепостническими, бюрократическими тенденциями, не успевшая проделать буржуазной реформации, стоит сейчас лицом к лицу с пролетарской революцией. Какова же сможет быть ее дальнейшая судьба? Намечаются два течения: явно, открыто контрреволюционное с чер-носотенно-монархической идеологией и — “советское”. Идеология “советского” духовенства, по-видимому, вроде сменовеховской, т. е. буржуазно-соглашательская.

В то время, кроме репрессивной борьбы с религией, проводилась тайная линия ГПУ по разложению Церкви изнутри, предпринимались попытки “раскола”, создания обновленческой Церкви, которая сотрудничала бы с советской властью. Троцкий называл такую Церковь “сменовеховской”.

Это мероприятие не устраивало Троцкого, ему не нужна была Православная Церковь вообще.

“Сменовеховцев” Троцкий предлагает использовать временно, как тактическое средство: “...Если бы медленно определяющееся буржуазно-соглашательское сменовеховское крыло церкви развилось и укрепилось, то она стала бы для социалистической революции гораздо опаснее церкви в ее нынешнем виде. Ибо, принимая покровительственную “советскую” окраску, “передовое” духовенство открывает себе тем самым возможность проникновения и в те передовые слои трудящихся, которые составляют или должны составить нашу опору.

6. Поэтому сменовеховское духовенство надлежит рассматривать как опаснейшего врага завтрашнего дня. Но именно завтрашнего. Сегодня же надо повалить контрреволюционную часть церковников, в руках коих фактическое управление церковью. В этой борьбе мы должны опереться на сменовеховское духовенство, не ангажируясь политически, а тем более принципиально. (Позорные передовые статьи в партийных газетах о том, что “богородице приятнее молитвы накормленных детишек, чем мертвые камни” и пр.).

7. Чем более решительный, резкий, бурный и насильственный характер примет разрыв сменовеховского крыла с черносотенным, тем выгоднее будет наша позиция. Как сказано, под “советским” знаменем совершаются попытки буржуазной реформации православной церкви. Чтобы этой запоздалой реформации совершиться, ей нужно время. Вот этого-то времени мы ей не дадим, форсируя события, не давая сменовеховским вождям очухаться.

8. Кампания по поводу голода для этого крайне выгодна, ибо заостряет все вопросы на судьбе церковных сокровищ. Мы должны, во-первых, заставить сменовеховских попов целиком и открыто связать свою судьбу с вопросом об изъятии ценностей;

во-вторых, заставить довести их эту кампанию внутри церкви до полного организационного разрыва с черносотенной иерархией, до собственного нового собора и новых выборов иерархии.

9. Во время этой кампании мы должны сменовеховским попам дать возможность открыто высказываться в определенном духе. Нет более бешеного ругателя, как оппозиционного попа. Уже сейчас некоторые из них в наших газетах обличают епископов поименно в содомских грехах и пр. Думаю, что следует разрешить им и даже внушить им необходимость собственного органа, скажем, еженедельника для подготовки созыва собора в определенный срок. Мы получим, таким образом, неоценимый агитационный материал. Может быть, даже удастся поставить несколько таких изданий в разных концах страны. Мы до завершения изъятия сосредотачиваемся исключительно на этой практической задаче, которую ведем по-прежнему исключительно под углом зрения помощи голодающим. Попутно расправляемся вече-кистскими способами с контрреволюционными попами, ответственными за Шую, и пр.

10. К моменту созыва собора нам надо подготовить теоретическую и пропагандистскую кампанию против обновленной церкви. Просто перескочить чрез буржуазную реформацию церкви не удастся. Надо, стало быть, превратить ее в выкидыш. А для этого надо прежде всего вооружить партию истори-ко-теоретическим пониманием судеб православной церкви и ее взаимоотношений с государством, классами и пролетарской революцией.

11. Надо уже сейчас заказать одну программно-теоретическую брошюру, может быть с привлечением к этому делу М. Н. Покровского, если у него есть малейшая возможность...”

Первыми с этой запиской знакомились члены Политбюро, любопытно их мнение: “За — Молотов. За — Зиновьев. За — Калинин”.

Сталин не высказывался ни “за”, ни “против”.

2 апреля 1922 года Политбюро ЦК РКП(б) утвердило “Практические предложения по изъятию ценностей”.

Еще раз обращаю внимание на то, что Политбюро принимает меры по изъятию церковных ценностей для помощи голодающим. Троцкий же превращает это мероприятие в борьбу с Церковью вообще, с истреблением как старой, так (со временем) .и обновленной “сменовеховской” церкви. Это и есть доведение антирелигиозной (по программе — мирной, агитационной) борьбы до абсурда, то есть, прикрываясь архикоммунистическими высказываниями, вызвать недовольство среди верующих и духовенства (старого и нового толка), чем противопоставить народ и священнослужителей правительству. А правительство, в свою очередь, будет вынуждено подавлять это сопротивление, т. е. истреблять верующих.

За выполнение директив Троцкого взялись с присущей им энергией и хорошей организованностью десятки тысяч бывших членов Еврейской коммунистической партии, принятых в ВКП(б) и только формально заявивших об отказе от своих сионистских постулатов.

Не нужно увеличительного стекла, чтобы разглядеть во всем вышесказанном сионистские намерения: а) уничтожить стоящую на их пути православную веру; б) озлобить народ против большевиков, якобы являющихся проводниками этой антирелигиозной террористической политики.

По предложению Троцкого для осуществления его антирелигиозной программы были созданы газета “Безбожник” и журнал “Воинствующий безбожник”, а также “Центральный Совет Союза воинствующих безбожников”, состав которого (и подчиненных ему редколлегий, и актива авторов) не вызывает сомнения в их не только троцкистской, но и сионистской направленности. Они вели повседневную широкую атаку на православную веру. Ложь, провокации, грубое надругательство над чувствами верующих, оскорбление священнослужителей — это хорошо организованная и оплаченная кампания.

В глубоком научном исследовании Н. А. Кривовой “Власть и церковь в 1922—1925 гг.” (Москва, АИРО-ХХ, 1997 г.) сказано:

“Назначением М. И. Калинина — председателя официального высшего органа советской власти Президиума ВЦИК — председателем комиссии реализовывалась затея В. И. Ленина и Л. Д. Троцкого прикрыть самовластие партии и ГПУ “легальными” органами власти.

В схеме Л. Д. Троцкого основной силой осуществления кампании в стране должна была стать разветвленная сеть секретных подготовительных комиссий на местах с параллельно существующими ширмами для прикрытия — официальными комиссиями... Создавалась двойная система особой конспирации, когда за плечами официальных комиссий советской власти действовал реальный механизм изъятия церковных ценностей в виде партийно-чекистских секретных комиссий Л. Д. Троцкого.

Разрабатывались методы организации агитационной работы, которую планировалось проводить неофициально, не объявляя ее, привлекая к ней лучших агитаторов. Главные ее цели — борьба с религией и церковью...

...23 марта 1922 г. утверждены на заседании Политбюро ЦК РКП(б) серии предложений Л. Д. Троцкого о мероприятиях по захвату ценностей, представляющих собой инструкции по ведению пропагандистской кампании вокруг церкви. Их суть — прикрытие действительных целей кампании. Агитационное прикрытие...

Первое, что должно было сработать и ввести в заблуждение, это непосредственная передача средств голодающим. Л. Д. Троцкий выдвинул предложение “ассигновать немедленно миллион рублей в счет изъятых церковных ценностей для получения хлеба для голодающих”, широко и демонстративно оповестив об этом как о первом ассигновании.

Под видом участия духовенства в работе по учету церковного богатства М. И. Калинину было велено привлечь лояльного епископа Антонина (Грановского) “как спеца” и опять же придать это широкой огласке. Фигура епископа была подобрана троцкистами удачно и не случайно. Он был человеком чудовищно честолюбивым, угрюмым, внутренне надломленным и больным...

Далее Л. Д. Троцкий беспардонно продиктовал 6 тезисов интервью М. И. Калинина, которое тот должен был дать печати от имени ВЦИК. Главной задачей М. И. Калинина было доказать официально распространяемую точку зрения, что изъятие ценностей не является борьбой с религией и церковью.

Следующая цепь, которую Л. Д. Троцкий преследовал и пытался осуществить руками М. И. Калинина, касалась раскола. М. И. Калинин должен был публично объявить о том, что по вопросу изъятия ценностей духовенство разбивается на две группы. Первая, та, что лояльна властям, считает необходимым оказать голодающему народу помощь из церковных средств, которые созданы самим народом и ему, конечно же, принадлежат. А вот вторая “явно антинародная, жадная и хищная”. Она заняла “враждебную позицию по отношению к голодающему крестьянству, тем самым заняла враждебное положение и по отношению к советской власти”. Попытками опорочить российское духовенство в отказе помочь голодающим и объявить его преступным в контрреволюционной агитации против советской власти Л. Д. Троцкий рассчитывал поспособствовать расколу и восстановить против духовенства народные массы, поддержавшие сопротивление церкви проведению в жизнь декрета об изъятии, и направить их в лоно лояльной “обновленческой” церкви.

Кроме того, М. И. Калинин призван был разъяснить крестьянам голодающих губерний, широким беспартийным массам и красноармейцам, что это “по их инициативе возник декрет об изъятии ценностей”. И что сейчас, несмотря на акты отчаянного сопротивления изъятию по всей России, “многомиллионные массы со всех сторон требуют полного и твердого выполнения декрета”.

Партийная печать тут же ответила залпом статей. Вечером 25 марта 1922 г. в редакции газет “Известия”, “Рабочий”, “Коммунист”, “Беднота”, “Рабочая Москва” были направлены копии “беседы" с Председателем ВЦИК М. И. Калининым с “просьбой” напечатать ее уже 26 марта 1922 г. Тон “беседы” соответствовал прямым указаниям Л. Д. Троцкого ужесточить отношение к духовенству, и, несмотря на лицемерное отрицание основной цели кампании — разгрома церкви, призвать к открытой борьбе с ней.

Все бразды правления держал в своих руках “главный двигатель широкой операции по разгрому российской православной церкви Л. Д. Троцкий”. (“Архивы Кремля”. Москва, 1997 год).

Ввиду болезни Ленина, Троцкий верховодил в Политбюро, он пресекал малейшие попытки сопротивления акции по уничтожению Русской Православной Церкви. Об этом свидетельствует такой факт.

По указанию Троцкого (и Ленина) в Шуе был проведен суд Ревтрибунала над двадцатью четырьмя священнослужителями. Четверо из них были приговорены к расстрелу.

Дальше привожу цитату из исследования Н. А. Кривовой “Власть и церковь в 1922—1925 гг.”, в подтверждение объективности моего повествования: “Узнав о приговоре, М. И. Калинин на следующий же день 26 апреля 1922 г. телеграммой “вне всякой очереди” от имени Президиума ВЦИК предложил Сессии Трибунала приостановить исполнение смертного приговора. Случай неординарный, несмотря на то, что ВЦИК безусловно обладал правом помилования. Пренебрегая установками В. И. Ленина, Л. Д. Троцкого и директивами Политбюро ЦК РКП(б), М. И. Калинин посмел ослушаться и выступить как Председатель Президиума ВЦИК”.

Троцкий был взбешен этой непокорностью Калинина и поставил на Политбюро вопрос о недисциплинированности председателя ВЦИК, который не выполняет предыдущее решение Политбюро о том, что он обязан подписывать и выполнять все исходящее от Троцкого в борьбе с Православной Церковью.

Политбюро рассмотрело этот вопрос, осудило поведение Калинина, пригрозило ему взысканием и утвердило расстрель-ный приговор Ревтрибунала.

Ниже приведена выписка из протокола этого заседания Политбюро.

Постановление Политбюро ЦК РКП(б) о политике по отношению к церкви и о “недопустимости волокиты”

в исполнении расстрельных приговоров. Из протокола заседания Политбюро N 8, п. 11

от 26 мая 1922 г.

СТРОГО СЕКРЕТНО

11. — О церкви (предложение т. Троцкого).

а). Принять предложение т. Троцкого (см. материалы ЦК).

б). Указать т.т. Калинину и Енукидзе на недопустимость волокиты, проявленной ими в проведении в жизнь решения ПБ от 18. V. - с. г. (пр.[отокол] 7, п. 13) и предложить им выполнить его в течение сегодняшнего дня.

СЕКРЕТАРЬ ЦК

Калинин, видимо, знал о негативном отношении Сталина к репрессиям троцкистов против Церкви (в чем читатели убедятся через несколько страниц), поэтому Михаил Иванович просит защиты у Сталина.

Письмо М. И. Калинина в ЦК РКП(б) И. В. Сталину

о невыполнении на местах циркулярного письма ЦК РКП(б) об отношении к религиозным организациям

8 июля 1924 г.

ЦК РКП тов. СТАЛИНУ

Ни циркуляр ЦК РКП от 16/VIII-23 г., ни соответствующие указания ВЦИК, ни ряд инструкций 5-го отдела Н.К.Ю. не привели к спокойному проведению на местах церковных вопросов, что доказывается ежедневными обращениями во ВЦИК...

Я бы хотел, чтобы Вы, тов. Сталин, ознакомились с документами, дали бы от имени ЦК строгую директиву об обязательном проведении директив ЦК.

Между прочим, нарастает стремление захватить все большее количество храмов и обратно — растет сила сопротивления, нарастает раздражение широких масс верующих.

Необходимо предпринимать соответствующие меры.

При сем прилагаю сводку ГПУ и исключительный по всей важности документ, исходящий от коммунистов, без подписи.

М. Калинин.

Сталин к антирелигиозной акции троцкистов относился отрицательно, как видно из письма Калинина, он пытался снизить накал репрессий. Но в те годы Сталин не обладал еще такой властью, которая позволила бы ему открыто восстать против могучего тогда председателя Реввоенсовета Троцкого.

Страну захлестнула волна террора против священнослужителей и верующих, защищающих церковные ценности от изъятия. Судебные процессы были проведены в Москве (дважды), Смоленске, Петрограде, Казани, Астрахани, Царицыне и других городах. Всего только в 1922 году более 250 судебных процессов, в 1923 году больше 300, за два года осуждено 10 тысяч человек, из которых каждый пятый приговорен к расстрелу.

Калинин продолжал сопротивляться, он не только уклонялся от подписи расстрельных приговоров, но и выходил с ходатайством об их отмене. Троцкий продолжал наседать на непокорного Михаила Ивановича — вот еще один документ, подтверждающий это:

Пролетарии всех стран, соединяйтесь! Партия (Большевиков). ЦЕНТРАЛЬНЫЙ КОМИТЕТ. Бюро секретариата

КАЛИНИНУ 2 августа 1922 г.

Протокол № 3 п. 5 Строго секретно

заседания Пленума ЦК РКП от 2/VIII-22 г. N 3.

ПОСТАНОВИЛИ:

5.а/ Отклонить ходатайство Президиума ВЦИк'а о пересмотре директивы ЦК по вопросу о попах.

б/ Считать необходимым интервью т. Калинина в печати по поводу нашей политики в церковном вопросе. Текст поручить составить комиссии из т.т. Троцкого, Калинина и Бубнова.

Секретарь Цека

Делегаты XII партсъезда, приехавшие с разных концов страны, выражая положение дел на местах, осудили грубые, репрессивные приемы антирелигиозной борьбы, как несоответствующие программе партии.

Сталин, опираясь на мнение делегатов и решение XII съезда, издал:

Циркулярное письмо ЦК РКП(б) № 30 “Об отношении к религиозным организациям”

16 августа 1923 г.

Строго — Секретно Экземпляр] №

ВСЕМ ГУБКОМАМ, ОБКОМАМ, КРАЕВЫМ К[ОМИТЕ]ТАМ, НАЦИОНАЛЬНЫМ] ЦК и БЮРО ЦК. ЦИРКУЛЯРНОЕ ПИСЬМО ЦК РКП №30 (Об отношении к религиозным организациям).

ЦК предлагает всем организациям партии обратить самое серьезное внимание на ряд серьезных нарушений, допущенных некоторыми организациями в области антирелигиозной пропаганды и, вообще, в области отношений к верующим и к их культам.

Партийная программа говорит: “необходимо заботливо избегать всякого оскорбления чувств верующих, ведущего лишь к закреплению религиозного фанатизма”. Резолюция XI 1-го Партсъезда по вопросам антирелигиозной агитации и пропаганды подтверждает, что “нарочито грубые приемы, часто практикующиеся в центре и на местах, издевательство над предметами веры и культа взамен серьезного анализа и объяснения — не ускоряют, а затрудняют освобождение трудящихся масс от религиозных предрассудков”.

Между тем некоторые из наших местных организаций систематически нарушают эти ясные и определенные директивы партийной программы и партийного съезда...

Далее Сталин приводит многочисленные примеры надругательства над православными храмами и репрессий духовенства:

“Эти, и подобные им, многочисленные примеры с достаточной яркостью свидетельствуют о том, как неосторожно, несерьезно, легкомысленно относятся некоторые местные организации Партии и местные органы власти к такому важному вопросу, как вопрос о свободе религиозных убеждений. Эти организации и органы власти, видимо, не понимают, что своими грубыми, бестактными действиями против верующих, представляющих громадное большинстве населения, они наносят неисчислимый вред советской власти, грозят сорвать достижения партии в области разложения церкви и рискуют сыграть на руку контрреволюции.

Исходя из сказанного, ЦК постановляет:

1) воспретить закрытие церквей, молитвенных помещений... по мотивам неисполнения административных распоряжений о регистрации, а где таковое закрытие имело место — отменить немедля;

2) воспретить ликвидацию молитвенных помещений, зданий и проч. путем голосования на собраниях с участием неверующих или посторонних той группе верующих, которая заключила договор на помещение или здание;

3) воспретить ликвидацию молитвенных помещений, зданий и пр. за невзнос налогов, поскольку такая ликвидация допущена не в строгом соответствии с инструкцией НКЮ 1918 г. п. II;

4) воспретить аресты “религиозного характера”, поскольку они не связаны с явно контрреволюционными деяниями “служителей церкви” и верующих;

5) при сдаче помещений религиозным обществам и определении ставок строжайше соблюдать постановление ВЦИКа от 29/III-23 г.;

6) разъяснить членам партии, что наш успех в деле разложения церкви и искоренения религиозных предрассудков зависит не от гонений на верующих — гонения только укрепляют религиозные предрассудки, — а от тактичного отношения к верующим при терпеливой и вдумчивой критике религиозных предрассудков, при серьезном историческом освещении идеи бога, культа и религии и пр.;

7) ответственность за проведение в жизнь данной директивы возложить на секретарей губкомов, обкомов, облбюро, национальных ЦК и крайкомов лично.

ЦК вместе с тем предостерегает, что такое отношение к церкви и верующим не должно, однако, ни в какой мере ослабить бдительность наших организаций в смысле тщательного наблюдения за тем, чтобы церковь и религиозные общества не обратили религию в орудие контрреволюции.

Секретарь ЦК И. Сталин. 16/VIII-23 г.

Это было прямое противостояние Сталина Троцкому и защита Православной Церкви.

Ни съезд, ни Сталин не отмечают личную ответственность Троцкого и троцкистов за выявленные недостатки и отступления от программы партии, потому что все указания шли от имени председателя ВЦИК Калинина и Политбюро, а все фамилии реальных виновников погрома Российской Церкви, как известно, “во избежание шовинистических выпадов” были спрятаны, законспирированы.

Акцию против Русской Православной Церкви Троцкий и его единомышленники осуществили в полном объеме — они скомпрометировали большевиков в глазах верующих, репрессировали тысячи священников, разрушили, превратили в склады сотни церквей, породили раскол среди служителей Церкви, создав новую, “сменовеховскую”, церковную иерархию.

Церкви и верующие были ограблены троцкистами нагло и безжалостно. Вот сколько изъято ценностей только до 1. 11. 22 г.

Сводная ведомость ЦК Последгол ВЦИК о количестве изъятых церковных ценностей

(4 ноября 1922 г.)

ВЕДОМОСТЬ количества собранных церковных ценностей

по 1-е ноября 1922 г.

1. По телеграфным сведениям местных Комиссий по изъятию ц(ерковных) ц(енностей) изъято:

1. Золото 33 п. 32 ф.

2. Серебра 23 997 п. 23 ф.

3. Бриллиантов 35 670 шт.

4. Пр(очие) др(агоценности) камни 71 762 шт.

5. Жемчуга 14 п. 32 ф.

6. Золотой монеты 3 115 руб.

7. Серебрян(ой) монеты 19 155 руб.

8. Различ(ных) драг(оценных) вещей 52 п. 30 ф.

Всего изъято по приблизительному подсчету на сумму 4 650 810 р. 67 к. Кроме указанных церковных ценностей отобраны антикварные вещи в количестве 964 пред(метов), которым будет произведена особая оценка. /ЦК Последгол ВЦИК: А. Винокуров/

Все изъятые под предлогом помощи голодающим ценности в действительности пошли совсем на другие дела. Определенный процент — Троцкому, о чем сказано в постановлении Политбюро: “Реввоенсовет немедленно получит из числа драгоценностей на 25 миллионов рублей... сумма эта предназначена на мобилизационные запасы, не облагается налогом и при определении военной сметы не учитывается”. И еще Троцкому шли огромные суммы на осуществление его главной мечты — разжигание мировой революции.

В письме Ленину, Красину, Молотову 23 марта 1922 года он требует денег немедленно: “...для нас важнее получить в течение 22—23 гг. за известную массу ценностей 50 миллионов, чем надеяться в 23—24 гг. получить 75 миллионов (для) наступления пролетарской революции в Европе, хотя бы в одной из больших стран...”

Самые ценные антикварные вещи после изъятия, под строгим наблюдением лично Троцкого, направлялись в Госмузей. Какая трогательная забота о ценностях русского искусства! Но эта забота сразу обретает иной смысл, когда читатель узнает — Госмузей возглавляла жена Троцкого, мадам Троцкая (Седова).

Большевики, захватив в начале 1920 года золотой запас империи, не нуждались в “церковных ценностях”; в этой кампании у троцкистов преобладала богоборческая цель, и вместо ожидаемых Лениным “сотен миллионов” или “миллиардов” золотых рублей они получили тысячную долю того: больше у Церкви не было.

Кроме того, “большевики” издали декреты о национализации всего достояния России, а также о конфискации имущества, золота и драгоценностей не только у Церкви, но и у буржуазии, чиновников, эмигрантов (декрет от 16. 4. 1920). Российские ценности (как пишет проф. Сат-тон) шли за границу целыми пароходами. До сих пор публиковались лишь неполные сведения об этой закулисной стороне ограбления нашего Отечества, но ясно, что в руках троцкистов-сионистов оказались огромные богатства, накопленные Россией.

Газета “Нью-Йорк Тайме” сообщала, например, что только за первые восемь месяцев 1921 г. США вывезли золота на 460 миллионов долларов, из них 102,9 миллиона приходятся на фирму, основанную Шиффом — “Кун, Леб и К°”.

Вспомните: именно этот сионистский босс финансировал Троцкого, когда тот отправлялся из Америки делать революцию. Теперь Шифф, Варбург и другие деньгодатели получали свои дивиденды.

Американские газеты не раз описывали (как и проф. Сат-тон) механизм “отмывания” награбленного золота: оно переплавлялось в Скандинавии и ввозилось в США с новыми клеймами. В частности, “директор шведского Монетного двора заявил, что в этом году (то есть с 1. 01 по 22. 04.1921) они переплавили 70 тонн золота стоимостью около 42 миллионов долларов США, и большая часть этого золота ушла в США. На переплавленное золото ставились клейма шведского Монетного двора. Количество “большевицкого” золота, находящегося в настоящее время в стокгольмских банках, оценивается в сумму более 120 миллионов долларов США”, — сообщил он.

Именно в 1921 году “Нью-Йорк Тайме” выносит на первую полосу заголовок “Золотой потоп в Пробирной палате” и сообщает: “В результате непрерывного потока золота со всех краев земли, сейфы правительственной Пробирной палаты оказались до отказа набиты золотом в брусках, полосах и монетах... в результате чего она была вынуждена приостановить прием и спасовать перед тем количеством, которое банкиры собирались вывалить перед ней для переплавки и сертификации”.

О том, как продавались ценности за границей, видно из записки в Политбюро наркома внешней торговли Л. Б. Красина:

“Сейчас это дело стоит ниже всякой критики. Обыкновенно этот товар попадает в руки товарищей из Коминтерна, что абсолютная бессмыслица, так как людям, являющимся в данную страну по большей части нелегально и для работы, с такого рода торговлей ничего общего не имеющей, поручается продажа товара, на котором при современных условиях свободно могут проваливаться даже легальные профессиональные торговцы.

В лучшем случае продажа ведется по-дилетантски через случайных знакомых и по ценам значительно ниже тех, которые могли бы быть выручены при более деловой постановке сбыта.

Для продажи более крупных партий, подбираемых сейчас Гохраном, эти архаические методы уже совершенно недопустимы и опасны”.

Таким образом, забота о голодающих, ради чего объявлялось изъятие церковных ценностей, отошла на десятый план.

Огромные суммы расходовались на возглавляемую Троцким агитационно-пропагандистскую работу (Луначарский) и на тайную и явную кампанию по расколу и разгрому Российской Православной Церкви.

Любопытна характеристика Троцкого той поры, которую дает в своей книге “Большой террор” Роберт Конквест — автор, очень недружественный к Советскому Союзу, компартии и особенно к Сталину:

“Троцкий, вместе с остальными членами Политбюро, препятствовал попыткам больного Ленина оказывать воздействие на текущие дела “с больничной койки”. В последующих интригах Троцкий проявил себя отнюдь не прямым и последовательным, а как раз изворотливым и малодушным. Видный заладный исследователь того периода, профессор Гарвардского университета Адам Улам, пишет, что изложение событий самим Троцким — это “жалкая полуправда с попытками игнорировать факты”.

“Троцкий никогда не упускал случая скрыть или извратить факты в интересах политики — продолжает Конквест. — Общая надежность его сочинений может быть оценена в свете выдвинутого Троцким обвинения, что Сталин, якобы, отравил Ленина. Этому нет ни малейших доказательств, да и бросил Троцкий это обвинение только в 1939 году, через много лет после смерти Ленина, и после своего изгнания из страны”, — уже сотрудничая с гитлеровцами, готовившими войну против СССР.

И далее у Конквеста сказано:

“Когда говорят о том, что Троцкий был привлекательной личностью, то имеют в виду, главным образом, его выступления на крупных митингах, его острые сочинения, его общественный вес. Но при всем том Троцкий отталкивал многих своим тщеславием, с одной стороны, и безответственностью, с другой и в том смысле, что он был склонен выдвигать “блестящие” замыслы и потом требовать их воплощения, невзирая ни на что, во что бы то ни стало.

Тщеславие Троцкого, в отличие от той же черты у Сталина, было более поверхностным. В Троцком было что-то театральное. В годы гражданской войны он показал себя очень жестоким, казнил людей больше, чем приписывают Сталину. Но даже в этом Троцкий выказывал черты позерства, этакого Великого Революционера, драматически и умело исполняющего жестокую волю Истории. Если бы Троцкий пришел к власти, то, несомненно, правил бы беспощадно, люди для него были материалом для достижения своих амбициозных, тщеславных целей”.

Действия Сталина в эти годы можно считать дальновидными — он не мог открыто противопоставить себя Троцкому и его единомышленникам; тактика Сталина была выжидательная — сохранить себя и своих пока еще немногочисленных сторонников в руководстве партии для дальнейшей борьбы. Стратегические замыслы Сталина в религиозных делах проявятся позднее.

Сталин очень уважал Ленина и поэтому попытался мик-шировать его резкие антирелигиозные указания.

 

 

СОВ. СЕКРЕТНО

Пролетарии всех стран, соединяйтесь! 1793

Всесоюзная Коммунистическая партия (большевиков). ЦЕНТРАЛЬНЫЙ КОМИТЕТ

12. 04. 1940 г.

ОСОБАЯ ПАПКА

УКАЗАНИЕ Все документы, имеющиеся в ЦК, связанные с ук. тов. Ленина В. И. № 13666/2 от 1 мая 1919 г. хранить в спецфонде и без личного распоряжения товарища СТАЛИНА никому не выдавать.

/ЗАВ. АРХЧАСТЬЮ ЦК /,

 

Позднее, укрепив свою власть и неоднократно победив оппозиционеров на съездах и пленумах, Сталин уже издает и такие документы, защищающие православие:

Пролетарии всех стран, соединяйтесь! СТРОГО СЕКРЕТНО

Всесоюзная Коммунистическая партия (оольшевиков). ЦЕНТРАЛЬНЫЙ КОМИТЕТ

№ 1037/19

12 сентября 1933 г. т. Менжинскому В. Р. 12.09.1933

В период с 1920 до 1930 годов в Москве и на территории прилегающих районов полностью уничтожено 150 храмов. 300 из них (оставшихся) переоборудованы в заводские цеха, клубы, общежития, тюрьмы, изоляторы и колонии для подростков и беспризорников.

Планы архитектурных застроек предусматривают снос более чем 500 оставшихся строений храмов и церквей.

На основании изложенного ЦК считает невозможным проектирование застроек за счет разрушения храмов и церквей, что следует считать памятниками архитектуры древнего русского зодчества.

Органы Советской власти и рабоче-крестьянской милиции ОГПУ обязаны принимать меры (вплоть до дисциплинарной и партийной ответственности) по охране памятников архитектуры древнего русского зодчества.

СЕКРЕТАРЬ ЦК

Таким образом, все обвинения Сталина в терроре против церкви и духовенства, выдвигаемые в публикациях перестро-ечного периода, бьют мимо цели. Эти обвинения следовало бы адресовать Троцкому и его соратникам-сионистам.

Вот документ, окончательно реабилитирующий Сталина в этом отношении.

Пролетарии всех стран, соединяйтесь! СТРОГО СЕКРЕТНО

Всесоюзная Коммунистическая Партия (большевиков). ЦЕНТРАЛЬНЫЙ КОМИТЕТ

№ 1697/13 11. 11. 1939 г. товарищу Берия Л. П.

Выписка из протокола № 98 заседания Политбюро ЦК от 11.11.1939 г.

Решение от 11 ноября 1939 года Вопросы религии.

По отношению к религии, служителям русской православной церкви и православноверующим ЦК постановляет:

1). Признать нецелесообразной впредь практику органов НКВД СССР в части арестов служителей русской православной церкви, преследования верующих.

2). Указание товарища Ульянова (Ленина) от 1 мая 1919 года за № 13666-2 “О борьбе с попами и религией”, адресованное пред. ВЧК товарищу Дзержинскому и все соответствующие инструкции ВЧК — ОГПУ — НКВД, касающиеся преследования служителей русской православной церкви и право-славноверующих, — отменить.

3). НКВД СССР произвести ревизию осужденных и арестованных граждан по делам, связанным с богослужительной деятельностью. Освободить из-под стражи и заменить наказание на не связанное с лишением свободы осужденным по указанным мотивам, если деятельность этих граждан не нанесла вреда советской власти.

4). Вопрос о судьбе верующих, находящихся под стражей и в тюрьмах, принадлежащих иным конфессиям, ЦК вынесет решение дополнительно.

СЕКРЕТАРЬ ЦК

Если критики Сталина утверждают, что он был диктатором и единолично управлял страной, то давайте отметим как его личную заслугу освобождение многих тысяч священников и верующих, которых посадил в тюрьмы Троцкий, а после изгнания — его единомышленники. Вот еще один документ:

СЕКРЕТНО ЦЕНТРАЛЬНЫЙ КОМИТЕТ

ВСЕСОЮЗНОЙ КОММУНИСТИЧЕСКОЙ ПАРТИЙ СССР (большевиков) НАРОДНЫЙ КОМИССАРИАТ СЕКРЕТАРИАТ

ВНУТРЕННИХ ДЕЛ 22. 12. 30 г. 22 декабря 1939 г. товарищу СТАЛИНУ и. В. № 1227"Б” 224989 г. МОСКВА

СПРАВКА

Во исполнения решения ПБ ЦК ВКП(б) от 11 ноября 1939 года за №1697/13 из лагерей ГУЛАГ НКВД СССР освобождено 12 860 человек, осужденных по приговорам судов в разное время, из-под стражи освобождено 11 223 человека. Уголовные дела в отношении их прекращены. Продолжают отбывать наказание более 50 000 человек, деятельность которых принесла существенный вред советской власти.

Личные дела этих граждан будут пересматриваться. Предполагается освободить еще около 15 000 человек.

НАРОДНЫЙ КОМИССАР ВНУТРЕННИХ ДЕЛ СОЮЗА ССР

{Л. БЕРИЯ) 22 декабря 1939 г.

Такова правда, позволяющая снять со Сталина персональное обвинение в репрессиях против Российской Церкви и духовенства. О его сближении с Церковью в годы войны будет сказано в соответствующих главах.

О стратегии

В дальнейшем наше исследование будет касаться более детально стратегических вопросов, и поэтому необходимо для единообразного понимания определить, что такое стратегия.

Очень часто приходится читать в газетах и журналах суждения о стратегии авторов, абсолютно не понимающих ни сути, ни масштабов того, о чем они берутся рассуждать. Например, во время боев в Чечне можно было прочитать такие корреспонденции в газетах: “Наши войска захватывали стратегическую высоту (или мост) в районе поселка...” Причем суждения эти ведутся с апломбом, безапелляционно. В общем “каждый мнит себя стратегом, видя бой со стороны”.

В свое время я прослушал курс лекций по стратегии в военной академии Фрунзе и на высших академических курсах Генерального штаба. Работая над этой книгой, еще раз прочитал труды (те разделы, в которых авторы рассуждают о стратегии) Наполеона, Мольтке, Клаузевица, Шлиффена, а также первого русского профессора стратегии, барона, генерала от артиллерии Н. В. Модема, который преподавал стратегию и военную историю в XIX веке, и, наконец, А. А. Свечина — военного ученого и теоретика советских времен, тоже читавшего курс лекций по стратегии в академии Генерального штаба, царского и советского генерала. Разумеется, еще раз проштудировал трехтомник маршала Шапошникова “Мозг армии” и др.

“Советский энциклопедический словарь” дает следующее толкование этого понятия:

“Стратегия военная, высшая область военного искусства. Охватывает вопросы теории и практики подготовки вооруженных сил к войне, ее планирование и ведение, исследует закономерности войны, разрабатывает способы и формы подготовки и ведения стратегических операций, определяет цели и задачи фронтам, флотам и армиям, распределяет силы по театрам военных действий и стратегическим направлениям. Стратегия военная тесно связана с политикой государства и вытекает из требований военной доктрины. Политика ставит перед стратегией военной задачи, а стратегия обеспечивает их выполнение. Стратегия военная связана с экономикой и зависит от экономического строя государства, уровня развития производства, от моральных возможностей народа...”

Очень упрощенно можно сказать: искусство полководца (или государственного деятеля) проявляется в способности усмотреть военную цель и указать путь к ее достижению. А умение обосновать это стратегически как раз и заключается в дальновидности, широте и глубине стратегического мышления, подкрепленного образованием и озаренного талантом, ибо способность стратегического мышления дана не каждому и встречается довольно редко.

Профессор Свечин пишет: “Искусство вождя не может быть изучено по учебнику... Учительницей политика или стратега может быть только сама жизнь, или ее отображение в истории”.

Мне кажется, эти слова очень подходят нам и будут правильно направлять ход наших дальнейших суждений.

Сталин после смерти Ленина действительно создал, по выражению Свечина, “идеальный пьедестал”, с которого видел “далекие горизонты”; очевидна полная его самостоятельность в гигантских стратегических проектах, как теоретических, так и при их осуществлении, потому что он вел страну и армию по неведомому прежней истории пути строительства нового социалистического общества.

Я уже сказал выше, что не берусь описывать всю многообразную деятельность Сталина, а намерен изложить дела и проблемы, которые в конечном итоге привели его к высокому званию Генералиссимуса.

В годы мирного строительства проявилось в теории и на практике стратегическое мышление Сталина, отметим только два гигантских свершения — индустриализацию и коллективизацию, без которых Советский Союз остался бы беспомощным в капиталистическом окружении и был бы смят и уничтожен еще до нападения Гитлера, потому что представлял бы собой беззащитное в военном отношении пространство. Красная Армия с винтовками в сухопутных войсках и саблями в кавалерии не смогла бы отразить очередной крестовый поход армий Антанты (или других объединений), оснащенных несметным количеством самого современного вооружения.

Индустриализация за годы пятилеток дала стране возможность создать оборонную промышленность и современное вооружение — это стратегический расчет Сталина и далекая его прозорливость.

На XIV партконференции в апреле 1925 года Сталин заявил о том, что в СССР имеется все необходимое для осуществления ленинской программы построения социалистического общества.

Большинство партийных организаций при обсуждении речи Сталина поддержало его стратегическую программу. Но троцкисты сразу кинулись в трибунную драку. Главный тезис их возражений — социализм построить в одной стране невозможно.

В докладе на XIV съезде Сталин рассмотрел возможные линии развития народного хозяйства, предложенные оппозицией:

— Есть две генеральные линии: одни исходят из того, что наша страна должна остаться еще долго страной аграрной, должна вывозить сельскохозяйственные продукты и привозить оборудование, что на этом надо стоять, по этому пути развиваться и впредь. Эта линия требует, по сути дела, свертывания нашей индустрии... Эта линия ведет к тому, что наша страна никогда, или почти никогда, не могла бы по-настоящему индустриализоваться, наша страна из экономически самостоятельной единицы, опирающейся на внутренний рынок, должна была бы объективно превратиться в придаток общей капиталистической системы. Эта линия означает отход от задач нашего строительства.

— Это не наша линия.

— Превратить нашу страну из аграрной в индустриальную, способную производить своими собственными силами необходимое оборудование, — вот в чем суть, основа нашей генеральной линии...

В этом Сталин видел надежную опору обороноспособности страны — “иначе нас сомнут”; его стратегическая дальновидность не нуждается в комментариях.

Сталин говорил, что существующие противоречия на пути строительства социализма должны быть преодолены и будут преодолены:

— Кто не верит в это дело — тот ликвидатор, тот не верит в социалистическое строительство. Эти противоречия мы преодолеем, мы их уже преодолеваем... И без помощи со стороны мы унывать не станем, караул кричать не будем, своей работы не бросим и трудностей не убоимся. Кто устал, кого пугают трудности, кто теряет голову, — пусть даст дорогу тем, кто сохранил мужество и твердость. Мы не из тех, кого пугают трудности. На то и большевики мы, на то и получили ленинскую закалку, чтобы не избегать, а идти навстречу трудностям и преодолевать их.

(В зале голоса: “Правильно!” — и аплодисменты).

Содоклад Зиновьева был путаным, состоял в основном из цитат, набранных к месту и не к месту, и не содержал никакой положительной программы. Были выкрики с мест, что он в докладе “крохоборством занимался”.

Выступление Каменева длилось более двух часов. Он высказал против партии и ЦК весь набор обвинений. Лишь в самом конце речи обнародовал главный замысел оппозиции:

желание изменить руководство партии и в первую очередь убрать Сталина с поста генерального секретаря.

Посыпались выкрики делегатов с мест.

— Я должен договорить до конца. Именно потому, что я неоднократно говорил товарищу Сталину лично, именно потому, что я неоднократно говорил группе товарищей-ленинцев, я повторяю это на съезде: я пришел к убеждению, что товарищ Сталин не может выполнить роли объединителя большевистского штаба...

Поднялся шум, делегаты кричали: “Неверно!”, “Чепуха!”, “Вот оно в чем дело!”, “Раскрыли карты!” Лишь ленинградская делегация аплодировала Каменеву. Но весь зал встал и приветствовал Сталина.

Ворошилов попросил слова:

— Товарищ Сталин, являясь Генеральным секретарем, конечно, состоит членом Секретариата, но вместе с тем является членом Политбюро. Товарищи, к сожалению, не все присутствовали хоть когда-нибудь, хоть один раз на заседаниях Секретариата, Оргбюро и Политбюро. Но мы, члены Центрального Комитета, бываем на заседаниях Политического бюро, то есть того органа, который, по мысли товарища Каменева, должен стать выше всех органов, практически проводящих в жизнь решения нашей партии. Политику, товарищи, определяет наше Политбюро, а не один Сталин.

В заключительном слове Сталин не оправдывался:

— ...На личные нападки и всякого рода выходки чисто личного характера я не намерен отвечать, так как полагаю, что у съезда имеется достаточно материалов для того, чтобы проверить мотивы и подоплеку этих нападок... Партия хочет единства. И она добьется его вместе с Каменевым и Зиновьевым, если они этого захотят, без них — если они этого не захотят. (Возгласы: “Правильно!” Аплодисменты).

Единство, — продолжал Сталин, — у нас должно быть, и оно будет, если партия, если съезд проявит характер и не поддастся запугиванию. (Голоса: “Не поддадимся, тут народ стреляный”). Если кто-либо из нас будет зарываться, нас будут призывать к порядку, — это необходимо, это нужно. Руководить партией вне коллегии нельзя. Глупо мечтать об этом после Ильича (аплодисменты), глупо об этом говорить.

Не получив поддержки своим нападкам на Сталина, глава делегации ленинградских коммунистов Зиновьев вместе с Каменевым предложил перенести работу съезда в Ленинград. Эту уловку делегаты раскусили. Съезд осудил раскольничью деятельность фракционеров. В ответ на это Зиновьев увел из зала ленинградскую делегацию. Вернувшись в Ленинград и дезинформировав многих местных товарищей, они добились принятия губкомом неслыханного, не имевшего прецедента решения — запретить обсуждение в парторганизациях материалов XIV съезда. Оппозиция препятствовала распространению в Ленинграде газеты “Правда”. Ее идейным рупором стала газета “Ленинградская правда”. 25 декабря она в своей передовой призвала к неподчинению решениям съезда.

В ответ съезд 28 декабря принял “Обращение ко всем членам Ленинградской партийной организации”, в котором дал принципиальную оценку провокационной деятельности оппозиции.

При тайном голосовании по выборам нового состава ЦК партии против Каменева, Троцкого и Зиновьева голосовала одна треть делегатов съезда. “Похоже, что голосование на съезде партии пошло по национальному признаку”, — заявил Зиновьев (Радомышельский).

Сталин опять был избран Генеральным секретарем, впервые в жизни сел в кресло председателя и открыл заседание высшего органа партийной власти. (До этого заседания Политбюро вел Каменев, председатель Совнаркома, по традиции, установившейся со времен Ленина).

Сталин зря времени не терял. Через две недели после съезда, 18 января 1926 года, власть в Ленинграде перешла от Зиновьева к другу и единомышленнику Сталина Сергею Мироновичу Кирову. Зиновьев был освобожден от всех должностей. Вскоре в Москве от всех должностей был освобожден и Каменев.

Оппозиционеры, используя свободу слова, стали дружно выступать в средствах массовой информации против Сталина. Троцкий, Зиновьев и Каменев на стихийных митингах пытались дезорганизовать работу руководящего штаба партии, втягивали его членов в новые и новые бесконечные дискуссии, устраивали нелегальные собрания, создавали подпольные группы, распространяли фракционные документы.

6 июня 1926 года в лесу под Москвой было проведено собрание оппозиционеров. Позаботились о пароле, патрулях, других средствах конспирации. Был причастен к организации собрания Зиновьев, а кандидат в члены ЦК, заместитель председателя РВС СССР Лашевич на собрании призывал к борьбе с Центральным Комитетом.

В конце мая Сталин уехал в Грузию. 2-го июня он отправился смотреть Земо-Авчальскую ГЭС — первенца гидростроения Закавказья. Осмотрев станцию, Сталин записал в Книге почетных посетителей на грузинском языке: “Да здравствует наше строительство и рабочие, техники, инженеры, работающие на нем!”

Вечером 3 июня Сталин побывал на спектакле Тифлисского государственного оперного театра. В антракте он беседовал с композитором Баланчивадзе о его опере “Тамар Цбие-ре” и вообще о грузинской оперной музыке. Сталин заметил, что влияние произведений русских композиторов, в особенности Чайковского, на творчество грузинских композиторов очень заметно, и это наиболее верный, плодотворный путь для грузинской музыки.

8 июня на собрании рабочих Главных железнодорожных мастерских Тифлиса, там, где он когда-то начинал путь революционера, Сталин выступил с речью о международном положении и внешней политике.

В Москву Сталин выехал 4 июля. Там его ждали важные дела.

На Пленуме ЦК 14 — 23 июля оппозиционеры вновь выступили против Сталина. В речи 22 июля он, отвергая требование Зиновьева отменить резолюцию Х съезда “О единстве партии”, показал, что линия троцкистского-зиновьевского блока не имеет ничего общего с ленинизмом, а требование свободы фракций и группировок тождественно лишению партии возможности руководить политической и экономической жизнью страны. Сталин подчеркивал:

— Партия может и должна допустить в своей среде критику, борьбу мнений. Но она не может допустить того, чтобы ее решения срывались, ее рамки ломались, основы единства разрушались...

Оппозиционеры опять подняли вопрос о “завещании Ленина”. Они пытались использовать содержащуюся в этом письме критику особенностей характера Сталина, надеясь таким образом подорвать его авторитет.

Фракционеры распространяли “Завещание” Ленина (так они называли письмо) без соответствующих мест, в которых указывалось на небольшевизм Троцкого и предательское поведение Зиновьева и Каменева в октябре 1917 года.

По поручению Политбюро Сталин зачитал на Пленуме полный текст письма Ленина “К съезду”.

Прения на Пленуме были длительными и горячими. С разоблачениями оппозиционеров выступили С. М. Киров, В. М. Молотов, Г. К. Орджоникидзе, Я. Э. Рудзутак и многие другие. Оппозиционеры получили серьезное предупреждение: Зиновьев был выведен из Политбюро, Лашевич исключен из состава ЦК и снят с поста заместителя председателя РВС СССР, другие участники нелегального собрания в лесу под Москвой получили взыскания.

На заседании Политбюро 11 октября 1926 года Сталин говорил:

— Не подлежит сомнению, что оппозиция потерпела жестокое поражение. Ясно также, что возмущение в рядах партии против оппозиции растет.

Пленум ЦК в конце октября признал невозможным дальнейшее пребывание Зиновьева в Коминтерне, а Каменева и Троцкого — в составе Политбюро.

Тут впервые в истории большевистской партии возник пресловутый “еврейский вопрос”. Дело в том, что среди троцкистов и зиновьевцев преобладание евреев было уж слишком очевидным. Осмотрительный Сталин не преминул сделать по этому поводу оговорку: “Мы боремся против Троцкого, Зиновьева и Каменева не потому, что они евреи, а потому, что они оппозиционеры”. И все равно Сталина обвиняли в антисемитизме.

Конечно, как человек, выросший в недрах православной культуры, и человек, широко информированный, он не мог не знать и не понимать, какова роль мирового сионизма. Но это совсем не то, что примитивный антисемитизм, в котором его облыжно упрекают. Если бы Сталин был антисемитом, он не потерпел бы рядом долгие годы Кагановича и Михлиса, которых очень уважал и ценил. Многие соратники Сталина были женаты на еврейках — будь он антисемитом, при его властности, он этого не допустил бы. Например, были еврейками: жена Молотова — Жемчужина, Ворошилова — Горбман, Калинина — Лорберг, Кирова — Маркус, Куйбышева — Коган, Каменева — Бронштейн (сестра Троцкого), Суслова — Судзимирская и так далее, у других государственных деятелей и военачальников.

Не раз высказывалось мнение, что это не случайно, что “дочери иеговы” подставлялись и продвигались в подруги жизни к влиятельным людям в соответствии с хорошо продуманным и организованным планом на этот счет, который разработан и осуществляется единым сионистским центром, теми, кого мы называли “Они”.

Не имея на то документальных доказательств (кроме фактов самой жизни), не будем углубляться в эту щекотливую, хотя и очевидную тему.

Великая заслуга Сталина перед народами, населяющими Россию, и особенно перед русским народом, перед историей, заключается в том, что он разглядел, понял и отважился на борьбу с сионистским нашествием под видом “мировой революции”.

Стратегическая гениальность Сталина проявилась в терпении и выдержке, когда он, не обладая еще решающей властью (она была у Троцкого и его единомышленников), вел дискуссии и споры с оппозиционерами, постепенно укрепляя свою власть, подбирая соратников, завоевывая доверие партии и народа.

Решительность и твердость Сталина в достижении поставленной цели — строительстве социализма — проявилась в беспощадной борьбе с явными и скрытыми врагами, вплоть до террора по отношению к активным заговорщикам.

Сталин спас страну от сионистского нашествия, агентура которого уже проникла во все сферы партийного, государственного аппаратта, карательных органов, профсоюзов и творческих организаций. Эта его победа может быть приравнена к победе над германским нашествием 1941—1945 годов.

Сионисты никогда не забудут поражения, которое нанес им Сталин. В наши дни и вечно они будут поносить, очернять, обливать желчью Сталина, потому что он их лишил очень важного, почти достигнутого продвижения к заветной цели — мировому господству через захват России.

Сталин не дал им возможности разрушить Российское государство и создать на его территории свою “землю обетованную”.

Борьба за армию

Постепенно укрепляя свои позиции в партии, Сталин с большим опасением воспринимал положение в армии, где полностью господствовал Троцкий — председатель Реввоенсовета СССР и народный комиссар по военным и морским делам В годы гражданской войны Троцкий создал себе огромную популярность и власть. Почти на все руководящие командные и политические должности он назначил преданных ему людей.

Сталина военные знали как партийного руководителя, его влияние на армию было слабым.

В борьбе, которая шла между троцкистами и сталинцами, армия могла оказаться решающей силой. Сталин это понимал и в 1923 году сделал первую попытку ослабить позиции Троцкого. На очередном пленуме было предложено включить в состав РВС несколько членов ЦК, а так же создать при председателе РВС исполнительный орган, в который входили бы члены ЦК (и Сталин в их числе).

Троцкий категорически возражал против этих предложений и даже обратился с письмом в Центральную Контрольную комиссию ЦК, в котором обвинил партийный аппарат во главе со Сталиным не в реформе Реввоенсовета, а в личных против него, Троцкого, происках — и вообще, Сталин допускает много серьезных просчетов в экономической и военной политике.

Оппозиция, наращивая демарш Троцкого против Сталина, послала в Политбюро “Заявление 46-ти”. В нем сорок шесть видных военных и партийных деятелей поддерживали Троцкого.

Письмо было троцкистами размножено, разослано в партийные организации и воинские части и вызвало острую дискуссию.

Сталин не имел еще широкой поддержки в военных кругах, более высокое влияние у него было в региональных организациях. Он созвал (в октябре 1923 года) Пленум ЦК РКП(б), на котором изложил суть возникших противоречий как попытку Троцкого создать кризис в партии, подорвать ее единство. Пленум поддержал Сталина, осудил фракционеров, в том числе и “Заявление 46-ти”.

Свой успех Сталин закрепил на XIII Всесоюзной партконференции в январе 1924 года, в ее резолюции фракционеров не только осудили, но потребовали “карать их сурово”.

Однако сам Троцкий оставался на прежних руководящих постах в армии. Сталин стал искать возможность ослабить его влияние среди военных. Мощным оружием в руках Троцкого было Политическое управление Реввоенсовета, которое возглавлял Антонов-Овсеенко — верный соратник Троцкого, он призывал армейских коммунистов выразить недоверие ЦК, чем, по сути дела, игнорировал решения Пленума и Всероссийской конференции. Сталин, опираясь на эти решения, добился освобождения Антонова-Овсеенко от должности как фракционера.

Встал вопрос, кого назначить на этот важный и ответственный пост? Сталин посоветовался со своими единомышленниками Ворошиловым и Буденным.

— Может быть, Бубнова назначить? — спросил Климент Ефремович.

— Он же подписал “Заявление 46-ти”, — возразил Сталин.

— Подписал, но он не троцкист, я его по гражданской войне хорошо знаю, — сказал Буденный, — наш мужик.

— Он не раз поддерживал оппозиционеров, — настаивал Сталин.

Ворошилов поддержал Буденного:

— Я тоже Бубнова знаю как честного коммуниста, не раз с ним откровенно говорил. После смерти Ленина он твердо стоит на наших позициях. А то, что он раньше с троцкистами якшался, даже хорошо: Троцкий не будет возражать против его назначения.

Сталин встретился с Бубновым, убедился в его лояльности. Для упрочения позиции нового начальника Политуправления была назначена комиссия ЦК с задачей — обследовать положение в армии. В комиссию были включены: А. А. Андреев (председатель), А. С. Бубнов, К. Е. Ворошилов, Г. К. Орджоникидзе, М. В. Фрунзе, Н. М. Шверник.

Сторонники Сталина провели глубокую и, прямо скажем, пристрастную ревизию в Вооруженных Силах, итоги обсуждались на февральском Пленуме ЦК 1924 года, они были буквально разгромными, в резолюции было отмечено об “угрожающих развалом армии” недостатках, и дана установка на проведение широкого комплекса мероприятий по оздоровлению и укреплению Вооруженных Сил. Проводить в жизнь эти решения было поручено М. В. Фрунзе, назначенному заместителем Троцкого (вместо его сторонника Склянского). Фрунзе также был назначен по совместительству начальником штаба РККА и начальником Военной академии. Председателем Реввоенсовета пока оставался Троцкий, но в состав РВС СССР Сталин продвинул своих сторонников: Ворошилова, Буденного, Бубнова, Орджоникидзе. Вскоре Сталину удалось через новый состав РВС сменить командующего Московским военным округом — вместо троцкиста Муралева был назначен К. Е. Ворошилов.

Бубнов, укрепляя позиции сталинистов, работал очень активно и плодотворно, в мае 1924 года была создана комиссия под его председательством, она почистила преподавательский состав академий.

Но все же главная сила армии — ее воинские соединения и части — еще возглавлялись сторонниками Троцкого, особенно много их было среди комиссаров. Следовало найти способ избавиться от этой сильной прослойки в армии. И Сталин нашел хорошо обоснованный, законный, якобы подсказанный практикой повод. В его адрес поступила докладная записка, составленная четырнадцатью высшими военачальниками, среди них были герои гражданской войны: Дыбенко, Федь-ко, Вострецов, Фабрициус, Гай и другие. Они предлагали немедленно ввести в Красной Армии единоначалие... т. е. упразднить институт комиссаров. Объяснили они это предложение тем, что комиссары выполнили свою миссию как политические руководители, теперь опытные командиры, в большинстве коммунисты, не нуждаются в опеке. Тем более что комиссары превратились в доносчиков и склочников, влезая в бытовые дрязги.

По тому, как своевременно появилось это письмо, по его соответствию замыслу Сталина, по личностям подписантов (среди них не было ни одного троцкиста) можно предположить, что документ этот был инспирирован самим Генсеком. Предположение это подкрепляется еще и тем, что сам Сталин не стал принимать меры, а направил докладную в Политуправление — Бубнову — с просьбой изложить свои соображения.

Не знаю, по договоренности со Сталиным (чтобы усыпить бдительность Троцкого) или по своей инициативе (с той же целью) Бубнов сначала не согласился с предложением военачальников. Он мотивировал это тем, что однажды нечто подобное предпринималось самим Троцким в 1923 году, его приказом № 511 допускалось отсутствие комиссара даже при беспартийном командире. Тогда этот приказ был признан ошибочным и отменен. Поэтому Бубнов спрашивал: “Не исказим ли мы теперь линию партии?” Он опасался, что немедленное устранение комиссаров коснется многих и может вызвать взрыв недовольства, и предлагал постепенное проведение в жизнь единоначалия.

По сути дела это была игра слов, на деле Бубнов не возражал докладной 14-ти, а еще круче проводил в жизнь линию Сталина, потому что предлагал хорошо подготовить командиров-единоначальников в политическом отношении, что на практике означало не допустить в их число троцкистов.

В июне 1924 года была создана Комиссия Оргбюро ЦК РКП(б) под председательством Бубнова (!) с исключительно иными полномочиями по определению политических и деловых качеств командиров-единоначальников и всего начальствующего состава армии и флота. Основным методом работы комиссии и ее подкомиссий (не доверяя анкетам и бумагам) было личное общение с военнослужащими в частях и учреждениях. При этом велась широкая разъяснительная работа через газеты, чтобы беспартийные командиры и комиссары, не стоящие на троцкистских позициях, не опасались за свое будущее: они могут стать полноценными единоначальниками.

Параллельно с этой очистительной работой проводилась широкая агитационно-пропагандистская работа — в частях снимались транспаранты и плакаты, изображающие Троцкого как “вождя Красной Армии”, менялась тематика политза-нятий (вместо темы “Троцкий — вождь Красной Армии” предлагалась “Вождь Красной Армии — РВС СССР”. Позднее и это было заменено — на “руководство партией”. Брошюра Бубнова “Воинская дисциплина и партийная организация” ставила все точки над “и”, утверждая приоритет за парторганами в армии.

В ноябре 1924 года состоялось совещание начальников по-литорганов армии и флота (обновленных и очищенных), в резолюции совещания осуждался троцкизм и его намерение оторвать армию от партии, предлагалось поставить на пленуме ЦК вопрос о снятии Троцкого с высоких постов. В январе 1925 года Пленум ЦК рассмотрел это предложение, поддержанное парторганизациями Москвы, Минска, Киева, Тбилиси, Баку и других городов, и освободил Троцкого от обязанностей председателя РВС и наркомвоенмора СССР. На эту должность был назначен М. В. Фрунзе, а его заместителем — К. Е. Ворошилов.

Сталин довел свою линию до полного логического конца:

Политуправление было выведено из состава РВС и становилось Политуправлением РККА с правами отдела ЦК РКП(б). Его начальник А. С. Бубнов избран секретарем ЦК. Все связи армейских партийных организаций с местными партийными (гражданскими) комитетами ликвидированы. Отныне партийные органы армии подчинялись непосредственно ЦК и ее Генеральному секретарю Сталину.

Надо признать, эту гигантскую работу Иосиф Виссарионович осуществил в невероятно трудных условиях превосходства Троцкого и его оппозиции в армии и на флоте. Только тонкая и последовательная тактика Сталина и его сторонников привела к исторической победе. Отныне и до последнего вздоха Сталин был единоначальником Красной, а позднее Советской Армии и стал ее Генералиссимусом.

Все это он проделал, как поется в “Интернационале”, “своею собственной рукой”. Крепкая была рука, ничего не скажешь!

Однако, преодолев культ Троцкого, партия не избавилась от этой болезни, которая постепенно переросла в культ Сталина. Что было, то было, нельзя и не надо это отрицать. Началось преувеличение военных заслуг Сталина статьей Ворошилова “Сталин и Красная Армия”, которая была опубликована в 1930 году. В ней Сталину приписывалась руководящая роль в создании Красной Армии, что не соответствовало действительности. Участие его на фронтах в годы гражданской войны преувеличенно преподносилось как события главные, решающие.

Продолжил это недоброе дело (в конечном счете не возвышающее, а компрометирующее Сталина) Мехлис, который, будучи главным редактором “Правды”, год от года наращивал хвалебный накал в центральном печатном органе ЦК.

Сталин в беседах с писателями и журналистами иронизировал над этими безмерными комплиментами в свой адрес, но решительных мер против разгорающегося культа своевременно не принял, за что позднее получил вполне справедливые упреки и осуждения.

Коллективизация

На моем столе лежат четыре тома “Архивов Троцкого”, в них собраны документы 1923—1927 гг., относящиеся к “Коммунистической оппозиции в СССР”. Троцкий вывез их из нашей страны, а в августе 1940 года продал Гарвардскому университету.

Из огромного архива Троцкого в эти 4 тома собраны копии постановлений Политбюро, различные “обращения” Троцкого и письма к нему, всё имеющее отношение к борьбе за власть в советском руководстве в тридцатые годы.

В этих документах ставились какие-то вопросы или отрицались уже решенные на пленумах и съездах. На деле это приводило к бесконечной дискуссии, запутывало и мешало работать. Все устали от бесполезных дебатов. Но Троцкий выступал за продолжение фракционной борьбы. 3 октября 1926 года он написал пространную специальную статью “Нужна ли дискуссия?” Привожу выдержки из нее, с большими сокращениями.

Нужна ли дискуссия?

Сейчас ведется в партии неистовая борьба сверху против дискуссии вообще. “Правда” доказывает в статьях, что дискуссия вредна и опасна. Но никто не указывает, как же иначе решить спорные вопросы...

“Правда” и ораторы, выступающие против дискуссии, говорят: все эти вопросы уже решены партией, XIV съездом, пленумами ЦК и пр. Но вся суть в том, что после XIV съезда прошло уже десять месяцев.

Далее Троцкий совершенно игнорирует уставное положение партии о том, что принятые на съезде решения (после коллективного обсуждения) должны выполняться всеми членами партии, а не обсуждаться.

Троцкий на двух страницах опять перечисляет и ставит вопросы, по поводу которых все уже наговорились сверх меры.

Лев Давидович не забывает, что есть определенная дисциплина в партии:

Можно сказать, что меньшинство Центрального Комитета должно подчиняться большинству. Это совершенно бесспорно. Можно утверждать, что такие-то члены Центрального Комитета нарушили дисциплину. Их за это можно подвергнуть взысканию. Но это не снимает вопроса о партийном съезде. Вопрос идет о том, чтобы дать возможность партии проверить свои старые решения в свете новых фактов, нового опыта.

Вся беда в том и состоит, что некоторые товарищи и, в частности, редакция “Правды” рассуждают так, как если бы кто-то мог вынести решение без партии. Дискуссия, говорят они, вредна и опасна. Но ведь это значит попросту, что вредно и опасно обсуждение партией спорных вопросов. Как же быть в случае разногласий? На этот вопрос никакого ответа нам не дают. Надо принять все меры к тому, чтобы обеспечить правильный партийный курс дискуссии. Но кто хочет обойти дискуссию, тот тем самым хочет обойти партию. За партию решать вопроса никто не может. Дискуссировать надо не о дискуссии, а об основных жизненных вопросах, от которых зависит судьба пролетариата и социалистического строительства в нашей стране.

Л. Троцкий Октябрь 1926 г.

Даже в сокращенном виде статья дает представление о Троцком как умелом полемисте. Дискуссии и споры продолжались. Троцкий направил письмо председателю ЦКК Орджоникидзе, в котором ставил вопрос об обороне СССР. Он требует замены руководства в партии потому, что в стране наступил термидор.

Термидор — некалендарный месяц республиканского календаря Франции (19 июля — 18 августа), месяц переворота, сломившего диктатуру Робеспьера. Это был переломный момент политической борьбы во Франции, в результате которого был свален абсолютизм.

Троцкий, продолжая обвинять Сталина в захвате абсолютной власти, настаивает на том, что для спасения партии пришло время термидора, то есть отстранения Сталина от руководства.

В своем двухтомном сочинении “Сталин” Троцкий на протяжении многих страниц пытается доказать, что Сталин был по своим способностям серой посредственностью, плохим оратором не только из-за невысокой образованности, но еще будучи постоянно скованным слабым владением русским языком.

Мне кажется правомерным не опровергать это утверждение Троцкого голословно, а привести отрывок из выступления Сталина в те дни.

Сталин употреблял пословицы, шутил, был склонен к сарказму, даже некой издевке над оппонентами. Вот как он характеризует выступление Каменева на конференции:

— Каменев взял на себя “труд” доказать, что основная статья Ленина (1915 г.), трактующая о возможности победы социализма в одной стране, не касается будто бы России, что Ленин, говоря о такой возможности, имел в виду не Россию, а другие капиталистические страны. Каменев взял на себя этот сомнительный “труд” для того, чтобы прочистить, таким образом, путь Троцкому, “схему” которого убивает, и не может не убивать, статья Ленина, написанная в 1915 году.

— Грубо говоря, Каменев взял на себя роль, так сказать, дворника у Троцкого (смех), прочищающего ему дорогу. Конечно, печально видеть директора Института Ленина в роли дворника у Троцкого не потому, что труд дворника представляет что-либо плохое, а потому, что Каменев, человек, несомненно, квалифицированный, я думаю, мог бы заняться другим, более квалифицированным трудом. (Смех). Но он взял на себя эту роль добровольно, на что он имел, конечно, полное право, и с этим ничего не поделаешь...

Далее Сталин уже серьезно, без шуток, а фактами и ссылками на работы Ленина доказал беспочвенность устремлений “дворника” Каменева и “хозяина” Троцкого.

Закончил он так:

— Зиновьев хвастал одно время, что он умеет прикладывать ухо к земле (смех), и когда он прикладывает его к земле, то он слышит шаги истории. Очень может быть, что это так и есть на самом деле. Но одно все-таки надо признать, что Зиновьев, умеющий прикладывать ухо к земле и слышать шаги истории, не слышит иногда некоторых “мелочей”. Может быть, оппозиция и умеет, действительно, прикладывать уши к земле и слышать такие великолепные вещи, как шаги истории. Но нельзя не признать, что, умея слышать великолепные вещи, она не сумела услышать ту “мелочь”, что партия давно уже повернулась спиной к оппозиции, а оппозиция осталась на мели. Этого они не услышали. (Голоса: “Правильно!”)

— Что же из этого следует? А то, что у оппозиции, очевидно, уши не в порядке. (Смех).

Отсюда мой совет: уважаемые оппозиционеры, лечите свои уши! (Продолжительные аплодисменты).

Вместо того чтобы решать народнохозяйственные задачи и выполнять решение съезда об индустриализации, оппозиционеры продолжали расшатывать единство партии, навязывали всякие дискуссии, дискредитировали ЦК и Сталина. В сентябре 1927 года они направили в ЦК ВКП(б) “Платформу 13”. Она называлась так потому, что ее подписали тринадцать троцкистов, в том числе Каменев, Зиновьев, Троцкий и другие. Платформа представляла собой программу на многих страницах, официально она называлась “Проект платформы большевиков-ленинцев (оппозиция) к XV съезду ВКП(б)”, в скобках (“Кризис партии, пути его преодоления”). Почти на ста страницах в двенадцати разделах излагались подробно вопросы международные, народнохозяйственные, партийные и главное — борьба за власть и смещение Сталина.

Платформа представляла собой очень путаный документ, в котором правильные партийные положения были перемешаны с троцкистскими взглядами. Была в ней и подтасовка, и ложь — лишь бы привлечь на свою сторону широкие массы членов партии перед съездом.

Вот, например, как ради компрометации Сталина приписывались совершенно чуждые ему методы преобразований в деревне (цитирую по “Архиву Троцкого”, т. 4, стр. 125):

Аграрный вопрос и социалистическое строительство

“Мелкое производство рождает капитализм и буржуазию постоянно, ежедневно, ежечасно, стихийно и в массовом масштабе” (Ленин, 1920 год, т. XVII, стр. 118). Или пролетарское государство, опираясь на высокоразвитую промышленность, сумеет преодолеть техническую отсталость миллионов мелких и мельчайших хозяйств, организовав их на началах крупного производства и коллективизации, или капитализм, закрепившись в деревне, будет подтачивать основы социализма и в городах...

Опора на Ленина должна была привлечь коммунистов на сторону оппозиционеров. О том, что именно этим руководствовался и Сталин, умалчивается. Наоборот, в последующих абзацах Сталин преподносится как яркий антиленинец и единомышленник Бухарина.

Ревизия ленинизма в крестьянском вопросе идет со стороны группы Сталина — Бухарина по следующим главнейшим линиям:

1. Отход от одного из основных положений марксизма о том, что только мощная социалистическая индустрия может помочь крестьянству преобразовать сельское хозяйство на началах коллективизма. (А Сталин был именно за это! — В. К.).

2. Недооценка батрачества и деревенской бедноты, как социальной базы диктатуры пролетариата в деревне. (И это Сталин утверждал! — В. К.).

3. Ставка в сельском хозяйстве на так называемого “крепкого” крестьянина, (то есть, по существу, на кулака. Никогда этого Сталин не говорил! — В. К.).

4. Игнорирование или прямое отрицание мелкобуржуазного характера крестьянской собственности и крестьянского хозяйства, что обозначает отход от позиций марксизма к теориям эсеров.

5. Недооценка капиталистических элементов развития нынешней деревни и затушевывание расслоения крестьянства.

6. Создание усыпляющей теории, будто “кулаку и кулацким организациям все равно некуда будет податься, ибо общие рамки развития в нашей стране заранее даны строем пролетарской диктатуры. (Это утверждал Бухарин: “Путь к социализму и рабоче-крестьянский союз”, стр. 49, — но опять приписывали Сталину. — В. К.).

7. Курс на врастание “кулацких кооперативных гнезд в нашу систему”. (Бухарин, там же, стр. 49. — В. К.). Проблема ставится так, что нужно развязывать хозяйственные возможности зажиточных крестьян, хозяйственные возможности кулаков. (Никогда Сталин этого не говорил. — В. К.).

Вот такое прямое провокационное жульничество против Сталина было замаскировано и в других разделах. Свою платформу оппортунисты требовали опубликовать для предсъездовской дискуссии.

Им было отказано, тогда они создали подпольные типографии в Москве, Харькове, Ленинграде и стали сами печатать эту платформу и другие материалы. Таким образом, оппозиционеры не только нарушали партийную дисциплину, но и советскую законность. В Москве была обнаружена нелегальная типография, созданная Мрачковским. Его арестовали. Троцкий стал защищать, публично солидаризировался с подпольщиками, хвалил их, называя честными борцами.

21—23 октября объединенный Пленум ЦК и ЦКК рассмотрел вопрос об оппозиции. Был заслушан доклад о фракционной деятельности Троцкого и Зиновьева. Состоялись прения, предоставили возможность высказаться и оппозиционерам. Они повторяли свои заученные обвинения в адрес партии и ее руководства.

Выступая на пленуме, Сталин сказал:

— Прежде всего, о личном моменте. Вы слышали здесь, как старательно ругают оппозиционеры Сталина, не жалея сил. Это меня не удивляет, товарищи. Тот факт, что главные нападки направлены против Сталина, этот факт объясняется тем, что Сталин знает лучше, может быть, чем некоторые наши товарищи, все плутни оппозиции, надуть его, пожалуй, не так-то легко. И вот они направляют удар, прежде всего, против Сталина. Что ж, пусть ругаются на здоровье...

— Более того, я считаю для себя делом чести, что оппозиция направляет всю свою ненависть против Сталина. Оно так и должно быть. Я думаю, что было бы странно и обидно, если бы оппозиция, пытающаяся разрушить партию, хвалила Сталина, защищающего основы ленинской партийности...

Оппозиционеры вновь подняли вопрос об утаивании “завещания”, о критических замечаниях Ленина в адрес Сталина. Сталин доказал, что и речи не могло быть об “утаивании” от партии этого письма Ленина:

— Говорят, что в этом “завещании” товарищ Ленин предлагал съезду, ввиду “грубости” Сталина, обдумать вопрос о замене Сталина на посту Генерального секретаря другим товарищем. Это совершенно верно. Да, я груб, товарищи, в отношении тех, которые грубо и вероломно разрушают и раскалывают партию. Я этого не скрывал и не скрываю. Возможно, что здесь требуется известная мягкость в отношении раскольников. Но этого у меня не получается. Я на первом же заседании Пленума ЦК после XIII съезда просил Пленум ЦК освободить меня от обязанностей Генерального секретаря. Съезд сам обсуждал этот вопрос. Каждая делегация обсуждала этот вопрос, и все делегации единогласно, в том числе и Троцкий, Зиновьев, обязали Сталина остаться на своем посту.

— Что же я мог сделать? Сбежать с поста? Это не в моем характере, ни с каких постов я никогда не убегал и не имею права убегать, ибо это было бы дезертирством. Человек я, как уже раньше об этом говорил, подневольный, и когда партия обязывает, я должен подчиниться...

Пленум рассмотрел вопрос о подпольной фракционной работе Троцкого и Зиновьева, вывел их из состава ЦК. Но они не только продолжали дискуссии, а начали прямые выступления. 7 ноября 1927 года, в день десятилетия Октября, оппозиционеры организовали свои контрманифестации в Москве и Ленинграде. Милиция спасла оппозиционеров от гнева рабочих, иначе их просто-напросто избили бы.

2 декабря 1927 года открылся XV съезд партии. В отчетном докладе Сталин говорил о главном: успешно осуществлялась программа индустриализации — создана угольно-металлургическая база страны, строятся Сталинградский тракторный, Уралмашстрой, Днепрострой, Магнитогорскстрой, Кузнецк-строй, Ростовский сельмашстрой, Саратовский комбайнст-рой, автомобильные заводы в Горьком и в Москве, Турксиб, идут и многие другие, менее масштабные стройки. И все это без иностранных кредитов! Трудности были огромные: недоедали, недосыпали, жили в бараках, — но энтузиазм был великий — верили в светлое будущее, верили Сталину, одобряли его политику.

Сталин указал на отставание сельского хозяйства от промышленности и наметил выход из этого угрожающего всему народному хозяйству положения.

— Выход, — говорил Сталин, — в переходе мелких и распыленных крестьянских хозяйств в крупные и объединенные хозяйства на основе общественной обработки земли, в переходе на коллективную обработку земли на базе новой, высшей техники.

— Выход в том, чтобы мелкие и мельчайшие крестьянские хозяйства постепенно, но неуклонно, не в порядке нажима, а в порядке показа и убеждения, объединять в крупные хозяйства на основе общественной, товарищеской, коллективной обработки земли, с применением сельскохозяйственных машин и тракторов, с применением научных приемов интенсификации земледелия.

— Других выходов нет.

Вспомните, что приписывали Сталину в аграрном вопросе оппозиционеры в приведенной выше цитате из “Архива Троцкого”.

XV съезд вынес решение о всемерном развертывании коллективизации сельского хозяйства. В то же время съезд дал директиву о составлении первого пятилетнего плана народного хозяйства. Так в самый разгар создания социалистической индустрии Сталиным была намечена новая грандиозная задача — коллективизация сельского хозяйства.

Был в докладе Сталина и раздел “Партия и оппозиция”. Приведу отрывки из стенограммы, в них видны итоги предсъездовской дискуссии и отношение делегатов.

— Вы спрашиваете: почему мы исключили Троцкого и Зиновьева из партии? Потому, что мы не хотим иметь в партии дворян. Потому, что закон у нас в партии один, и все члены партии равны в своих правах. (Возгласы: “Правильно!” Продолжительные аплодисменты).

Если оппозиция желает жить в партии, пусть она подчиняется воле партии, ее законам, ее указаниям без оговорок, без экивоков. Не хочет она этого — пусть уходит туда, где ей привольнее будет. (Голоса: “Правильно!” Аплодисменты). Новых законов, льготных для оппозиции, мы не хотим и не будем создавать. (Аплодисменты).

Спрашивают об условиях. Условие у нас одно: оппозиция должна разоружиться целиком и полностью и в идейном и в организационном отношении. (Возгласы: “Правильно!” Продолжительные аплодисменты).

Она должна отказаться от своих антибольшевистских взглядов открыто и честно, перед всем миром. (Возгласы: “Правильно!” Продолжительные аплодисменты).

Много написано о коллективизации, и особенно о репрессивных методах. Что было, то было, нельзя отрицать нажима, принудительных мер, да и арестов и ссылок. Сотни тысяч людей пострадали от крутых мер при создании колхозов. Но был ли другой путь? И кто проводил репрессии?

Ответим на первый вопрос.

Сталин помнил, какие огромные, порой катастрофические, трудности испытывала страна, и особенно армия, в годы гражданской войны из-за нехватки хлеба. Не раз вставал вопрос — быть или не быть молодой республике. Собрать хлеб у единоличников было делом очень хлопотным: продразверстки, налоги, просто силовые поборы отталкивали крестьян от партии, а в основе ее политики лежал постулат — союз рабочих и крестьян. Какой же это союз, когда один “союзник” из города приходит на село с винтовкой и отбирает хлебушек?

В годы “военного коммунизма” это еще как-то можно было объяснить. В мирное же время, и особенно в будущем, следовало искать другой путь. Сталин и его соратники нашли его в коллективизации сельского хозяйства, которая позволяла, благодаря применению техники, удобрений, высокой организации труда, повысить продуктивность, но что особенно важно — планово распределять и перераспределять зерно и другие продукты в случае неурожая в каких-то районах. И опять подчеркну стратегическую дальновидность Сталина: плановое, централизованное ведение сельского хозяйства позволяло создавать стратегические запасы, а в случае войны — бесперебойно снабжать армию продовольствием. Сталин постоянно напоминал о капиталистическом окружении и угрозе войны.

Теперь ответим на второй вопрос.

Практическое осуществление коллективизации шло очень болезненно, веками приросшие к своей земле крестьяне не хотели объединяться в колхозы. Если беднота после некоторого колебания шла на объединение с другими (терять-то нечего), то середняки, и особенно кулаки, отказывались обобществлять свои хозяйства. Вот и появились нажим, отклонение от намеченной программы добровольного вступления в колхоз.

Сегодня все перегибы и репрессии в период коллективизации приписывают Сталину. Однако документы и факты не подтверждают этого. Нет ни одного выступления, в котором Сталин призывал бы к крайностям и силовым методам. Напротив, известно немало документов, написанных Сталиным или разработанных при его личном участии и свидетельствующих об обратном.

Так, 30 января 1930 года крайкомам и обкомам ВКП(б) зерновых районов страны была направлена директива ЦК за подписью Сталина, в которой местных работников предупреждали: “С мест получаются сведения, говорящие о том, что организации в ряде районов бросили дело коллективизации и сосредоточили свои усилия на раскулачивании. ЦК разъясняет, что такая политика в корне неправильна. ЦК указывает, что политика партии состоит не в голом раскулачивании, а в развитии колхозного движения, результатом и частью которого является раскулачивание. ЦК требует, чтобы раскулачивание не проводилось вне связи с ростом колхозного движения, чтобы центр тяжести был перенесен на строительство новых колхозов, опирающееся на действительно массовое движение бедноты и середняков. ЦК напоминает, что такая установка обеспечивает правильное проведение политики партии”.

2 марта 1930 года была опубликована знаменитая статья Сталина “Головокружение от успехов”, в которой допущенные ошибки и перегибы резко осуждались.

Почему же было так много искривлений на местах? Почему о коллективизации остались такие неприятные, негативные воспоминания?

Придется нам опять взглянуть на подводную часть айсберга. На поверхности: все коммунисты произносили нужные речи, агитировали за колхозы. Но действительность постоянно напоминала о том, что не все коммунисты одинаковы на деле. Оппозиция в период коллективизации, как и прежде, применяла тактику компрометации большевиков путем доведения до абсурда решений съезда и указаний ЦК. Оппозиционеры распространяли слухи и сплетни о том, что в колхозах все будет общее, даже жены, которых будут отпускать во временное пользование по талонам или карточкам. Спать колхозники будут под общими одеялами. Сочинялись и прочие пугающие нелепости. Обобществление проводили вплоть до кур и мелкой живности. Все это людей отвращало, отталкивало от вступления в колхозы, чего и добивались оппозиционеры.

Абсурдность достигалась сверхреволюционными перегибами или, наоборот, вселением недоверия, порождением упаднических настроений. Сталин видел это двурушничество оппозиционеров и на пленуме в ноябре 1928 года говорил:

— Если, например, правые говорят: “Не надо было строить Днепрострой”, а “левые”, наоборот, возражают: “Что нам один Днепрострой, подавайте нам каждый год по Днепрострою”

(смех), — то надо признать, что разница, очевидно, есть.

— Если правые говорят: “Не тронь кулака, дай ему свободно развиваться”, а “левые”, наоборот, возражают: “Бей не только кулака, но и середняка, потому что он такой же частный собственник, как и кулак”, — то надо признать, что разница, очевидно, есть.

— Если правые говорят: “Наступили трудности, не пора ли спасовать”, а “левые”, наоборот, возражают: “Что нам трудности, чихать нам на ваши трудности — летим вовсю вперед” (смех), — то надо признать, что разница, очевидно, есть...

Как выяснилось позднее, оппозиционеры перешли в годы коллективизации к активным контрреволюционным действиям. Используя недовольство кулаков и отчасти середняков, троцкисты, бухаринцы и прочие стремились разжечь гражданскую войну путем организации восстаний. Вот что показал об этом на суде Рыков.

Рыков: — Мы с Бухариным выступали открыто, об остальных я не могу сказать — были ли открытые выступления в защиту программы правых.

—- В этот период так называемой открытой борьбы, наряду с легальной, открытой борьбой сразу стал складываться и нелегальный центр правых в составе меня, Бухарина и Томского. Создался он сам по себе, потому что мы трое принадлежали к одному составу Политбюро. Руководство борьбой было в наших руках. Этот центр удержался и продолжал свою контрреволюционную работу до последнего времени.

— Нелегальная работа заключалась в том, что такие же группы в тот период — с 1928 по 1930 год — стали создаваться и на территории Союза.

— Главными составными частями того, что вошло в состав контрреволюционной организации в Москве, был Томский со своими профессионалистами, Бухарин со своими связями, в частности, со своими учениками, с его “школой”, потом я с целым рядом своих сторонников, затем Угланов с группой своих сторонников из москвичей. Это сразу составило организацию правых. До 1930 года шло накопление этой организации и использование открытых выступлений для вербовки сторонников и создания определенной популярности организации.

— В этих целях, в целях борьбы с партией, мы использовали профсоюзный съезд. Почти все 93 человека, которые голосовали за Томского и против партии на профсоюзном съезде, вошли в нашу контрреволюционную организацию. После того как было вынесено решение съезда партии о несовместимости взглядов правых с принадлежностью к партии, мы перешли полностью на нелегальность.

— Таким образом, с 1930 года контрреволюционная организация была нелегальной на 100 процентов, ее работа была построена на обмане партии.

Вышинский: — Так что, обман партии — это была широко практиковавшаяся вами система?

Рыков: — Да, конечно, это была система, которая практиковалась очень широко.

(После словесных баталий, в которых, как говорит Рыков, троцкисты успеха не имели, они перешли к активным действиям).

Рыков: — Центр правых обращал на Северный Кавказ особое внимание, как в связи с большим удельным весом казачества и зажиточного крестьянства и специфическими традициями, так и ввиду его политического и хозяйственного значения, как области, граничащей с Украиной, имеющей большое количество национальных республик и дающей большое количество хлеба.

— Туда в 1932 году ездил специально Эйсмонт в целях организации нашего участия в кулацком движении, так как оно развивалось там довольно сильно. Эйсмонт поехал туда с моего ведома и после предварительного разговора со мной, с целью, как я уже сказал, всемерного обострения кулацкого движения на Северном Кавказе и содействия его распространению. После этого он мне сообщил, что связался с Пивова-ровым, и туда, кроме Эйсмонта, был послан Слепков, один из видных членов бухаринской организации. Он был послан с ведома и по инициативе Бухарина.

Вышинский: — С ведома Бухарина?

Рыков: — По его инициативе, по-моему, Бухарин не будет от этого отказываться. Я послал Эйсмонта и Смирнова, а он послал Слепкова.

Вышинский: — С какими конкретными заданиями поехал Слепков?

Рыков: — Подробные задания давал Бухарин, но основное задание было, как я уже сказал, — всемерное обострение недовольства кулаков, вплоть до всякого рода открытых выступлений.

Вышинский: — То есть, иначе говоря, для организации кулацких выступлений, кулацких восстаний?

Рыков: — Конечно. Я это и сказал. Только в тех случаях, когда нет данных для вооруженных выступлений, тогда устраивать невооруженные выступления.

Вышинский: — Бухарин давал задание?

Рыков: — Бухарин давал с нашего ведома, так что я считаю себя за это полностью ответственным.

Вышинский: — Что вы скажете, подсудимый Бухарин?

Бухарин: — Я подтверждаю все, что говорил здесь до сих пор Рыков. Слепков посылался на Северный Кавказ именно для этой цели.

Вышинский: — Вопрос о “повстанческой ориентации”. Что это такое — “повстанческая ориентация”?

Бухарин: — Это означает, что во всякой линии есть стратегия, тактика, организация и так далее. Повстанческий отряд — это есть категория организации, а не категория стратегии и даже не категория тактики. В своей терминологии я обычно различаю это, потому что мне кажется, что это можно различать...

Вышинский: — Понятно, можно. Но я спрашиваю: в вашей деятельности была линия на повстанческое движение? Это вы называете “повстанческая ориентация”?

Бухарин: — Да. Тактика.

Вышинский: — А организация повстанческих отрядов вы

текала из этой тактики'

Бухарин: — Да, она вытекала...

В зарубежной печати были предположения, что подсудимые высказывали признания своей вины под влиянием каких-то психологических или даже лекарственных средств. Что обвиняемые выглядели подавленными. Это не соответствует тому, что происходило в действительности. Вот пример, в какой резкой форме отвечал Бухарин.

Вышинский: — Иванов это говорит, а вы утверждаете, что прямых директив вы Иванову не давали, но у вас была “повстанческая ориентация”.

Бухарин: — Совершенно понятно, что из этой ориентации вытекают для практика и соответствующие выводы. Если я делаю такую ориентацию, то я отвечаю и за выводы, которые мною не сказаны. Так что с точки зрения криминала я прошу судить меня и за то и за другое, я отвечу.

Вышинский: — Судить и без вашего ходатайства мы будем.

Бухарин: — Совершенно верно, и без моего ходатайства. Я не считаю место и время особенно удобными для острот. Острить я тоже способен...

Вышинский: — Я не думаю острить и с вами состязаться в этом отношении. Я только хочу сказать, что ваше ходатайство не имеет существенного значения, ибо вас будут судить независимо от ваших ходатайств.

Бухарин: — Это я даже без компетентных разъяснений знаю, гражданин прокурор.

Вышинский: — Если вы знаете, то напрасно говорите это. Я вас спрашиваю иное: вы, следовательно, признаете, что показания Иванова в части линии ориентации на повстанческое движение — правильны?

Бухарин: — Да, гражданин прокурор.

Вышинский:В какой форме вы ориентировали Иванова относительно ваших повстанческих планов?

Бухарин: — Я ориентировал Иванова исключительно в форме стратегии и тактики.

Вышинский: — А если говорить без этих слов — стратегия и тактика?

Бухарин: — Я говорил, что теперь наступил такой период, когда необходимо перейти к массовой тактике, поддержке повстанческих кулацких движений и так далее.

Вышинский: — Вот я и хотел это установить. Вы признаете, что вы говорили с Ивановым о том, что надо поддерживать повстанческие, всякого рода кулацкие движения?

Бухарин: — Признаю.

Вышинский: — Стало быть, весной 1932 года по прямому заданию центра, и в частности Рыкова и Бухарина, направляется на Северный Кавказ один из ваших ближайших соучастников по подполью Слепков для всемерной, как сказал Рыков, организации кулацких выступлений. Правильно это?

Бухарин: — Я уже сказал, что подтверждаю от первого до последнего слова все то, что сказал здесь Рыков.

Вышинский: — Следовательно, вы послали Слепкова для организации кулацких восстаний на Северном Кавказе?

Бухарин: — Следовательно, послал для того, чтобы поднять восстание.

Вышинский: — Теперь можно перейти к Сибири...

В Сибири оппозиционеры проводили аналогичные “мероприятия”.

Наряду с организацией массовых повстанческих вспышек, оппозиционеры вели широкую кампанию по возбуждению недовольства среди крестьян. Якобы руководствуясь решениями партии о проведении коллективизации и демонстрируя свое деловое рвение в этом направлении (а на самом деле, опять-таки, доводя до абсурда), троцкисты и сионисты (вспомните влитых в РКП(б) членов еврейской компартии — они теперь были секретарями горкомов, райкомов, прокурорами, судьями), желая озлобить и натравить народы против большевиков и особенно против Сталина, репрессировали не только кулаков, но середняков и бедняков, которые неосторожным словом обмолвились о коллективизации или о тех же перегибщиках, извращающих добрые начинания партии.

Троцкисты и сионисты провели настоящий геноцид по отношению к местному населению по всей стране. Тысячи русских, украинцев, белорусов, татар и других народов отправлялись в тюрьмы и лагеря. По сей день коллективизацию вспоминают почти в каждой сельской семье недобрым словом. Всё это лежит на совести оппозиционеров.

Вот неполный список виновников тех массовых репрессий против крестьянства. Привожу только руководящую верхушку оппозиционеров, более широкий слой палачей на местах еще предстоит выявить и обнародовать другим исследователям.

Комиссариат внутренних дел (ОГПУ):

Комиссар

Ягода Г. Г.

Помощник

Агранов Я. С. (Сорензон)

Начальник Главного управления милиции

Бельский Л. Н.

Начальник Главного управления лагерей и поселений

Берман М. Д.

Заместитель

Раппопорт С. Г.

Начальник Беломорских лагерей

Коган Л. И.

Начальник Беломорско-Балтийского лагеря

Фирин С. Г.

Начальник Главного управления тюрем

Апетер

Уполномоченные ОГПУ:

Азербайджана

— Пурине

Винницкой области

— Соколинский

Дальневосточного края

— Дерибас Т. Д.

Западной области

— Блат

Казахстана

— Золин

Киевской области

— Балицкий В. А.

Ленинградской области

— Заковский

Московской области

— Реденс

Оренбургской области

— Райский

Северо-кавказского края

- Фридберг

Смоленской области

- Нельке

Средней Азии

- Пилер

Сталинского края

- Раппопорт

Таджикистана

- Солоницин

Узбекистана

- Круковский

Харьковской области

- Карлсон

Видные работники ОГПУ — НКВД:

Абрамович А. А.

Дорфман А. Р.

Мейер Л. Н.

Абрампольский Г. Я.

Дымент Я. М.

Минкин А. Г.

Баумгарт В. С.

Зайдман В. Я.

Патер М. Л.

Берман М. Д.

Зайдман Д. Я

Путилик И. В.

Вайнштейн А. М.

Залин Л. А.

Розенберг С. А.

Вейцман И. Г.

Иванов И. И.

Рыбкин А. И.

Вейцман М. М.

Иезуитов М. С.

Сенкевич Э. И.

Водарский Е. А.

Иогансон Е. Г.

Сотников Ф. И.

Вольфзон Я. Ф.

Кац Ф. М.

Трилиссер М. А.

Вуль Л. Д.

Кацнельсон 3. Б.

Формайстер А. Р.

Гиндин С. Г.

Кладовский Г. П.

Френкель Н. А.

Гинзбург Б. В.

Кудрик Л. М.

Шапиро А. Л.

Гольдштейн К. А.

Курин М. С.

Шпигельман Л. И.

Госкин М. Ф.

Курмин Ф. М.

Юсин И. Ф.

Гродисс Г. В.

Лебель М. И.

 

 

 

Подобные списки можно привести с фамилиями работников суда, прокуратуры, партийных органов в центре, в областях и районах.

Таким образом, все успехи и недостатки, допущенные при осуществлении коллективизации, следует поделить между Сталиным и Троцким. Причем на стороне Сталина, в его намерениях и делах, мы видим положительные меры — добровольность, разъяснения. А у троцкистов, наоборот, — отрицательные, репрессивные действия, которые были направлены на срыв, на компрометацию коллективизации, что они полностью подтвердили на судебных процессах.

Выстрел в спину

7 ноября 1932 года, в XV годовщину Октябрьской революции, по традиции на Красной площади проводились парад войск и демонстрация трудящихся.

Сталин стоял на трибуне Мавзолея в окружении соратников. Его жена Надежда Сергеевна шла мимо трибуны в колонне Промакадемии. Она была по-праздничному веселая. Помахала мужу рукой, вместе с другими кричала “ура!”

Минуя Мавзолей, Аллилуева на ходу попрощалась с товарищами и свернула на гостевую трибуну, — туда, где стояли жены других руководителей партии.

Все были радостны, празднично возбуждены.

Вечером состоялся официальный прием в Кремле с громкими тостами и концертом известных артистов. Надежда Сергеевна находилась рядом с мужем, иногда отлучалась поговорить с друзьями.

Ничто не предвещало беды.

После приема (на следующий день) Ворошилов пригласил близких друзей к себе на квартиру. Пришел и Сталин с женой.

Вот здесь и произошло непоправимое.

Много было разных слухов по этому поводу, в том числе и специально придуманных недоброжелателями.

Мне кажется, самым достоверным о происшедшем является рассказ дочери Сталина — Светланы.

“Анна Сергеевна (сестра мамы) говорит, что в самые последние недели, когда мама заканчивала Академию, у нее был план уехать к сестре в Харьков... чтобы устроиться по своей специальности и жить там. Анна Сергеевна все время повторяет, что у мамы это было настойчивой мыслью, что ей очень хотелось освободиться от своего “высокого положения”, которое ее только угнетало. Это очень похоже на истину. Мама не принадлежала к числу практических женщин — то, что ей “давало” ее “положение”, абсолютно не имело для нее значения.

...Мама стеснялась подъезжать к Академии на машине, стеснялась говорить там, кто она (и многие подолгу не знали, чья жена Надя Аллилуева). А в те годы вообще жизнь была куда проще, — отец еще ходил пешком по улицам, как все люди (правда, он больше любил всегда машину). Но и это казалось чрезмерным выпячиванием среди остальных. Она честно верила в правила и нормы партийной морали, предписывавшей партийцам скромный образ жизни. Она стремилась придерживаться этой морали, потому что это было близко ей самой, ее семье, ее родителям, ее воспитанию.

...Все дело было в том, что у мамы было свое понимание жизни, которое она упорно отстаивала. Компромисс был не в ее характере. Она принадлежала сама к молодому поколению революции — к тем энтузиастам-труженикам первых пятилеток, которые были убежденными строителями новой жизни, сами были новыми людьми и свято верили в свои новые идеалы человека, освобожденного революцией от мещанства и от всех прежних пороков. Мама верила во все это со всей силой революционного идеализма, и вокруг нее было тогда очень много людей, подтверждавших своим поведением ее веру. И среди всех самым высоким идеалом нового человека показался ей некогда отец. Таким он был в глазах юной гимназистки — только что вернувшийся из Сибири “несгибаемый революционер”, друг ее родителей. Таким он был для нее долго, но не всегда...

И я думаю, что именно потому, что она была женщиной умной и внутренне бесконечно правдивой, она своим сердцем поняла, в конце концов, что отец, — не тот новый человек, каким он ей казался в юности, и ее постигло здесь страшное, опустошающее разочарование...”

В Промакадемии преподавали профессора, в большинстве сторонники Троцкого, они повседневно высказывали недоброжелательные суждения о том, что делает Сталин, обвиняли его в диктаторстве.

В ноябре 1927 года покончил жизнь самоубийством дипломат Иоффе. Он был неизлечимо болен, не мог больше переносить страдания. Но он был активный троцкист, и единомышленники решили использовать его смерть, объявив, что Иоффе ушел из жизни в знак протеста против политики Сталина.

Похороны, соответственно, превратили в оппозиционный митинг, где выступали Троцкий, Каменев, Зиновьев, они клеймили Сталина как виновника гибели Иоффе и всех бед в стране. Их слушала жена Сталина, присутствующая на похоронах. На нее производят угнетающее впечатление речи ораторов. Добавляет частенько свои ложки дегтя Бухарин, близкий друг Надежды Сергеевны.

В годы учебы в Промакадемии втерся в окружение жены Сталина хитрый мужичок — секретарь партийной ячейки академии, что говорит о его связях с троцкистами, Никита Хрущев. Аллилуева ввела его в свой дом. Веселый и пронырливый, Никита выглядел очень бесхитростным. Сталин запомнил его. После смерти жены, чувствуя за собой какую-то вину, Сталин поддерживал Хрущева как товарища Нади, выдвигал на должности районного и городского масштаба.

Ну а Никита иногда развлекал гостей Сталина во время застолий на даче — плясал вприсядку с балалайкой и пел матерные частушки.

Однако вернемся вместе со Светланой в тот скорбный день.

“Моя няня говорила мне, что последнее время перед смертью мама была необыкновенно грустной, раздражительной, К ней приехала в гости ее гимназическая подруга, Полина Семеновна Перл, она же — Жемчужина (жена Моло-това). Они сидели и разговаривали в моей детской комнате (там всегда была “мамина гостиная”), и няня слышала, как мама все повторяла, что “все надоело", “все опостылело”, “ничего не радует”; а приятельница ее спрашивала: “Ну, а дети, дети?” — “Все, и дети”, — повторяла мама. И няня моя поняла, что раз так, значит, действительно ей надоела жизнь...

К сожалению, никого из близких не было в Москве в ту осень 1932 года. Павлуша и семья Сванидзе были в Берлине;

Анна Сергеевна с мужем — в Харькове, дедушка был в Сочи. Мама заканчивала Академию и была чрезвычайно переутомлена.

Ее называли “строгой”, “серьезной” не по годам, — она выглядела старше своих лет только потому, что была необычайно сдержанна, деловита и не любила позволять себе “распускаться”.

...Это сдерживание себя, эта страшная внутренняя самодисциплина и напряжение, это недовольство и раздражение, загоняемое внутрь, сжимавшееся внутри все сильнее и сильнее как пружина, должны были в конце концов неминуемо кончиться взрывом, пружина должна была распрямиться со страшной силой...

Так и произошло. А повод был не так уж и значителен сам по себе и ни на кого не произвел особого впечатления, вроде “и повода-то не было”. Всего-навсего небольшая ссора на праздничном банкете в честь XV годовщины Октября. “Всего-навсего” отец сказал ей: “Эй, ты, пей!” А она “всего-навсего” крикнула вдруг: “Я тебе не — ЭЙ!” — и встала и при всех ушла вон из-за стола...”

Вслед за Надеждой Сергеевной вышла Полина Семеновна Жемчужина. Они долго гуляли по кремлевским дорожкам. Жена Молотова была самой близкой подругой Аллилуевой, после революции они несколько лет жили в одной квартире. Полина Семеновна успокаивала Аллилуеву, проводила ее домой. Но, видно, накопившиеся переживания — та пружина, о которой пишет Светлана, была взведена до предела: Надежда Сергеевна застрелилась.

“Моя няня, незадолго до своей смерти, когда уж почувствовала, что недолго осталось ей жить, как-то начала мне рассказывать, как все это случилось. Ей не хотелось уносить с собой это, хотелось очистить душу, исповедаться. Мы сидели с ней в лесочке, недалеко от той дачи, где я сижу и пишу сейчас, и она говорила.

Каролина Васильевна Тиль, наша экономка, утром всегда будила маму, спавшую в своей комнате. Отец ложился у себя в кабинете или в маленькой комнатке с телефоном, возле столовой. Он и в ту ночь спал там, поздно возвратясь с того самого праздничного банкета, с которого мама вернулась раньше.

Комнаты эти были далеко от служебных помещений, надо было идти туда коридорчиком мимо наших детских. А из столовой комната, где спал наш отец, была влево; а в мамину комнату из столовой надо было пройти вправо и еще этим коридорчиком. Комната ее выходила окнами в Александровский сад, к Троицким воротам.

...Каролина Васильевна рано утром, как всегда, приготовила завтрак в кухне и пошла будить маму. Трясясь от страха, она прибежала к нам в детскую и позвала с собой няню, — она ничего не могла говорить. Они пошли вместе. Мама лежала вся в крови возле своей кровати; в руке был маленький пистолет “Вальтер”, привезенный ей когда-то Павлушей из Берлина. Звук его выстрела был слишком слабый, чтобы его могли услышать в доме. Она уже была холодной. Две женщины, изнемогая от страха, что сейчас может войти отец, положили тело на постель, привели его в порядок. Потом, теряясь, не зная, что делать, побежали звонить тем, кто был для них существеннее, — начальнику охраны, Авелю Софроновичу Ену-кидзе, Полине Семеновне Молотовой, близкой маминой подруге.

Вскоре все прибежали. Отец все спал в своей комнатушке, слева от столовой. Пришли В. М. Молотов, К. Е. Ворошилов, все были потрясены и не могли поверить...

Наконец, и отец вышел в столовую. “Иосиф, Нади больше нет с нами”, — сказали ему.

Так мне рассказывала моя няня. Я верю ей больше, чем кому-либо другому. Во-первых, потому, что она была человеком абсолютно бесхитростным. Во-вторых, потому, что этот ее рассказ был исповедью предо мной, а простая женщина, настоящая христианка не может лгать в этом никогда...”

Почему Светлана так педалирует на то, что рассказ няни — сущая правда? Что она, христианка, не может лгать?

Дело в том, что после самоубийства Аллилуевой враги Сталина (как и позже, после гибели Кирова) распускали слухи с целью скомпрометировать Сталина, они нашептывали, будто Сталин сам убил жену, потому что она разошлась с ним в политических взглядах. Эта ложь по сей день порой выплескивается в “демократических” СМИ.

Светлана полностью опровергает эти наветы:

“...Отец был потрясен случившимся. Он был потрясен потому, что он не понимал: за что? Почему ему нанесли такой ужасный удар в спину? Он был слишком умен, чтобы не понять, что самоубийца всегда думает “наказать” кого-то — “вот, мол”, “на, вот тебе”, “ты будешь знать!” Это он понял, но не мог осознать — почему? За что его так наказали?

И он спрашивал окружающих: разве он был невнимателен? Разве он не любил и не уважал ее как жену, как человека? Неужели так важно, что он не мог пойти с ней лишний раз в театр? Неужели это важно?

Первые дни он был потрясен. Он говорил, что ему самому не хочется больше жить. (Это говорила мне вдова дяди Павлу-ши, которая вместе с Анной Сергеевной оставалась первые дни у нас в доме день и ночь). Отца боялись оставить одного, в таком он был состоянии. Временами на него находила какая-то злоба, ярость. Это объяснялось тем, что мама оставила ему письмо.

Очевидно, она написала его ночью. Я никогда, разумеется, его не видела. Его, наверное, тут же уничтожили, но оно было, об этом мне говорили те, кто его видел. Оно было ужасным. Оно было полно обвинений и упреков. Это было не просто личное письмо; это было письмо отчасти политическое. И, прочитав его, отец мог думать, что мама только для видимости была рядом с ним, а на самом деле шла где-то рядом с оппозицией тех лет. (Троцкисты и здесь сделали свое гнусное дело! — В. К.).

Он был потрясен этим и разгневан, и когда пришел прощаться на гражданскую панихиду, то, подойдя на минуту к гробу, вдруг оттолкнул его от себя руками и, повернувшись, ушел прочь. И на похороны он не пошел...”

Эти строки Светлана Сталина писала уже взрослой женщиной, пройдя через многие сложности собственной жизни, она имеет все основания высказывать оценочные суждения и делать определенные выводы.

В ее книге мы находим полную эволюцию личности матери: влюбленная в Сталина семнадцатилетняя гимназистка, боевая подруга на фронте, единомышленник, революционерка-большевичка, верная жена, мать двоих детей, скромная, постоянно думающая о том, как бы не скомпрометировать Сталина какими-то претензиями на материальные блага (мебель, быт в квартире — самые простейшие, в Промакадемию ездила на трамвае).

Все шло, как и полагается в дружной семье. Но начинает проявляться влияние извне. Троцкистское окружение в Про-макадемиии повседневно, мало-помалу (они умеют это делать) сначала зарождает сомнения относительно позиции мужа, потом — симпатии к своим позициям и, наконец, полное согласие с оппозиционерами.

Вспомните строки Светланы о “страшном письме”, о том, что “самоубийца всегда думает “наказать” кого-то: “вот, мол”, “на тебе”, это “ужасный удар в спину”.

Соглашаясь со Светланой, что это “удар в спину”, хочется спросить — чей удар? Кто его нанес?

Надежда Сергеевна, как утверждает дочь, “любила его (мужа) со всей силой цельной натуры однолюба, как ни восставал ее разум, сердце было покорено однажды, раз и навсегда. К тому же она была хорошей семьянинкой. Для нее слишком много значили муж, дом, дети, ее собственный долг перед ними”.

Оппозиционеры снова пытались придать самоубийству политический смысл, ссылаясь на последнее письмо Аллилуевой. Только политический смысл в этом поступке был совсем не тот, который им хотелось навязать народу.

Мне кажется, нет надобности делать какие-то предположения, ответ очевиден, он на поверхности: оппозиционеры-сионисты были большие мастера влиять на психику, на взгляды, на поведение человека, плести интриги. Наверняка, это была хорошо ими подготовленная, отрежиссирован-ная, именно политическая акция. Они нанесли удар в спину Сталину рукой любимого человека — Надежды Сергеевны Аллилуевой. В этом и заключался главный политический смысл содеянного.

Как ни тяжел был этот удар, Сталин выстоял. Но, наверное, сделал глубокую зарубку в своей цепкой памяти и, когда пришло время, напомнил некоторым “невиновным жертвам террора” и эту свою боль.

Убийство Кирова

Это произошло 1 декабря 1934 года в Ленинграде. Существуют две версии. Первая — бытовая: якобы Сергей Миронович ухаживал за женой Николаева Мильдой Драуле, и Николаев убил Кирова из ревности. Убийца и сам в начале следствия придерживался именно этого. Вторая версия — политическая, а точнее, полностью политизированная: Сталин организовал убийство Кирова, опасаясь его как конкурента на пост Генерального секретаря партии. Киров был хорошим организатором и оратором, он пользовался большим авторитетом. Якобы при выборах руководящих органов партии на XVII съезде за Кирова проголосовало столько же, сколько за Сталина, ходили разговоры, что надо бы заменить его на Кирова. И вот Сталин организовал это черное дело — убрал соперника.

Обе эти версии вымышленные. Первая сочинена подлинными организаторами политической акции — оппозиционерами, чтобы скрыть настоящие причины преступления и отвести подозрения от действительных убийц. Вторая версия имела целью скомпрометировать Сталина и отстранить его от власти. Это выдает настоящих организаторов убийства, которые уже много лет добивались замены Сталина у руля государства своим лидером. Обвинение Сталина не подтверждается ни здравой логикой, ни фактами, ни документами, ни показаниями подсудимых, а является полностью вымышленной политической провокацией противников Сталина.

Но именно эта версия, взятая на вооружение и Хрущевым на XX съезде, все еще бытует и всячески муссируется до настоящего времени.

Существует подлинная, неопровержимая третья версия, старательно упрятанная оппозиционерами и скрываемая их последователями — современными “демократами”. Ничего не надо искать, нет никаких тайн, все на поверхности. Организаторы и исполнители убийства сами на следствии и публично на открытом судебном процессе признались: “Да, мы убили Кирова!” Не нужно ничего искать, кого-то разоблачать.

Вот читайте их показания на открытом судебном процессе в августе 1936 года:

Подсудимый Евдокимов, касаясь фактической стороны подготовки убийства С. М. Кирова, рассказывает, что летом 1934 года на квартире Каменева в Москве состоялось совещание, на котором присутствовали Каменев, Зиновьев, Евдокимов, Сокольников, Тер-Ваганян, Рейнгольд и Бакаев. На этом совещании было принято решение форсировать убийство С. М. Кирова.

Вышинский: — Так прямо и говорилось — “форсировать убийство Кирова”?

Евдокимов: — Да, так и говорилось.

— С этой целью осенью 1934 года, — продолжает Евдокимов, — Бакаев поехал в Ленинград проверить как идет подготовка террористического акта против Сергея Мироновича Кирова ленинградскими террористами. Эти террористические группы установили слежку за Сергеем Мироновичем Кировым и выжидали удобного момента, чтобы совершить террористический акт.

Вышинский: — Убийство Сергея Мироновича Кирова было подготовлено центром?

Евдокимов: — Да.

Вышинский: — Вы лично принимали участие в этой подготовке?

Евдокимов: — Да.

Вышинский: — Вместе с вами принимали участие в подготовке Зиновьев и Каменев?

Евдокимов: — Да.

Вышинский: — По поручению центра Бакаев ездил в Ленинград проверять ход подготовки там на месте?

Евдокимов: — Да.

(Вышинский путем дальнейших вопросов устанавливает, что Бакаев во время своей поездки в Ленинград имел встречу с убийцей С. М. Кирова — Николаевым, с которым Бакаев вел разговор о подготовке убийства).

Вышинский (обращаясь к Бакаеву): — Вы в Ленинграде виделись с Николаевым?

Бакаев: — Да.

Вышинский: — По поводу убийства С. М. Кирова договаривались?

Бакаев: — Мне не нужно было договариваться, потому что директива об убийстве была дана Зиновьевым и Каменевым.

Вышинский: — Но вам говорил Николаев, что он решил совершить убийство Кирова?

Бакаев: — Говорил он и другие террористы — Левин, Мандельштам, Котолынов, Румянцев.

Вышинский: — Разговор был об убийстве Кирова?

Бакаев: — Да.

Вышинский: — Он проявил свою решимость. А вы как относились к этому?

Бакаев: — Положительно.

(Из дальнейших вопросов Вышинского Бакаеву выясняется, что последний после своей проездки в Ленинград докладывал Евдокимову и Каменеву о ходе подготовки убийства С. М. Кирова. На вопрос Вышинского обвиняемому Каменеву о том, имел ли место действительно такой доклад Бакаева ему, Каменев отвечал утвердительно).

Вышинский (обращаясь к Каменеву): — Что он вам передал?

Каменев: — Он сказал, что организация подготовлена к совершению удара и что этот удар последует.

Вышинский: — А как вы к этому отнеслись?

Каменев: — Удар был задуман и подготовлен по постановлению центра, членом которого я был, и я это рассматривал как выполнение той задачи, которую мы себе ставили.

(Далее отвечал на вопросы Вышинского Зиновьев).

Вышинский: — Обвиняемый Зиновьев, и вы были организатором убийства товарища Кирова?

Зиновьев: — По-моему, Бакаев прав, когда он говорит, что действительными и главными виновниками злодейского убийства Кирова явились в первую очередь я — Зиновьев, Троцкий и Каменев, организовав объединенный террористический центр. Бакаев играл в нем крупную, но отнюдь не решающую роль.

Вышинский: — Решающая роль принадлежит вам, Троцкому и Каменеву. Обвиняемый Каменев, присоединяетесь ли вы к заявлению Зиновьева, что главными организаторами были вы, Троцкий и Зиновьев, а Бакаев играл роль практического организатора?

Каменев: — Да.

(Каменев дополнил картину подготовки теракта следующим фактом: “В июне 1934 года я лично ездил в Ленинград, где поручил активному зиновьевцу Яковлеву подготовить параллельно с группой Николаева — Котолынова покушение на Кирова. В начале 1934 года мне из доклада Бакаева были известны все детали подготовки убийства Кирова николаевской группой.”).

Вышинский: — Убийство Кирова это дело ваших рук?

Каменев: — Да.

Какие же еще нужны доказательства? Однако недоброжелатели Сталина организовали целый поток публикаций, порождающих недоверие к показаниям подсудимых и к самим процессам, заявляя, что все это инсценировка, что обвиняемые давали показания под давлением следователей, может быть, даже под пытками или воздействием каких-то психо-тропных препаратов.

Троцкий в своей книге “Преступления Сталина” (Москва, 1994 г.) на 300 страницах пытается утвердить эту тему недоверия к процессам и показаниям подсудимых.

Об убийстве Кирова Лев Давыдович, со свойственным ему умением рассуждать логически, доказывает: “Зиновьев, Каменев и другие не могли организовать убийство Кирова, ибо в этом убийстве не было ни малейшего политического смысла. Киров был второстепенной фигурой, без самостоятельного значения. Действительные террористы должны были, естественно, начать со Сталина. Среди обвиняемых были члены ЦК и правительства, имевшие свободный доступ всюду: убийство Сталина не представляло бы для них никакого труда”.

Убедительно? Вполне. Однако еще раз напомню слова профессора Гарвардского университета Адама Улама, который пишет о том, что Троцкий в интригах порой проявлял себя отнюдь не прямым и последовательным, а изворотливым и малодушным. Изложение событий самим Троцким — это, как говорит профессор, “жалкая полуправда с попытками игнорировать факты”.

А факты говорят о том, что и заговорщики, и сам Троцкий занимались подготовкой террористических актов не только против “второстепенной фигуры” — Кирова. Так, например, Зиновьев на следствии показал следующее:

“Я также признаю, что участникам организации Бакаеву и Кареву от имени объединенного центра мною была поручена организация террористических актов над Сталиным в Москве и Кировым в Ленинграде.

Это поручение мною было дано в Ильинском осенью 1932 года”. (Зиновьев. Протокол допроса от 23—25 июля 1936 г.)

Другой руководитель объединенного блока — Каменев — на вопрос следователя, знал ли он о решении центра убить товарища Сталина и С. М. Кирова, ответил следующее:

“Да, вынужден признать, что еще до совещания в Ильинском Зиновьев сообщил мне о намечавшихся решениях центра троцкистско-зиновьевского блока о подготовке террористических актов против Сталина и Кирова. При этом он мне заявил, что на этом решении категорически настаивают представители троцкистов в центре блока — Смирнов, Мрачковский и Тер-Ваганян, что у них имеется прямая директива по этому поводу от Троцкого и что они требуют практического перехода к этому мероприятию в осуществление тех начал, которые были положены в основу блока. Я к этому решению присоединился, так как целиком его разделял”. (Каменев. Протокол допроса от 23—24 июля 1936 г.)

Пикель говорит:

“Бакаев не только руководил подготовкой террористического акта в общем смысле, а лично выезжал на места наблюдения, проверял и вдохновлял людей Летом 1934 года я как-то пришел к Рейнгольду. Рейнгольд мне сообщил, что наблюдения за Сталиным дали положительные результаты и что Бакаев с группой террористов выехали на машине сегодня с задачей убить Сталина. При этом Рейнгольд нервничал, что они долго не возвращаются. В этот же день вечером я вновь виделся с Рейнгольдом и он сообщил мне, что осуществлению террористического акта помешала охрана Сталина, которая, как он выразился, спугнула участников организации”. (Пикель. Протокол допроса от 22 июля 1936 г.)

Троцкий, находясь за границей, особенно после ареста Каменева и Зиновьева, всячески форсирует совершение убийства Сталина, подгоняя всесоюзный объединенный троцкист -ско-зиновьевский центр. Он систематически посылает через своих агентов директивы и практические указания об организации убийства.

Близкий Троцкому человек, несший в свое время его личную охрану, участник троцкистско-зиновьевского блока Е. А. Дрейцер на следствии признал, что в 1934 году он получил письменную директиву Троцкого о подготовке террористического акта против Сталина и Ворошилова.

Он сообщил:

“Эту директиву я получил через мою сестру, постоянно проживающую в Варшаве, — Сталовицкую, которая приехала в Москву в конце сентября 1934 г. Содержание письма Троцкого было коротко. Начиналось оно следующими словами:

“Дорогой друг! Передайте, что на сегодняшний день перед нами стоят следующие основные задачи:

первая — убрать Сталина и Ворошилова, вторая — развернуть работу по организации ячеек в армии, третья — в случае войны использовать всякие неудачи и замешательства для захвата руководства”. (Дрейцер. Протокол допроса от 23 июля 1936 г.)

Содержание этой директивы подтвердил и другой видный троцкист — Мрачковский, который показал следующее:

“Эстерман передал мне конверт отДрейцера. Вскрыв конверт при Эстермане, я увидел письмо, написанное Троцким Дрейцеру. В этом письме Троцкий давал указание убить Сталина и Ворошилова”. (Мрачковский. Протокол допроса от 4 июля 1936 г.)

Агент Троцкого — В. Ольберг, командированный в СССР для организации террористических групп, показал следующее:

“Я был непосредственно связан с Троцким, с которым поддерживал регулярную связь, и с Львом Седовым, который давал мне лично ряд поручений организационного порядка, в частности, по нелегальной связи с Советским Союзом. Я являлся эмиссаром Троцкого в Советском Союзе вплоть до моего ареста. С целью ведения в Советском Союзе троцкистской контрреволюционной работы и организации террористических актов над Сталиным, я нелегально приехал в СССР”. (В. Ольберг. Протокол допроса от 13 февраля 1936 г.)

Ольберг по приезде в СССР в целях конспирации организовал террористическую группу из троцкистов, находящихся не в Москве, а в городе Горьком, имея в виду перебросить ее в Москву для убийства Сталина. Убийство предполагалось совершить во время превомайских празднеств 1936 года. В связи с этим, руководитель троцкистской организации в Горьком директор Горьковского педагогического института И. К. Федотов должен был командировать террористов в Москву под видом отличников учебы пединститута и обеспечить таким образом им возможность участвовать в демонстрации на Красной площади.

Почти одновременно с Ольбергом Троцкий перебрасывает и другого своего агента Берман-Юрина. Давая Берман-Юрину директиву об организации террористического акта против Сталина, Троцкий особо подчеркивал, что это убийство должно быть совершено не конспиративно, в тиши, а открыто, на одном из пленумов, или на конгрессе Коминтерна.

Вместе с Берман-Юриным в работе по подготовке террористических актов против Сталина принимал участие работник Коминтерна Фриц-Давид, также прибывший в СССР по личному поручению Троцкого в мае 1933 года. Берман-Юрин и Фриц-Давид установили между собой организованную связь и подготовляли совершение террористических актов Сталина на VII конгрессе Коминтерна.

“В беседе со мной, — показал на следствии Берман-Юрин, — Троцкий открыто заявил мне, что в борьбе против Сталина нельзя останавливаться перед крайними мерами и что Сталин должен быть физически уничтожен. О Сталине он говорил с невероятной злобой и ненавистью. Он в этот момент имел вид одержимого. Во время беседы Троцкий поднялся со стула и нервно ходил по комнате. В нем было столько ненависти, что это производило исключительное впечатление, и мне тогда казалось, что это человек исключительной убежденности. Я вышел от него как загипнотизированный”. (Берман-Юрин. Протокол допроса от 21 июля 1936 г.)

Троцкий не ограничивался организацией убийства одного лишь Сталина, он ставил своей задачей одновременное убийство других руководителей партии — Кирова, Ворошилова, Кагановича, Орджоникидзе, Жданова. Он рассчитывал, что одновременное убийство ряда руководителей партии в Москве, Ленинграде и на Украине вызовет панику в стране и позволит ему, Троцкому, а также Зиновьеву и Каменеву взять власть в свои руки.

Опять власть! Вспомните слова Молотова — современника описываемых событий: “Вся политическая борьба троцкистов и сталинцов была схваткой за обладание властью”.

О лукавстве Троцкого и передергивании им фактов говорить не будем, он политик, а политика во все времена была грязным делом.

Сталин дружил с Кировым еще с гражданской войны, когда Киров организовывал поставку хлеба с Северного Кавказа в Царицын, а Сталин принимал этот хлеб в Царицине и направлял дальше, в голодающий Петроград.

В мирные дни дружба Сталина и Кирова была почти родственной, Сергей Миронович, приезжая из Ленинграда по делам в Москву, останавливался не в гостиницах, а на квартире Сталина. Жена Сталина и дочка Светлана относились к Миронычу как к родному. Отпуск Киров проводил обычно вместе со Сталиным. В год гибели Сергей Миронович тоже был у Сталина в Сочи, они играли в городки, на бильярде, парились в бане. Киров уехал от Сталина за три недели до рокового выстрела.

Сталин очень тяжело переживал гибель еще одного верного друга, он похудел, замкнулся, ходил мрачный, убитый горем. Однажды вечером на даче в Кунцеве он, после долгого молчания, сказал:

— Совсем я осиротел.

Похороны Кирова подробно описала в своем дневнике Мария Анисимовна Сванидзе — жена Александра Семеновича Сванидзе, брата первой жены Сталина. Привожу отрывки из ее дневника.

“Должна описать похороны, вернее последнее прощание с С. М. Кировым, на котором присутствовали мы с Александром.

5/Х11.

У нас были особые билеты в Колонный зал, где лежал прах Кирова, доступный для посещения всем. В 10 ч. вечера 5-го вход был закрыт и можно было пройти только по разрешению похоронной комиссии (подпись начальника охраны Паукера). Мы вошли в комнату, обычно в дни концертов — артистическую. Здесь строился почетный караул и толпились люди с билетами, могущие остаться после 10-ти для последнего прощания перед кремацией. Жена, сестры и близкие товарищи — женщины по преимуществу — сидели около гроба. Реденс распорядился провести нас (Аллилуевых и меня с Алеш.) к группе близких, и мы вышли в зал... Посреди зала, головой к левому променаду и ложам, если смотреть с эстрады, стоял гроб, простой красный кумачовый гроб, с рюшками, в ногах лежало покрывало из красного плюша. Лицо было зеленовато-желтое, с заострившимся носом, плотно сжатыми губами, с глубокими складками на лбу и щеках, углы губ страдальчески серьезно опущены. У левого виска и на скуле синее пятно от падения. Кругом гроба много венков, красные ленты переплетены с подписями от всех организаций и товарищей. С правой стороны гроба на стульях сидит несчастная жена, ее две сестры и две сестры покойного Кирова.

Тут же сидели Мария Ильинишна, сестра Ленина, Надежда Константиновна, Екатерина Давидовна Ворошилова, Нюра Де-денс, Зина Орджоникидзе, брат Ленина, Мария Платоновна Ора-хелашвили, и к этой группе присоединились мы.

Кругом стояли прожектора для киносъемок. Толпились фотографы с “лейками”, охрана, на эстраде все время играл оркестр Большого театра под управлением Штейнберга... Несмотря на полное освещение, казалось сквозь слезы, что темно, мрачно и болезненно неуютно...

Доступ публике закрыт с 10 ч. В зале ограниченный круг лиц. Все одевают шубы (мы тоже пошли и быстро оделись), ждут напряженно... Наконец шаги группы твердые и решительные. Со стороны головы покойного Кирова (все входили с противоположной) появляется И[осиф], окруженный Ворошиловым, Молотовым, Орджоникидзе, Кагановичем, Ждановым, Микояном, По-стышевым, Петровским и др. С другой стороны стоят уже Корк, Егоров, и еще несколько членов Реввоенсовета становятся в почетный караул по двое. Иосиф у головы и уже не помню, как остальные. Играет музыка похоронный марш Шопена, шипят рефлекторы, щелкают аппараты, вертится киноаппарат. Все это длится несколько минут, но кажется тревожной вечностью.

Тухнут прожектора, смолкает музыка, уже стоит наготове с тяжами красными и винтами для крышки гроба охрана, уже наготове взять венки и быстро закончить последнюю церемонию.

На ступеньки гроба поднимается Иосиф, лицо его скорбно, он наклоняется и целует лоб мертвого Сергея Мироновича. — Картина раздирает душу, зная, как они были близки, и весь зал рыдает, я слышу сквозь собственные всхлипывания мужчин. Также тепло заплакав, прощается Серго — его близкий соратник, потом поднимается весь бледный — меловой Молотов, смешно вскарабкивается толстенький Жданов, наклоняется, но не целует Каганович, и с другой стороны, расставив руки, опираясь на гроб, наклоняется А. И. Микоян. Прощание окончено. Несколько секунд заминка, не знают, пойдут ли близкие женщины, но Марии Львовне делается дурно, ее обступают врачи, льют капли, все заняты ею. Вожди ушли. Гроб завинчивают крышкой, выносят венки и все наготове двинуться за гробом.

Мы выходим с беременной Нюрой маленьким ходом и несколько минут ждем у дверей процессии с гробом. Гроб ставят на грузовую машину, убранную красным и зеленью, укладывают венки, и она быстро уносится по Охотному и Моховой, сопровождаемая автомобилями, к крематорию. Церемония окончена, кордоны сняты, все разъезжаются. К утру от Сергея Мироновича Кирова останется горсточка пепла, а в душах всего народа светлая память о нем, его делах и мстительная ненависть к врагам...

На другое утро, т. к. у нас не было билетов на Красную площадь, мы уехали в 11 ч. за город и там по радио принимали всю церемонию похорон, 6-го были похороны, а 7-го в особняке Наркоминдела Розенгольц (Нарком Внешторг.) устроил вечер, и наша знать отплясывала до утра в честь Моршандо (министр торговли Франции), так неудачно навестившего Союз в такие траурные дни. И наши подхалимы не сумели показать своего “я”, выявить настоящую советскую физиономию, сильную и независимую, и прилично выдержать траур, а расплясались.

Неужели оно сделано с согласия и благословения ПБ и ЦК? Неслыханное дело. Неужели мы, такая великая страна, так трагично потерявшая своего героя, не можем оплакивать его даже в присутствии своих гостей из Франции...

На следующий день Французское посольство дало ответный ужин, но без всяких танцев — они были более тактичны, чем наши министры”.

Мария Анисимовна справедливо возмущена бестактностью Розенгольца — ей еще не были известны подлинные причины убийства Кирова! В те дни пока еще функционировала версия, которую придумали оппозиционеры и проводил Ягода, — о том, что Киров был убит Николаевым на почве ревности.

Позднее, когда вскрылись причины и подробности теракта против Кирова, пирушка — прием, организованный Ро-зенгольцем, — открывается в ином свете и значении.

Как видно из дневника Сванидзе, на приеме не было никого из членов Политбюро и из окружения Сталина. Следовательно, под предлогом приема в честь французского министра, были приглашены по особому списку только свои оппозиционеры-заговорщики — сторонники Троцкого. Они не случайно плясали (именно плясали, а не танцевали, как пишет Мария Анисимовна). И плясали они, наверное, не “барыню”, а свои “Шолом” и “Семь-сорок”. Это было настоящее торжество по случаю удачно осуществленной террористической акции. Они праздновали начало свержения “клики Сталина”, потому что убийство Кирова было первым в целой серии запланированных терактов.

Этим торжеством они показывали сами себе и Троцкому, как они верны ему и сильны, никого и ничего не боятся, им наплевать на христианские и просто общепринятые правила поведения в дни похорон. Их распирает радость по поводу содеянного. Это подтверждается тем, что нарком внешней торговли Розенгольц и его поделыдики показывали на суде в Колонном зале в 1937 году.

Розенгольц: — Уже после суда над Пятаковым пришло письмо от Троцкого, в котором ставился вопрос о необходимости максимального форсирования военного переворота Тухачевским. В связи с этим было совещание у меня на квартире.

Вышинский: — А что это за письмо было, нельзя ли подробнее узнать?

Розенгольц: — Там Троцким ставилось несколько вопросов. Прежде всего указывалось, что если будут медлить, то произойдет то, что по частям будут разгромлены все контрреволюционные силы. Поэтому, поскольку уже значительный разгром кадров произведен, необходимо ряд возможных акций максимально ускорить.

Вышинский: — Например?

Розенгольц: — Главным образом ставилось два вопроса:

первый вопрос — относительно того, чтобы в ответ на приговор по делу Пятакова ответить террористическими актами.

Вышинский: — То есть на приговор суда?

Розенгольц: — В ответ на приговор суда о расстреле Пятакова ставился вопрос об организации террористических актов.

Вышинский: — В отношении кого?

Розенгольц: — В отношении руководителей партии и правительства и вопрос в отношении максимального форсирования военного переворота.

Вышинский: — Позвольте Крестинского сейчас спросить. (Крестинскому): — Вы подтверждаете это?

Крестинский: — Да, подтверждаю. Совещание это было у Розенгольца. Это было в начале апреля. Мы на этом совещании говорили уже об аресте Ягоды и исходили из этого ареста как из факта. Об аресте Ягоды я узнал 2—3 апреля. Значит, это было в апреле месяце.

Вышинский: — Вы были также осведомлены об участии Ягоды в заговоре?

Крестинский: — Да, я об этом уже говорил вчера.

Вышинский: — Садитесь. Обвиняемый Розенгольц, продолжайте.

Розенгольц: — Тут же встал вопрос о террористическом акте. Мы с Крестинским обсуждали вопрос о возможном террористическом акте в отношении Председателя Совнаркома Молотова.

Вышинский: — Обвиняемый Крестинский, обсуждали вы вопрос о террористическом акте против Вячеслава Михайловича Молотова?

Крестинский: — Мы обсуждали с ним вопрос иначе — в более широком разрезе...

Вышинский: — Этот вопрос стоял у вас?

Крестинский: — Мы с ним говорили вообще о необходимости восстановить террористическую деятельность троцкистов, прервавшуюся после смерти Пятакова, и на эту тему мы говорили с Розенгольцем и Гамарником, говорили о необходимости террористических актов против руководителей партии и правительства.

Вышинский: — Против кого именно?

Крестинский: — Имелись в виду Сталин, Молотов и Каганович.

Вышинский: — Подсудимый Розенгольц, был ли у вас лично преступный замысел осуществить террористический акт против кого-либо из руководителей Советского правительства?

Розенгольц: — Да, я об этом показал и подтверждаю.

Вышинский: — Вы лично намеревались совершить террористический акт?

Розенгольц: — Да.

Вышинский: — Может быть, вы скажете, против кого?

Розенгольц: — Против... как показано мной на предварительном следствии, против Иосифа Виссарионовича Сталина.

Таким образом, выявляется, что убийство Кирова было началом целой серии террористических актов с целью захвата власти. Слухи, которые распускали троцкисты об устранении Кирова как конкурента Сталина, с полной очевидностью опровергаются как дезинформация, дымовая завеса, чтобы скрыть преступные замыслы самих заговорщиков.

Военный заговор

В 1990 году я написал книгу "Расстрелянные маршалы", есть в ней очерк и о М. Н. Тухачевском. Очерк написан в "оправдательном" стиле, в соответствии с опубликованными в те годы газетными и журнальными статьями и реабилитаци-онной эйфорией, которой поддался и я.

В ходе работы над книгой "Генералиссимус" я более глубоко разобрался в причинах репрессий, опираясь на новые архивные документы, рассекреченные в перестроечные годы. В связи с этим пусть не удивляет читателей иная оценка и иной подход к "делу Тухачевского", не совпадающие с тем, что было написано мной прежде.

Собирая и изучая материалы об этом очень громком "деле" 1937 года, я как и прежде стремился находить первоисточники — людей, имевших непосредственное отношение к событиям и подсудимым.

Одним из немногих свидетелей, который долгие годы работал рядом с заговорщиками, знал их еще с гражданской войны, был Молотов. Поэтому я не раз расспрашивал его во время наших бесед и даже высказывал мысли, которые у меня были:

— Крупнейшие военачальники в гражданскую войну столько подвигов свершили. Вы их хорошо знали, не было сомнения насчет их "вражеской деятельности"?

Молотов твердо и, я бы сказал, даже жестко ответил:

— В отношении этих военных деятелей у меня никаких сомнений не было, я знал их как ставленников Троцкого — это его кадры. Он их насаждал с далеко идущими целями, еще когда сам метил на пост главы государства. Хорошо, что мы успели до войны обезвредить этих заговорщиков, — если бы этого не сделали, во время войны были бы непредсказуемые последствия, а уж потерь было бы больше двадцати миллионов, в этом я не сомневаюсь. Я всегда знал Тухачевского как зловещую фигуру...

Любопытно на этот счет мнение Троцкого, высказанное в его книге "Сталин" (он пишет о себе в третьем лице):

"Все те, которые возглавляли Красную Армию в сталинский период — Тухачевский, Егоров, Блюхер, Якир, Уборе-вич, Дыбенко, Федько, — были в свое время выделены на ответственные военные посты, когда Троцкий стоял во главе военного ведомства, в большинстве случаев им самим во время объезда фронтов и непосредственного наблюдения их боевой работы. Правда, почти все полководцы гражданской войны и строители армии оказались впоследствии "предателями" и "шпионами". Но это не меняет дела. Именно они отстояли революцию и страну. Если в 1933 г. выяснилось, что Сталин, а не кто-либо другой, строил Красную Армию, то на него, казалось бы, падает и ответственность за подбор такого командного состава. Из этого противоречия официальные историки выходят не без трудностей, но с честью:

назначение изменников на командные посты ложится ответственностью целиком на Троцкого; зато честь одержанных этими изменниками побед безраздельно принадлежит Сталину".

Надо признать, логика на стороне Троцкого. Но и слова Молотова о том, что это его кадры, Троцкий фактически подтверждает: он их выбирал, назначал, выращивал.

Я предпринял немало усилий для того, чтобы познакомиться с материалами суда и следствия по делу так называемого "Заговора Тухачевского". Это было очень непросто, всюду, куда я обращался, следовали вежливые отказы. Даже председатель Верховного суда СССР В. И. Теребилов, который относился ко мне доброжелательно (мы оба были депутатами Верховного Совета СССР), и тот многозначительно поднял палец к потолку и сказал: "Это могут разрешить только там". Но в конце концов я своего добился. Листаю казенные, строгие страницы.

"Стенограмма -протокол.

Заседание специального судебного присутствия Верховного Суда СССР по делу Тухачевского М. Н., Якира И, Э., Уборевича И. П., Корка А. И., Эйдемана Р. П., Фельдмана Б. М., Примакова В. М., Путны В. К.

Судебное заседание от 11 июня 1937 года. 9 часов утра.

Слушается дело по обвинению в измене Родине, шпионаже и подготовке террористических актов..."

Далее опять перечисляются фамилии всех обвиняемых.

Дело рассматривается в закрытом судебном заседании...

Подсудимым объявляется состав суда:

Председательствующий — Председатель Военной Коллегии Верховного Суда СССР армвоенюрист т. Ульрих В. В. Члены присутствия: зам. наркома обороны СССР, начальник воздушных сил РККА командарм т. Алкснис Я. И., Маршал Советского Союза т. Буденный С. М., Маршал Советского Союза т. Блюхер В. К., начальник Генерального штаба РККА командарм 1-го ранга т. Шапошников Б. М., командующий войсками Белорусского военного округа командарм 1-го ранга т. Белов И. П., командующий войсками Ленинградского военного округа командарм 2-го ранга т. Дыбенко П. Е., командующий войсками Северо-кавказского военного округа командарм 2-го ранга т. Каширин Н. Д. и командир 6-го кавалерийского казачьего корпуса имени Сталина комдив т. Горячев Е. И."...

Подсудимым разъяснено: дело слушается в порядке, установленном законом от 1 декабря 1934 года (это означало — участие защитников в судебном процессе исключается, приговор является окончательным и обжалованию не подлежит).

Может быть, увидев такой состав суда, подсудимые даже обрадовались, потому что перед ними были их товарищи по гражданской войне, которые хорошо знали о их боевых делах и с которыми они и после войны были в добрых, дружеских отношениях. Но... приговор был беспощадный и однозначный. Даже из краткой стенограммы видно, что бывшие боевые товарищи добивались от подсудимых признания. Видимо, это объясняется тем, что до начала заседания судьи были ознакомлены работниками НКВД с той фальшивкой, которая была подброшена гестапо. И они поверили ей, читая выглядевшие абсолютно подлинными письма Тухачевского, в которых он излагает планы заговора по свержению существующей власти.

Как видно из стенограммы, материалы, изложенные в агентурных сведениях, на процессе не фигурировали. В деле их тоже нет, их по правилам контрразведывательных органов нельзя было рассекречивать.

Так что же получается — подсудимые не виновны? Я склоняюсь к тому, что обвинение в шпионаже надуманное. Не были подсудимые шпионами, ни немецкими, ни японскими. Один из инициаторов создания компромата против Тухачевского — шеф политической разведки Вальтер Шеллен-берг — в своих мемуарах "Лабиринт", изданных в России в 1991 году, пишет:

"В свое время утверждалось, что материал, собранный Гей-дрихом с целью запутать Тухачевского, состоял большей частью из заведомо сфабрикованных документов. В действительности же подделано было очень немного — не больше, чем нужно для того, чтобы заполнить некоторые пробелы. Это подтверждается тем фактом, что все весьма объемистое досье было подготовлено и представлено Гитлеру за короткий промежуток времени в четыре дня.

Решено было установить контакт со Сталиным через одного из немецких дипломатических агентов, работавших под началом штандартенфюрера СС Беме, немецкого эмигранта, проживавшего в Праге. Через него Беме установил контакт с доверенным другом доктора Бенеша, тогдашнего президента Чехословацкой Республики. Доктор Бенеш сразу же написал письмо лично Сталину, от которого к Гейдриху по тем же каналам пришел ответ с предложением установить контакт с одним из сотрудников советского посольства в Берлине. Мы так и поступили, названный русский моментально вылетел в Москву и возвратился в сопровождении личного посланника Сталина, предъявившего специальные полномочия от имени Ежова, бывшего в то время начальником ГПУ.

Сталин запрашивал, в какую сумму мы оцениваем собранный материал. Ни Гитлер, ни Гейдрих и не помышляли о том, что будет затронута финансовая сторона дела. Однако, не подав и виду, Гейдрих запросил три миллиона рублей золотом, которые эмиссар Сталина выплатил сразу после самого беглого просмотра документов.

Материал против Тухачевского был передан русским в середине мая 1937 года".

Отметим некоторые сомнительные моменты в этой цитате. Сталин едва ли сам "запрашивал" и торговался о стоимости "материала". Дата передачи компромата "в середине мая 1937 года" свидетельствует о том, что этот материал запоздал, так как "дело Тухачевского" по всем параметрам уже было сформировано к маю, маршал был арестован 22 мая и уже 25 мая дал признательные показания.

Значит, фальшивка не сработала? Может быть, и заговора не было?

По этому поводу документы и сами подсудимые дают ответ однозначный — заговор был. Это не значит, что у них были членские билеты какой-то организации, что велись протоколы ее заседаний.

А что же было?

Были конкретные заговорщические дела и планы по "дворцовому перевороту", устранению Сталина и его соратников. Власть! Власть! Не зря называли Тухачевского "Красным Наполеоном". Вот факты из стенограммы открытого судебного процесса 1938 года:

Вышинский: — Насколько я понимаю, по вашей концепции так выходило, что основная ваша надежда в этом преступном замысле была на группу Тухачевского. Так это?

Розенгольц: — Да.

Вышинский: — С этой группой прямую и непосредственную связь держал кто?

Розенгольц: — Крестинский.

Вышинский: — Следовательно, он в известной мере как член блока организует деятельность этой группы. Так я понимаю?

Розенгольц: — Понятно.

Вышинский: — Следовательно, ему в этом деле принадлежит одна из ведущих ролей?

Розенгольц: — Он все время торопил Тухачевского...

Вышинский: — И когда вы на предварительном следствии говорили, что Крестинский после ареста Ягоды или даже раньше — после ареста Пятакова — особенно остро ставил вопрос перед Тухачевским, то это так и было в действительности? Это характеризует энергию, какую развивал тогда Крестинский в этом вопросе?

Розенгольц: — Я не хочу и не имею оснований специально выделять Крестинского...

Вышинский: — Вы — нет, а у меня есть основания. Я вас спрашиваю как человека, который вместе с Крестинским организовывал этот черный заговор... Подсудимый Розенгольц, продолжайте.

Розенгольц: — Момент, на котором я остановился, это совещание, которое было с Тухачевским. Оно было в конце марта. Крестинский на очной ставке внес поправку, что оно было в начале апреля, но это разногласие несущественное. Было совещание с Тухачевским.

Вышинский: — Где было это совещание?

Розенгольц: — У меня на квартире.

Вышинский: — У вас на квартире совещание с кем?

Розенгольц: — С Тухачевским и Крестинским.

Вышинский: — Когда было совещание, дайте точную дату.

Розенгольц:Это было в конце марта 1937 года.

Вышинский:Дальше.

Розенгольц:На этом совещании Тухачевский сообщил, что он твердо рассчитывает на возможность переворота, и указывал срок, полагая, что до 15 мая, в первой половине мая, ему удастся этот военный переворот осуществить.

Вышинский: — В чем заключался план этого контрреволюционного выступления?

Розенгольц: — Тут у Тухачевского был ряд вариантов. Один из вариантов, на который он наиболее сильно рассчитывал, — это возможность для группы военных, его сторонников, собраться у него на квартире под каким-нибудь предлогом, проникнуть в Кремль, захватить кремлевскую телефонную станцию и убить руководителей партии и правительства.

Вышинский: — Это был его план или был ваш общий план?

Розенгольц: — Мы этот план его не обсуждали. Он просто сообщил нам его как один из вариантов, на который он возлагает большие надежды... Тут же встал вопрос о террористическом акте в отношении Председателя Совнаркома Молотова.

Вышинский: — Обвиняемый Крестинский, обсуждали вы вопрос о террористическом акте против Вячеслава Михайловича Молотова?

Крестинский: — Мы обсуждали с ним вопрос иначе — в более широком разрезе...

Вышинский: — Против кого именно?

Крестинский: — Имелись в виду Сталин, Молотов и Каганович, но специально террористического акта в отношении Молотова в деталях мы не обсуждали...

Вышинский: — Значит, Тухачевский заявил, что в первой половине мая он поднимет восстание?

Крестииский: — Да, он это заявил.

Вышинский: — Что вы скажете о ваших встречах с Гамарником?

Розенгольц: — Я подтверждаю те показания, которые я давал на предварительном следствии.

Вышинский: — Какие именно?

Розенгольц: — Относительно Гамарника основным моментом является то, что Гамарник сообщил о своем предположении, по-видимому, согласованном с Тухачевским, о возможности захвата здания Наркомвнудела во время военного переворота. Причем Гамарник предполагал, что это нападение осуществится какой-нибудь войсковой частью непосредственно под его руководством, полагая, что он в достаточной мере пользуется партийным, политическим авторитетом в войсковых частях. Он рассчитывал, что в этом деле ему должны помочь некоторые из командиров, особенно лихих.

Вышинский: — Значит, кроме того, что Тухачевский вас посвящал в план своего преступного заговора, вас также посвящал в этот план и Гамарник?

Розенгольц: — Да.

Приведу еще один любопытный "бытовой пассаж", который наглядно и ярко свидетельствует о виновности заговорщиков и об их откровенности, когда они собирались в своем кругу.

Родственница Тухачевского, Лидия Норд, издала в Париже книгу "Маршал М. Н. Тухачевский". Она бывала в семье Михаила Николаевича, слышала его беседы с единомышленниками — Уборевичем, Якиром, Фельдманом и другими. Она восхищается остроумием и иронией, искрящимися в их словах в адрес Сталина, Ворошилова. Она открыто пишет о том, что этих "ортодоксов" собирались "убирать". О тональности и направленности, в которых велись беседы, читатели могут судить по одной цитате из книги Лидии Норд:

"Мне совершенно непонятно германофильство Сталина, — говорил Михаил Николаевич. — Сначала я думал, что у него только показной интерес к Германии, с целью показать "свою образованность"... Но теперь я вижу, что он скрытный, но фанатичный поклонник Гитлера. Я не шучу. Это такая ненависть, от которой только один шаг до любви... Стоит только Гитлеру сделать шаг к Сталину, и наш вождь бросится с раскрытыми объятиями к фашистскому вождю. Вчера, когда мы говорили частным порядком, то Сталин оправдал репрессии Гитлера против евреев, сказав, что Гитлер убирает со своего пути то, что мешает ему идти к своей цели, и с точки зрения своей идеи Гитлер прав. Успехи Гитлера слишком импонируют Иосифу Виссарионовичу, и если внимательно приглядеться, то он многое копирует у фюрера. Немалую роль, по-моему, играет и зависть к ореолу немецкого вождя... Как ни говорите, и "чином" Гитлер выше — все-таки был ефрейтором, а наш даже солдатом не был. Стремление первого лезть в полководцы оправданно — "плох тот капрал, который не мечтает стать генералом", а вот когда бывший семинарист хочет показать, что он по меньшей мере Мольтке, — это смешно, а при нынешнем положении вещей и очень грустно. И еще печальнее то, что находятся люди, которые вместо того, чтобы осадить его, делают в это время восторженные физиономии, смотрят ему в рот, как будто ожидают гениальных мыслей..."

Но несмотря ни на что, наши доморощенные "демократы" как глухие и слепые пишут и пишут в газетах, журналах, сочиняют целые книги, вещают с экранов телевизора о насилии над заговорщиками, их невиновности.

Реальные события и факты не подтверждают этих измышлений. Вот подлинный документ, собственноручно написанный Тухачевским на первом же допросе!

Народному комиссару внутренних дел Н. И. Ежову

Будучи арестован 22-го мая, прибыв в Москву 24-го, впервые был допрошен 25-го и сегодня 25-го мая заявляю, что признаю наличие антисоветского военно-троцкистского заговора и то, что я был во главе его. Обязуюсь самостоятельно изложить следствию все касающееся заговора, не утаивая никого из его участников, ни одного факта и документа.

Основание заговора относится к 1932-му году. Участие в нем принимали: Фельдман, Алафузо, Примаков, Путна и др., о чем подробно покажу дополнительно.

Тухачевский

26.5.37.

 

Какие тут пытки? Какие истязания? Тухачевский пишет:

"...впервые был допрошен 25-го и сегодня 25-го мая заявляю, что признаю наличие антисоветского военно-троцкистского заговора и что я был во главе его".

Следователь Ушаков (Ушамирский Зиновий Маркович), который вел дело Тухачевского, а позднее сам был арестован, рассказал: "Я его пальцем не тронул и был поражен, что такой сильный физически и духовно (маршал, герой войны) так сразу во всем признался". Ушамирский объясняет это тем, что он выложил Тухачевскому все материалы, которыми располагал, включая и показания сообщников, и Тухачевский, внимательно прочитав их, понял, что ему не вывернуться.

На первом же допросе Тухачевского 25 мая (маршала привезли из Куйбышева на Лубянку 25 мая) была проведена очная ставка с однодельцами. На этой очной ставке, вполне естественно, сначала Тухачевский отрицал свое участие в заговоре.

А уличавший его Фельдман позже писал: "Я догадывался наверняка, что Тухачевский арестован, но я думал, что он, попав в руки следствия, все сам расскажет — этим хоть немного искупит свою тяжелую вину перед государством, но, увидев его на очной ставке, услышал от него, что он все отрицает и что я все выдумал..."

Имеется также заявление Тухачевского. От того же 25 мая 1937 г. — об очных ставках с Примаковым, Путной и Фельдманом: "Мне были даны очные ставки с Примаковым, Путной и Фельдманом, которые обвиняют меня как руководителя антисоветского военно-троцкистского заговора. Прошу представить мне еще пару показаний других участников этого заговора, которые также обвиняют меня. Обязуюсь дать чистосердечные показания".

Просьбу Тухачевского удовлетворили, очные ставки состоялись. Однодельцы показали правду. И тогда Тухачевский в тот же день написал приведенное выше короткое признание. Но поскольку этот день был для него нелегким, он, видимо, устав, дает обещание: "Обязуюсь самостоятельно изложить следствию все, касающееся заговора..." Обещание маршал выполнил. На дальнейших допросах назвал несколько десятков заговорщиков. Все были арестованы и расстреляны.

В недавние перестроечные времена натужно искали свидетельства о пытках, которым якобы подвергался маршал Тухачевский. Одно из них опубликовано в "Военно-историческом архиве" № 1 — 1997 года (цитата):

"Вот некоторые сведения, раскрывающие причины, в силу которых Тухачевский вынужден был дать ложные показания. Бывший сотрудник НКВД СССР, член КПСС Вул в 1956 г. сообщил:

"Лично я видел в коридоре дома 2 Тухачевского, которого вели на допрос к Леплевскому, одет он был в прекрасный серый штатский костюм, а поверх него был одет арестантский армяк из шинельного сукна, на ногах лапти. Как я понял, такой костюм на Тухачевского был надет, чтобы унизить его. Все следствие по делу Тухачевского и других было закончено очень быстро... Помимо мер физического воздействия, определенную роль в получении показания сыграли уговоры следователей".

Допустим, надели "арестантский армяк". Эту одежду содержащегося во внутренней тюрьме Тухачевский был просто обязан надеть. Но "прекрасный серый костюм" все же с маршала не сняли. Ну а "лапти" полностью на совести Вула, это очевидно. Вул мог бы придумать что-нибудь более эффектное — железные кандалы, например, или деревянные колодки. И вообще, не маловато ли всего этого, чтобы "физически" сломить такого несомненно стойкого человека, каким был Тухачевский? Других "физических воздействий" на него, как видим, не было. Зачем же оскорблять маршала таким подозрением в малодушии? Он был человек сильный духом и телом.

Так произошло и с комкором Фельдманом (бывшим начальником управления по учету командных кадров РККА). Он был арестован 15 мая 1937 года как один из соучастников подготовленного Тухачевским "дворцового переворота". В первый же день, сразу после ареста, Фельдман написал следователю (Ушамирскому) Ушакову:

"Вы и н-к особого отдела т. Леплевский, который также беседовал со мною, предъявили обвинение в участии в военно-троцкистской антисоветской организации и предлагаете встать на путь чистосердечного раскаяния. Прошу ознакомить меня с фактами, изобличающими меня в участии в вышеназванной организации. После этого мне легче будет разобраться в этом вопросе".

Все документы и улики Фельдману были предъявлены. И на первом же допросе 16 мая 1937 года он показал, что в военно-троцкистскую организацию его вовлек в 1934 году Примаков, что военно-троцкистская организация возглавлялась Тухачевским.

Через несколько дней Фельдман на очной ставке с Тухачевским уже сожалеет, что маршал для облегчения вины сразу же не признается. А его личные отношения со следователем Уша-мирским тоже совсем не похожи на пытки и истязания. Вот одна из записок Фельдмана Ушакову (Ушамирскому):

"Помощнику начальника 5 отдела ГУГБ НКВД Союза ССР тов. Ушакову. Зиновий Маркович! Начало и концовку заявления я написал по собственному усмотрению. Уверен, что Вы меня вызовете к себе и лично укажете, переписать недолго... Благодарю за Ваше внимание и заботливость — я получил 29-го печенье, яблоки, папиросы и сегодня папиросы, откуда, от кого, не говорят, но я-то знаю, от кого. Фельдман. 31.V.I 937 г."

Не могут быть "яблоки и печенье" тридцатью сребрениками, за которые комкор Фельдман предает заговор. Его поведение, пусть подобострастное, очень похоже на поведение человека, раскаявшегося и ищущего снисхождения.

Здесь следует напомнить, что Фельдман был одной из зловещих фигур в организации репрессий. Как выяснилось на следствии (и мы говорили об этом выше), троцкисты многие мероприятия партии и правительства доводили до абсурда, желая вызвать недовольство советских людей. Так они действовали при раскулачивании и такую же тактику применили при репрессиях.

Не кто иной как Фельдман, будучи начальником управления по учету командного состава РККА, разработал директивную инструкцию об особом учете "О. У." Есть документы, убедительно подтверждающие это. Например, составленный в апреле 1964 года секретный доклад управления кадров Министерства обороны СССР "О нарушении законности по отношению к командному, политическому и начальствующему составу в период культа личности Сталина". К докладу приложен "Список бывших военнослужащих от комбрига и выше, в отношении которых отменены решения о привлечении их к уголовной ответственности". Это самый полный список — на 274 страницах, который мне доводилось видеть.

Документы эти, как видно из названия доклада, составлены в период хрущевского развенчания "культа личности Сталина". Составлены, скорее всего, по указанию "развенчателя" и, следовательно, несут в себе оправдательную тенденциозность.

Но подлинные документы, приведенные в том же докладе, позволяют говорить об обратном. Вот как выглядит по ним роль того же Фельдмана.

В докладе кадровиков, в частности, говорится:

"Необоснованные репрессии по отношению к командно-начальствующему составу Советской Армии и Военно-Мор-ского Флота, увольнения и аресты по политическим мотивам в значительных размерах начались в 1935 году после злодейского убийства С. М. Кирова.

Многие командиры и начальники были исключены из партии и уволены из армии в связи с проверкой партийных документов, которая проводилась с мая 1935 года по февраль 1936 года. Так, в записке бывшего нач. ОРПО ПУРККА корпусного комиссара Троянкера Б. У. на имя нач. ПУРККА армейского комиссара 1 ранга Гамарника Я. Б. от 10.12.1935 г. сообщалось, что уже к 1 декабря 1935 г. было исключено из партии в связи с проверкой партийных документов 2948 человек, из которых 60—70% составлял командно-начальствующий (без политработников) состав. В октябре 1936 года бывший начальник Управления по командно-начальствующему составу комкор Фельдман Б. И. докладывал наркому обороны, что командующими войсками военных округов пачками представляются к увольнению из армии лица командно-начальствующего состава. Основная причина:

троцкизм или связь с троцкистами. При проверке же оказывается, что много представлений необоснованных".

То есть Фельдман был очень обеспокоен тем, что арестовывают и увольняют из армии "троцкистов", и открыто защищал их: "При проверке же оказывается, что много представлений необоснованных".

Это, как говорится, официальная сторона дела. А неофициальная, по показаниям самого Фельдмана после ареста, заключалась в том, что он придумал, как вывести из-под удара своих единомышленников-троцкистов, и доложил об этом одному из руководителей военного заговора — Гамарнику. Гамарник эту идею, понятно, одобрил.

Как и компрометирующее доведение до абсурда решений партии и правительства, так и эта защита маскировались под особое рвение в выполнении указаний Сталина и Ворошилова по очищению армии от врагов и ненадежных элементов, выявленных после убийства Кирова.

А вот еще один подлинный документ.

14 января 1937 г. "СЕКРЕТНО"

Заместителю народного комиссара обороны СССР армейскому комиссару 1-го ранга тов. Гамарнику Я. Б.

Во исполнение Ваших указаний о введении условного шифра в отношении лиц начсостава, увольняемых по политико-моральным причинам, докладываю:

Наиболее приемлемым вариантом, не нарушающим Положения о прохождении службы командным и начальствующим составом РККА, является установление особой нумерации приказа. После номера приказа проставляются буквы "О.У." (особый учет). В остальном форма приказа ничем не будет отличаться от обычных приказов по личному составу.

Внешне эти приказы будут иметь такой вид:

"Приказ

Народного Комиссара Обороны Союза ССР по личному составу армии №115/оу г. Москва

Командир взвода № стрелкового полка лейтенант СЕМЕНОВ Иван Семенович освобождается от занимаемой должности и увольняется в запас РККА по ст. 43 п. "б" "Положения о прохождении службы командным начальствующим составом РККА со званием лейтенант запаса".

Все уволенные по приказам НКО с данным шифром будут браться на особый учет с тем, чтобы не приписывать их к войсковым частям, не зачислять в переменный состав тер. частей, не призывать в РККА по отдельным заданиям и нарядам и не направлять в войска в начальный период войны.

В случае утверждения Вами этого мероприятия я дам соответствующие указания командующим войсками военных округов (флотов).

Начальник УНКС Фельдман"

С таким "шифром Фельдмана" были уволены из армии тысячи командиров, и почти все они сразу же по прибытии на место жительства арестовывались, как только местные органы НКВД видели на их документах шифр "О. У.", — он, собственно, был сигналом для ареста. Шифр "О.У." являлся страшным "клеймом" для латышей, поляков, эстонцев, литовцев, финнов, корейцев, китайцев и лиц других национальностей, не входивших тогда в Советский Союз.

Кроме того, в этом приказе говорилось: "Выявить всех родившихся, проживающих или имеющих родственников в Германии, Польше и других иностранных государствах и наличие связи с ними".

Все командиры с шифром "О. У.", вне зависимости от их честности, опыта работы, партийности, участия в гражданской войне, отличий по защите Родины, были уволены из Красной Армии. Списки этих уволенных в запас командиров направлялись в НКВД. Нетрудно догадаться о их дальнейшей судьбе — в НКВД "рулили" единомышленники Фельдмана, начиная с наркома Ягоды.

В числе многих уволенных с клеймом "О.У." был, например, комдив Данило Сердич, серб по национальности, которого высоко ценил Жуков. Сердич командовал дивизией, в годы гражданской войны проявил себя исключительно храбрым человеком, был награжден двумя орденами Красного Знамени и Почетным оружием. В дни Октябрьской революции он командовал сводным отрядом Красной гвардии в Петрограде и являлся одним из активнейших участников революции. Это был прекрасный во всех отношениях человек. Но по национальности он был серб, и этого оказалось достаточно, чтобы под общую метелку его уволили. Ну а как только он со злополучным шифром "О.У." вышел из рядов армии, его тут же арестовали и расстреляли.

С клеймом "О. У." был арестован и поляк комбриг Рокоссовский.

Любопытен и такой пример из книги бывшего министра юстиции Российской Федерации В. Ковалева "Два сталинских наркома" (Москва, 1995, изд. "Универс"). Эта книга министра-"демократа" содержит злую антисталинскую направленность. Она, по расчету Ковалева, должна разоблачить Сталина и его подручных в жестокости репрессий.

Действительно, вакханалия репрессий быстро стала неуправляемой. "Тройки" и "двойки", словно соревнуясь в эффективности, с пулеметной скоростью решали судьбы людей. Число осужденных к высшей мере наказания стремительно росло. Службы, приводившие смертные приговоры в исполнение, работали с напряжением. Даже возникла проблема индустриализации методов уничтожения. И она была решена.

Конкретные данные на этот счет стали известны много лет спустя из материалов рассекреченного уголовного дела бывшего начальника административно-хозяйственного отдела Управления НКВД по Московской области Исая Давидовича Берга. В книге В. Ковалева говорится о нем следующее:

"Берг тогда являлся начальником оперативной группы по приведению в исполнение решений "тройки" УНКВД МО. С его участием были созданы автомашины, так называемые душегубки. В этих автомашинах перевозили арестованных, приговоренных к расстрелу, и по пути следования к месту исполнения приговора они отравлялись газом.

Берг признавал, что он организовал приведение в исполнение приговоров с применением автомашины (душегубки), объясняя это тем, что он выполнял указание руководства УНКВД МО и что без них невозможно было бы исполнить столь большое количество расстрелов, к которым арестованных приговаривали три "тройки" одновременно.

Из рассказов на допросах Берга и из разговоров, которые ходили среди сотрудников УНКВД МО, было известно, что процедура приведения приговоров в исполнение, организованная Бергом, носила омерзительный характер: приговоренных к расстрелу арестованных раздевали догола, связывали, затыкали рот и бросали в машину, имущество арестованных под руководством Берга расхищалось.

Не станем подробно рассматривать дело И. Д. Берга, ибо не это предмет нашего повествования. Отметим лишь, что подобных ему "изобретателей" и "умельцев" в оперативных подразделениях по приведению смертных приговоров в исполнение было немало".

Напрасно министр не пожелал "подробно рассматривать", если бы он этим занялся, то обнаружил бы и других коллег И. Берга.

Гамарник, Тухачевский и другие заговорщики — одного поля ягоды. Об этом свидетельствует и тот факт, что ни один из них не заступился ни за кого из многих тысяч боевых соратников по гражданской войне, отправленных Фельдманом в мясорубку репрессий. Это было их общее дело: истреблять "ленинскую гвардию", вызывать недовольство в армии и народе, компрометировать политику Сталина.

Чистка партии и армии была нужна, ее проводил Сталин, это очевидно, и не надо его оправдывать. Но и тот факт, что троцкисты и оппозиционеры подстроились в этом деле к линии партии по очистке и, как во многих прежних делах, извратили ее до абсурда, превратив действительно в кровавую вакханалию, тоже отрицать нельзя.

Еще одно любопытное документальное подтверждение принадлежит одному из тех, кто в 20-е — 30-е годы осуществлял оппозиционную линию Троцкого. Его имя Михаил Шрейдер. Он написал книгу "НКВД изнутри. Записки чекиста" (М., 1995 г.). Шрейдер прошел много ступеней чекистской службы и действительно все знал в ней "изнутри".

С ностальгической теплотой он вспоминает "товарищей" по карательной службе: А. Агранова (Соренсона), начальника управления тюрем Аветера, начальника ГУЛАГа М. Бермана, его зама Рапопорта, начальника Беломорских лагерей А. Когана, начальника главного управления Л. Бельского, начальника Беломоро-Балтийского лагеря С. Фирина и многих других с подобными фамилиями (которые перечислял сам автор).

С ними Шрейдер занимался расказачиванием, раскулачиванием, истреблением христианских священнослужителей: 600 000 русских людей — царских офицеров, попов и кулаков с русскими фамилиями. Шрейдер не без гордости заявляет: "В тюрьмах и лагерях с конца 20-х — середины 30-х годов был образцовый порядок".

Другие авторы — Л. Гордон, Э. Клопов в книге "Что это было?" (М., 1989 г.) сообщают:

"На первой стадии коллективизации, конец 1929 г. — первое полугодие 1930 г., было раскулачено свыше 320 000 семей... (Если в каждой семье минимум 3 человека — это уже миллион! — В. К.). На второй стадии коллективизации — с осени 1930 г. до лета 1931 г. — репрессиям подверглись новые сотни тысяч семей... Таким образом, только в 1929—1931 гг. было раскулачено почти 600 000 семей... Можно заключить, что число арестованных, сосланных и иным образом пострадавших на протяжении (только) первых лет коллективизации достигает 4—5 млн. человек".

Таков "образцовый порядок", который навели Шрейдер и перечисленные им сослуживцы, а Троцкий, как выяснилось, был их главный организатор, вдохновитель и опекун.

И тогда встает вопрос — при чем здесь Сталин, на которого навешивают эти миллионные цифры количества репрессий 20-х — 30-х годов?..

А что касается военного заговора — тем, кто еще сомневается в нем, нелишне перечитать приведенный выше отрывок из стенограммы судебного процесса. Никаких пыток — спокойный диалог. Нет намерения оговорить Тухачевского, лишь деловое изложение обстоятельств: существует план "дворцового переворота", намечены дата и силы, которым предстоит его осуществлять, определено, кого убивать в первую очередь.

Встает вопрос — когда все это стало известно Сталину: во время следствия, на суде или раньше?

Можно полагать, что эти и другие сведения (разговоры на квартирах) доходили до Сталина сразу же после встреч и совещаний, в том числе и тех, на которых обсуждался план контрреволюционного восстания. Регулярно и безотказно работала служба подслушивания, активно действовали разного рода информаторы.

Сталин еще даже промедлил: арестовали Тухачевского 22-го, а на Лубянку привезли 25 мая. Рисковал Сталин. Очень рисковал. По показаниям еще одного заговорщика, на секретной сходке Тухачевский стучал кулаком по столу и кричал:

"Я не могу больше ждать. Вы что хотите, чтобы нас арестовали как Пятакова и Зиновьева и поставили к стенке?"

Сталин, безусловно, знал и об этом, но арест маршала был оформлен, как полагается — решением Политбюро и санкцией генерального прокурора.

Только и слышишь сегодня: "Сталин — кровавый злодей, уничтожил тысячи невиновных, обезглавил Красную Армию, истребив 40 тысяч командного состава".

Как же так — заговорщики признали свою вину, умоляли суд о пощаде, а нынешние опровергатели их преступных деяний истошно кричат на весь мир: "Не было этого, их вынудили под пытками, им все приписали, подтасовали!"

Впрочем, пытки были, были массовые незаконные аресты и расстрелы, но их осуществляли работники НКВД, суда и прокуратуры из числа троцкистов, оппозиционеров, заговорщиков, которых, кстати, выявлял и обезвреживал Берия. Они сами признавались в применении "физических методов" на следствии.

Было два периода репрессий: первый — до середины 30-х годов (троцкистский), второй (сталинский) — после убийства Кирова.

Пытки и какое-либо воздействие на подсудимых в открытых процессах в Колонном зале и на заговорщиков Тухачевского, как установлено, не применялись. Говорят, Сталин сам следил за ходом этих судов. Факты это подтверждают. Не только следил, но и встречался с некоторыми подсудимыми по их просьбе, по их письмам, напоминавшим о старой дружбе, о признании вины и раскаянии.

Много раз в прессе последних лет говорилось о сорока тысячах репрессированных командиров. Причем они представляются как расстрелянные, а не просто репрессированные. Утверждается также, что подобное истребление продолжалось на протяжении всего периода деятельности Сталина. Однако документы и факты не подтверждают этого обвинения. Всплеск массовых репрессий относится к тридцатым годам, когда несколько десятков тысяч командиров истребили Фельдман, Гамарник и их соратники по военному заговору.

В 1938 году Сталин сам ужаснулся от допущенных троцкистами перегибов. Тогда на пленуме ЦК ВКП(б) было принято специальное постановление с названной впервые цифрой — 40 тысяч репрессированных. Вот этот документ:

"Постановление Совета народных комиссаров СССР и Центрального Комитета ВКП(б) СНК СССР и ЦК ВКП(б) отмечает, что за 1937-1938 годы под руководством партии органы НКВД проделали большую работу по разгрому врагов народа и очистили СССР от многочисленных шпионских, террористических, диверсионных и вредительских кадров из троцкистов, бухаринцев, эсеров, меньшевиков, буржуазных националистов, белогвардейцев, беглых кулаков и уголовников, представлявших из себя серьезную опору иностранных разведок в СССР и, в особенности, разведок Японии, Германии, Польши, Англии и Франции.

Массовые операции по разгрому и выкорчевыванию враждебных элементов, проведенные органами НКВД в 1937-1938 годах при упрощенном ведении следствия и суда, не могли не привести к ряду крупнейших недостатков и извращений в работе органов НКВД и Прокуратуры..."

Далее приводятся конкретные примеры нарушения законности и указывается одна из причин массового террора:

"Такого рода безответственным отношением к следственному производству и грубым нарушением установленных законом процессуальных правил нередко умело пользовались пробравшиеся в органы НКВД и Прокуратуры — как в центре, так и на местах — враги народа. Они сознательно извращали советские законы, совершали подлоги, фальсифицировали следственные документы, привлекая к уголовной ответственности и подвергая аресту по пустяковым основаниям и даже вовсе без всяких оснований, создавали с провокационной целью "дела" против невинных людей, а в то же время принимали все меры к тому, чтобы укрыть и спасти от разгрома своих соучастников по преступной антисоветской деятельности. Такого рода факты имели место как в центральном аппарате НКВД, так и на местах...

В целях решительного устранения изложенных недостатков и надлежащей организации следственной работы органов НКВД и Прокуратуры — СНК СССР и ЦК ВКП(б) постановляют:

1. Запретить органам НКВД и прокуратуры производство каких-либо массовых операций по арестам и выселению.

В соответствии со статьей 127 Конституции СССР аресты производить только по постановлению суда или с санкции прокурора.

2. Ликвидировать судебные тройки, созданные в порядке особых приказов НКВД СССР, а также тройки при областных, краевых и республиканских управлениях РК милиции.

Впредь все дела в точном соответствии с действующими законами о подсудности передавать на рассмотрение судов или Особого Совещания при НКВД СССР...

Установить, что за каждый неправильный арест наряду с работниками НКВД несет ответственность и давший санкцию на арест прокурор..."

Вот выдержки из выступления на пленуме Сталина:

"— В ходе своевременного и правильного очищения наших вооруженных сил от проникшей в них иностранной агентуры товарищ Ворошилов и его заместители по наркомату обороны явно перестарались. Доверившись "информации", которую получали от бывшего наркома НКВД Ежова, уволили из вооруженных сил около 40 тысяч опытных командиров — якобы за политическую неблагонадежность. Большинство было уволено под прикрытием ставших модными лозунгов: за связь с врагами народа или за потерю бдительности. Достаточно было НКВД СССР установить, что среди знакомых военнослужащего или среди тех, с кем он повседневно общался по службе, оказался разоблаченный агент иностранной разведки, чего он, конечно, не знал и знать не мог, чтобы такого командира немедленно увольняли из вооруженных сил. (Воспоминание О. У. Фельдмана.— В. К.)

Товарища Ворошилова, конечно, можно понять. Потеря бдительности — дело крайне опасное: ведь для того чтобы осуществить успешное наступление на фронте, нужны сотни тысяч бойцов, а чтобы провалить его — два-три мерзавца-предателя в Генеральном штабе. Однако чем бы ни оправдывали увольнение 40 тысяч командиров из вооруженных сил — это мероприятие не только чрезмерное, но и крайне вредное во всех отношениях. Центральный Комитет партии поправил товарища Ворошилова.

К январю 1938 года в армию и на флот возвращено 11 тысяч ранее уволенных опытных в военном деле командиров. Наши враги за рубежом в провокационных целях распространяют слухи о массовых расстрелах, которые якобы имели место в Советском Союзе, проливают крокодиловы слезы по разоблаченным нами и расстрелянным своим агентам, по всем этим Тухачевским, Егоровым, Якирам. Утверждают, что разоблачение иностранной агентуры в СССР якобы понизило боеспособность советских вооруженных сил, а число расстрелянных в Советском Союзе чуть ли не перевалило за миллион человек. Это провокационная клевета. В 1937 году законтрреволюционные преступления судебными органами осужден 841 человек. Из них расстрелян 121 человек. В 1938 году по статьям о контрреволюционных преступлениях органами НКВД было арестовано 52 372 человека, при рассмотрении их дел в судебных органах осужден был 2731 человек, из них расстреляно 89 человек и 49 641 человек оправдан. Такое большое количество оправдательных приговоров подтвердило, что бывший нарком НКВД Ежов арестовывал многих людей без достаточных к тому оснований, за спиной ЦК партии творил произвол, за что и был арестован 10 апреля 1939 года, а 4 апреля 1940 года по приговору Военной коллегии Верховного суда СССР провокаторы Ежов и его заместитель по НКВД Фриновский расстреляны. Что касается большинства заключенных, находящихся в лагерях системы ГУЛАГа НКВД СССР, то это обычные уголовники, которых в интересах безопасности советского народа нельзя держать на свободе.

Иностранная же агентура, которая всегда организует и провоцирует антисоветские выступления, нами уничтожена. То, что мы, товарищи, очистили вооруженные силы от заговорщиков и предателей, освободили страну от иностранной агентуры, — большая заслуга Коммунистической партии перед советским народом. Без этого нельзя было бы осуществить хорошую подготовку страны к обороне, ведь расстрелянные враги народа основной своей задачей ставили свержение советского строя, восстановление капитализма и власти буржуазии в СССР, который бы в этом случае превратился в сырьевой придаток Запада, а советский народ — в жалких рабов мирового империализма. Важное место в планах врагов народа занимали: подрыв экономической и военной мощи СССР, содействие иностранным агрессорам в деле нападения на СССР, подготовка военного поражения СССР..."

Это сказано Сталиным до Великой Отечественной войны. Нетрудно предположить, какие злодеяния учинили бы троцкисты (хорошо организованные), осуществляя свои планы по содействию гитлеровской и японской армиям.

Далее Сталин рассказал о планах троцкистов — планах, удивительно схожих с тем, что произошло с нашей страной в 80-е — 90-е годы. Можно только изумляться стратегической прозорливости Иосифа Виссарионовича.

"— Захватив власть и установив бонапартистские порядки в стране, опираясь на вооруженное ими контрреволюционное отребье, на уголовные и деклассированные элементы, эти презренные и жалкие предатели намеревались прежде всего отказаться от социалистической собственности, продав в частную собственность капиталистическим элементам важные в экономическом отношении наши хозяйственные объекты; под видом нерентабельных ликвидировать совхозы и распустить колхозы; передать трактора и другие сложные сельскохозяйственные машины крестьянам-единоличникам, именуемым фермерами, для возрождения кулацкого строя в деревне; закабалить страну путем получения иностранных займов; отдать в концессию важные для империалистических государств наши промышленные предприятия; отдать Японии сахалинскую нефть, а Украину — Германии. В то же время осужденные враги народа стремились всеми силами подорвать боеспособность советских вооруженных сил.

Вот что, например, о планах врагов народа заявил на процессе один из активных участников антисоветского заговора Сокольников: "...Мы понимали, что в своих программных установках нам надо возвращаться к капитализму и выставлять программу капитализма — потому что тогда сможем опереться на некоторые слои в стране, — создавать мелкокапиталис-тическую среду, мелких торговцев, мелкую буржуазию".

Корни этой компании, этой банды надо было искать в тайниках иностранных разведок, купивших этих людей, взявших их на свое содержание, оплачивавших их верную холопскую службу. И мы эти корни нашли.

Не покладая рук, работали иностранные разведчики, отыскивая и находя себе, к сожалению, союзников в нашей стране, помощников в среде, правда, разложившихся, враждебных советскому строю людей.

Поскольку разоблаченные и расстрелянные враги народа имели своей целью открыть ворота иноземному врагу, врагу-агрессору, своевременное разоблачение и ликвидация их — одно из важнейших мероприятий в деле подготовки страны к успешной обороне".

О том, что Сталин был человек решительный, говорить излишне. Обнаружив такие происки врагов, он принял необходимые, по его понятиям, государственные меры, провел "оздоровительную" чистку в органах НКВД.

Сталин помнил о десятках тысяч сионистов из Еврейской коммунистической партии, принятых против его воли в ВКП(б). Очень большую силу имели эти сионисты, слившиеся с оппортунистами всех мастей; во главе с Троцким они занимали высокие посты в НКВД, прокуратуре, судах, лагерях и партийных органах.

Сталин помнил многих по именам (да и списки сохранились). Всегда помнил он и их черные дела, когда решения партии доводились до абсурда и компрометировались добрые начинания истинных большевиков. Сталин все помнил. И они за все заплатили.

Завершая исследования о причинах возникновения и о проведении массовых репрессий в нашей стране с 1922 по 1938 годы, необходимо сослаться еще на один документ, с самого низа айсберга, с той его подводной части, куда, наверное, еще никто не заглядывал. Документ этот по содержанию ужасный, фиксирующий гибель нескольких сот тысяч человек!

СОВ. СЕКРЕТНО Товарищу СТАЛИНУ

СПРАВКА

В период с 1919 по 1930 гг. органами ВЧК — ОГПУ было расстреляно около 2,5 млн. врагов народа, контрреволюционеров, саботажников и пр.

В период с 1930 по 1940 гг. органами ОГПУ — НКВД СССР привлечено к уголовной ответственности и осуждено врагов народа по приговорам судов по ст. 58 УК РСФСР 1 300 949 чел. Из них расстреляно по приговорам судов 892 985 чел. Продолжают отбывать наказание 407 964 чел. В том числе:

контрреволюционеры, бывшие ленинские партийные лидеры, вставшие на путь контрреволюции: осуждено 937 110 чел. Расстреляно 686 271 чел. Продолжают отбывать наказание 250 839 чел.;

члены Коминтерна, вставшие на путь контрреволюции и вредительства: осуждено 180300 чел. Расстреляно 95854 чел. Продолжают отбывать наказание 84 446 чел.;

по делу врачей-вредителей осуждено 3959 чел. Расстреляно 1780 чел. Продолжают отбывать наказание 2066 чел.;

по делу писатепей-"гуманистов" осуждено 39 870 чел. Расстреляно 33 000 чел. Продолжают отбывать наказание 6870 чел.;

из числа военнослужащих и вольнонаемных РККА осуждено за измену Родине шпионов и врагов народа 76 634 чел. Расстреляно 35 000 чел. Продолжают отбывать наказание 37 568 чел.

Из числа сотрудников НКВД, разоблаченных и выявленных врагов народа осуждено 63 079 чел. Расстреляно 41 080 чел. Продолжают отбывать наказание 22 319 чел.

Из всех осужденных врагов народа 90% — лица еврейской национальности.

Данные приведены без учета смертности в лагерях. Приложение: сведения по регионам СССР, таблица на 2-х листах, рапорт начальника 1 СО НКВД СССР тов. Баштакова на 2-х листах.

НАРОДНЫЙ КОМИССАР ВНУТРЕННИХ ДЕЛ СОЮЗА ССР (Л. Берия).

Совершенно ясно, что не один Сталин осуществлял страшные дела. Огромную роль играли в этом его верные и услужливые соратники — Ворошилов, Ежов, Берия, Мехлис, Ульрих — с одной стороны, и с другой — оппозиционеры Троцкий, Ягода, Берман, Аветер, Фельдман и многие другие.

Факты, как говорится, упрямая вещь. Это не высосанные из пальца разного рода публикации недобросовестных исследователей о судебных процессах 1937—1938 годов. А такого добра за последние годы — несть числа. Подобные публикации, как и досужие слухи, создавались и распространялись с определенной целью — породить сомнение по поводу законности этих процессов. Авторы таких "сочинений" в большинстве не имели прямого соприкосновения ни с подсудимыми, ни с документами следствия. Все, что они писали, озаренные перестроечной эйфорией, — это переложение всяческих домыслов, чтобы любой ценой выгородить заговорщиков, представить их несчастными жертвами. Это не так — что подтверждают и непосредственные участники процессов: с одной стороны, сами подсудимые, с другой — журналисты, дипломаты (их сотни), которые присутствовали на открытых заседаниях суда в самом большом зале в центре Москвы.

Все подсудимые на вопрос председателя суда Ульриха — признают ли они себя виновными — отвечали неизменно утвердительно. Попытаемся, во-первых, установить — был ли суд инсценировкой, подвергались ли подсудимые физическому и психическому воздействию.

Известный зарубежный писатель Леон Фейхтвангер по этому поводу в своей книге "Москва 1937", изданной на Западе (позднее и у нас, но теперь умалчиваемой), писал:

"Пока я находился в Европе, обвинения, предъявленные на процессе Зиновьева, казались не заслуживающими доверия. Мне казалось, что исторические признания обвиняемых добываются какими-то таинственными путями. Весь процесс представлялся мне какой-то театральной инсценировкой, поставленной с необычайно жутким, предельным искусством.

 

Но когда я присутствовал в Москве на втором процессе, когда я увидел и услышал Пятакова, Радека и их друзей, я почувствовал, что мои сомнения растворились как соль в воде под воздействием непосредственных впечатлений от того, что говорили подсудимые и как они это говорили...

В основном процессы были направлены, прежде всего, против самой крупной фигуры — отсутствовавшего обвиняемого Троцкого. Главным возражением против процесса являлась недостоверность предъявленного Троцкому обвинения.

"Троцкий, — возмущались противники, — один из основателей Советского государства, друг Ленина, сам давал директивы препятствовать строительству государства, одним из основателей которого он был, стремился разжечь войну против Союза и подготовить его поражение в этой войне? Разве это вероятно? Разве это мыслимо?"

После тщательной проверки оказалось, что поведение, предписываемое Троцкому обвинением, не только не невероятно, но даже является единственно возможным для него поведением, соответствующим его внутреннему состоянию.

Троцкий бесчисленное множество раз давал волю своей безграничной ненависти и презрению к Сталину. Почему, выражая это устно и в печати, он не мог выразить это в действии? Действительно ли это так невероятно, чтобы он, человек, считавший себя единственно настоящим вождем революции, не нашел все средства достаточно хорошими для свержения "ложного мессии", занявшего с помощью хитрости его место? Мне это кажется вполне вероятным.

Мне кажется также вероятным, что если человек, ослепленный ненавистью, отказывался видеть признанное всеми успешное хозяйственное строительство Союза и мощь его армии, то такой человек перестал также замечать непригодность имеющихся у него средств и начал выбирать явно неверные пути.

...Он великий игрок. Вся жизнь его — это цепь авантюр: рискованные предприятия очень часто удавались ему.

Русским патриотом Троцкий не был никогда... Что же являлось и является и ныне главной целью Троцкого? Возвращение в страну любой ценой, возвращение к власти".

Далее писатель, хорошо информированный о политической ситуации на Западе, пишет о том, что Троцкий не только активизировал своих сторонников в Советском Союзе, вплоть до террора и подготовки физического уничтожения Сталина и его сторонников, на сотрудничество с фашистами, он вместе с ними готовил "пятую колонну" для ослабления СССР перед войной и нанесения ударов в тылу, когда начнется война.

Фейхтвангер далее продолжает:

"Что касается Пятакова, Сокольникова, Радека, представших перед судом во втором процессе, то по поводу их возражения были следующего порядка (возражения у писателя. — В. К.): невероятно, чтобы люди с их рангом и влиянием вели работу против государства, которому они были обязаны своим положением и постами...

Мне кажется неверным рассматривать этих людей только под углом зрения занимаемого ими положения и их влияния. Пятаков и Сокольников были не только крупными чиновниками. Радек был не только главным редактором "Известий" и одним из ближайших советников Сталина. Большинство этих обвиняемых были, в первую очередь, конспираторами, революционерами, бунтовщиками и сторонниками переворота — в этом было их призвание... К тому же они верили в Троцкого, обладавшего огромной силой внушения. Вместе со своим учителем они видели в "государстве Сталина" искаженный образ того, к чему они сами стремились, и свою высшую цель усматривали в том, чтобы внести в это искажение свои коррективы.

Не следует также забывать о личной заинтересованности обвиняемых в перевороте. Ни честолюбие, ни жажда власти у этих людей не были удовлетворены. Они занимали высокие должности, но никто из них не занимал ни одного из тех высших постов, на которые, по их мнению, они имели право; никто из них, например, не входил в состав Политического бюро. Правда, они опять вошли в милость, но в свое время их судили как троцкистов, и у них не было больше никаких шансов выдвинуться в первые ряды. Они были в некотором смысле разжалованы, а "никто не может быть опаснее офицера, с которого сорвали погоны", — говорит Радек".

Фейхтвангер пишет о зарубежной прессе, утверждавшей, что обвиняемых якобы подвергали гипнозу, давали им специальные наркотические средства и т. п. Его спрашивали: "Вы видели и слышали обвиняемых: создалось ли у Вас впечатление, что их признания вынужденны?"

И писатель отвечал:

"Это впечатление у меня действительно не создалось. Людей, стоявших перед судом, никоим образом нельзя было назвать замученными, отчаявшимися существами, представшими перед своим палачом. Вообще не следует думать, что это судебное разбирательство носило какой-либо искусственный или даже хотя бы торжественный, патетический характер.

Ничто не разделяло суд от сидящих в зале. Не было также ничего, что походило бы на скамью подсудимых; барьер, отделявший подсудимых, напоминал скорее обрамление ложи. Сами обвиняемые представляли собой холеных, хорошо одетых мужчин с медленными, непринужденными манерами. Они пили чай, из карманов у них торчали газеты, и они часто посматривали в публику... Если бы этот суд поручили инсценировать режиссеру, то ему, вероятно, понадобилось бы немало лет и немало репетиций, чтобы добиться от обвиняемых такой сыгранности... Очень жаль, что в Советском Союзе воспрещается производить в судах фотографирование и записи на граммофонные пластинки. Если бы мировому общественному мнению представить не только то, что говорили обвиняемые, но и как они это говорили, их интонации, их лица, то, я думаю, неверящих стало бы гораздо меньше.

Признавались они все, но каждый на свой манер: один с циничной интонацией, другой молодцевато, как солдат (армии Троцкого), третий внутренне сопротивляясь, прибегая к уверткам, четвертый, как раскаявшийся ученик, пятый — поучая. Но тон, выражение лица, жесты у всех были правдивы".

Далее писатель характеризует поведение на процессе целого ряда участников. Подчеркивает, что члены суда, прокурор ни разу не повышали голоса, все вели себя в высшей степени корректно.

Фейхтвангер отрицает, что прокурор (или судья) прерывал подсудимых, затыкал им рот, хамил, кричал, бесцеремонно лишал слова. Фейхтвангер задает от имени сомневающихся вопрос: подсудимые не защищаются, не пытаются привести в свое оправдание смягчающие обстоятельства — почему?

"То, что обвиняемые признаются, объясняется очень просто. На предварительном следствии они были настолько изобличены свидетельскими показаниями и документами, что отрицание было бы для них бесцельно.

...В 1935 году перед лицом возрастающего процветания Советского Союза обвиняемые должны были признать банкротство троцкизма. В силу этих обстоятельств... признания обвиняемых прозвучали как вынужденный гимн режиму Сталина. Эти троцкисты... уже не могли защищать то, что они совершили, потому что их троцкистские убеждения были до такой степени опровергнуты фактами, что люди зрячие не могли больше в них верить. Что же оставалось им делать, после того как они стали на неправую сторону?.. В последнем выступлении перед смертью признаться: социализм не может быть осуществлен тем путем, которым мы шли..., а только другим путем — путем, предложенным Сталиным.

Но даже если отбросить идеологические побудительные причины и принять во внимание только внешние обстоятельства, то обвиняемые были прямо-таки вынуждены к признанию. Как они должны были себя вести после того, как они увидели перед собой весьма внушительный следственный материал, изобличающий их в содеянном? Они были обречены, независимо от того, признаются они или не признаются... Грубо говоря: если они не признаются, они обречены на смерть на все сто процентов, если признаются — на девяносто девять... Из их заключительных слов видно, что такого рода соображения действительно имели место".

Послушайте, защитники Бухарина и обвинители правосудия, что кричит Бухарин, по сути дела, уже с того света:

"Мне кажется, что когда по поводу процессов, проходящих в СССР, среди части западноевропейской и американской интеллигенции начинаются различные сомнения и шатания, то они, в первую очередь, происходят из-за того, что эта публика не понимает того коренного отличия, что в нашей стране противник, враг, в то же самое время имеет это раздвоенное, двойственное сознание. И мне кажется, что это нужно в первую очередь понять.

Я позволяю себе на этих вопросах остановиться потому, что у меня были за границей среди этой квалифицированной интеллигенции значительные связи, в особенности среди ученых, и я должен и им объяснить то, что у нас в СССР знает каждый пионер.

Часто объясняют раскаяние различными, совершенно вздорными вещами вроде тибетских порошков и так далее. Я про себя скажу, что в тюрьме, в которой я просидел около года, я работал, занимался, сохранял голову. Это есть фактическое опровержение всех небылиц и вздорных контрреволюционных россказней.

Говорят о гипнозе. Но я на суде, на процессе вел юридически свою защиту, ориентировался на месте, полемизировал с государственным обвинителем, и всякий, даже не особенно опытный человек в соответствующих отделах медицины, должен будет признать, что такого гипноза вообще не может быть..." и т. д.

И вот последняя фраза в "последнем слове Бухарина", она как будто обращена прямо к нынешним "правозащитникам":

"Я, a priori, могу предположить, что и Троцкий и другие мои союзники по преступлениям, и II Интернационал будут пытаться защищать нас, в частности и в особенности меня. Я эту защиту отвергаю, ибо стою коленопреклоненным перед страной, перед партией, перед народом. Чудовищность моих преступлений безмерна..."

Можно было бы привести еще несколько подобных откровений других подсудимых, но для краткости ограничимся признанием Троцкого, самого главного обвиняемого на открытых судебных процессах, хотя он и не сидел на скамье подсудимых.

Вот что он пишет в книге "Преступления Сталина":

"Ход внутрипартийной борьбы развеял иллюзии Зиновьева и Каменева насчет скорого возвращения к власти. Они сделали вывод, прямо противоположный тому, который отстаивал я. "Раз нет возможности вырвать власть у правящей ныне группы, — заявил Каменев, — остается одно — вернуться в общую упряжку". К тому же заключению, с большими колебаниями в ту и другую сторону, пришел и Зиновьев.

В течение следующих десяти лет я не переставал бичевать капитуляцию Зиновьева и Каменева.

26 мая 1928 года я писал из Алма-Аты (Центральная Азия) друзьям: "Нет, мы партии еще очень и очень понадобимся. Не нервничать по поводу того, что "все сделается без нас", не теребить зря себя и других, учиться ждать, зорко глядеть и не позволять своей политической линии покрываться ржавчиной личного раздражения на клеветников и пакостников — вот каково должно быть наше поведение.

Не будет преувеличением сказать, что высказанная в этих строках мысль является основным мотивом моей политической деятельности".

Вина заговорщиков настолько очевидна, что вопрос — верить или не верить — вообще здесь не стоит. Он просто требует уточнения — кому верить? Тем, кто изливает сомнения и обвинения, не имея на то никаких оснований, кроме своей тенденциозной направленности (и натравленности), или непосредственным участникам и свидетелям этих процессов?

Нельзя также оскорблять недоверием тех, кого расстреляли. Перед тем как уйти из жизни, они наверняка хотели сказать народу правду.

Из стенограмм судебных процессов 1937—1938 годов, из политической платформы правых, из их стратегии и тактики обнаруживается полное совпадение с политикой и практикой нынешних реформаторов в России. Но если у заговорщиков все было в теории, то наши перестроечники-"демократы" осуществили это на практике. То есть в действительности они оказались наследниками троцкистов, оппозиционеров, заговорщиков.

Именно поэтому они, прежде всего, реабилитировали всех "врагов народа", осужденных в показательных процессах 1937— 1938 годов, оказались их единоутробными братьями. Единомышленниками.

Для Сталина, для законов, которые существовали в то время в СССР, троцкисты были и юридически, и практически несомненными преступниками, чего они и сами не отрицали.

Следовательно, и репрессии были естественной ответной реакцией на преступления, вражескую деятельность троцкистов, контрреволюционеров и военных заговорщиков.

О репрессиях

Хрущевым и заведенной им после XX съезда прессой утверждалось, что Сталин проводил репрессии, движимый исключительно амбициозным желанием оставаться в истории вторым после Ленина руководителем в Октябрьской революции, гражданской войне, а после смерти Ленина — первым историческим лицом, создателем социалистического государства. Для достижения этой цели Сталин якобы безжалостно уничтожил бывших революционеров, которые в какой-то форме не поддерживали это его желание, зная правду о его действительном не первостепенном положении в революции и в партии в те годы.

"Личные амбиции, жестокость и недальновидность" — таково объяснение сталинских репрессий пришедшими к власти "демократами" в перестроечные годы. На утверждение этой версии брошены все силы средств массовой информации, представляющие Сталина "палачом, извергом, беспринципным, единовластным диктатором".

Все это лишь видимая, надводная часть айсберга, имя которому — политическое нашествие на Россию. Подводная часть этого айсберга — большая часть, главное основание — для широкой массы людей невидима. Подводную часть старательно прячут пришельцы и всех мастей доморощенные разоблачители Сталина.

Мудрые люди говорят, что все познается в сравнении. Последуем и мы этому доброму совету. Постараемся взглянуть на подлинные документы и факты непредвзято.

Репрессии проводились во всех революциях и восстаниях. Это уже считается закономерным: приходят к власти новые силы, они убирают прежних сопротивляющихся властителей и их приближенных. В России после революции чистка от представителей старого строя затянулась на несколько лет. В числе репрессируемых, как возможных врагов революционных преобразований, истребляли "буржуев", бывших офицеров, жандармов, кулаков, священнослужителей. Но, повторяю, политическими деятелями, а позднее историками, это воспринималось как естественное для революции явление, протест вызывали только масштабы.

Репрессии, о которых пойдет разговор, проводились в мирное время и были своеобразной аномалией для революции. Происходило нечто непонятное: репрессировались не только представители старого царского строя, а революционеры начали истреблять своих же соратников-революционеров, с которыми свергали царя и защищали молодую республику на фронтах гражданской войны.

Не всем и не сразу понятно, как и почему произошло разъединение двух групп революционеров, приведшее к борьбе не на жизнь, а на смерть и, в конечном счете, к физическому уничтожению друг друга. Начался раскол, когда еще революционеры были в подполье, представляли собой вроде бы единую партию, но уже тогда в ней появились разногласия по программным и тактическим проблемам. Партия разделилась на большевиков и меньшевиков.

Каждой стороной это разъединение объяснялось одинаково — якобы для того, чтобы быстрее принести свободу и счастье народу, ради чего, собственно, и была начата вся революционная борьба.

Настоящая причина разлада была совсем не в бесконечных спорах и дискуссиях, а в том, что извечно губило все движения, восстания, революции, — это борьба за власть внутри руководства, амбиции и претензии на господство, по виду групповое, а на деле — индивидуальное и эгоистичное. Имя этой болезни — вождизм. Эта болезнь всегда очень тщательно скрывается. В ней никто не признается, прячут ее от окружающих и даже от себя претенденты на лидерство. Но, если разматывать клубок политических противоречий до конца, то внутри его окажется именно эта гибельная бацилла вождизма. Известно, что факты можно истолковать, объяснить как угодно, подвести к желаемым выводам. Например, грандиозные сражения второй мировой войны ее участники в мемуарах и ученые-историки в своих трудах описывают в зависимости от того, на чьей стороне они воевали и кому выражают свои симпатии. Так и о репрессиях по-разному пишут и объясняют, исходя из своих политических убеждений, хотя опираются на одни и те же факты.

Во второй половине XX века (после смерти Сталина) ни по какой другой теме не писали (и не пишут по сей день) так много в нашей и зарубежной печати, как о репрессиях. Случайно ли это?

Вроде бы объективную причину репрессий я услышал от Молотова, ближайшего соратника и единомышленника Сталина. Не раз я заводил с ним разговор на эту тему, в последние десять лет его жизни часто бывая у него на даче.

Но по порядку.

Однажды Молотов подробно рассказал, на мой взгляд, о самом главном — о репрессиях:

— Вы должны понять прежде всего то, что репрессии являются следствием борьбы за власть, с одной стороны, и уничтожением вражеской агентуры, в которую превратились троцкисты, с другой стороны. Еще до революции в партии произошел раскол на большевиков и меньшевиков. Идейные разногласия приводили не только к словесным битвам за формулировки каких-то программ, решений и постановлений. Борьба велась и за руководящее положение в центральных органах партии.

После революции были в партии два течения, которые продолжали борьбу уже в новых условиях, но, в конечном счете, и это было соперничество за власть — я имею в виду ленинцев и троцкистов.

Сталину досталось очень тяжелое наследство: опытный, талантливый руководитель Троцкий с его могучей организацией (многие государственные и партийные посты занимали его единомышленники). Для того чтобы справиться с ними, Сталину необходима была опора на людей, которые его поддерживали бы.

В тридцатые годы у Сталина еще не было авторитета, необходимого для Генсека. Поэтому во всех своих делах и выступлениях он подчеркивал, что является продолжателем дела Ленина. Авторитет Ленина служил ему опорой. Ленинцы объединялись вокруг Сталина в борьбе с троцкистами.

Надо не упускать из виду, что Сталин и его сторонники в те годы были стороной, которая защищалась от нападок троцкистов.

При неукротимой энергии Троцкого, его напористости и эрудиции Сталину очень нелегко приходилось в неравной борьбе. Сначала все шло в словесных битвах. Затем Иосиф Виссарионович, будучи человеком крутым и решительным, стал кроме говорильни и дискуссий применять власть. Ну а власть, как вы знаете, оружие очень сильное. Сталин свалил и выслал самого Троцкого и принялся выкорчевывать его сторонников. А их было много! И они оружия не сложили. Троцкий продолжал руководить своей оппозицией из-за рубежа. Ставилась задача: не только свержение Сталина и его соратников, но и физическое устранение. Троцкисты первыми перешли к террору — убийство Кирова стало апогеем в этой их черной затее. Но Сталин после убийства Кирова тоже показал зубы и даже клыки!

Что бы сегодня ни писали, ни выдумывали о причастности Сталина к убийству Кирова, все это неправда, попытка обелить троцкистов. Сталин по-настоящему дружил и высоко ценил Сергея Мироновича.

Ну а потом пошло и поехало. Как снежный ком с горы. Сталин истреблял своих врагов в центре, а на местах угодники, желая выслужиться перед Генсеком, выискивали врагов в республиках и областях. А заодно, оказывается, "убирали" и своих недоброжелателей, людей чем-то неудобных местной власти...

Таковы были пояснения Молотова. Я спросил Вячеслава Михайловича:

— Неужели у Вас не возникали сомнения, ведь арестовывали людей, которых Вы хорошо знали по их делам еще до революции, а затем в гражданской войне?

— Сомнения возникали, однажды я об этом сказал Сталину, он ответил: "Поезжайте на Лубянку и проверьте сами, вот с Ворошиловым". В это время в кабинете был Ворошилов. Мы тут же поехали. В те дни как раз у нас были свежие недоумения по поводу ареста Постышева. Приехали к Ежову. Он приказал принести дело Постышева. Мы посмотрели протоколы допроса: Постышев признает себя виновным. Я сказал Ежову:

"Хочу поговорить с самим Постышевым". Его привели. Он был бледный, похудел и вообще выглядел подавленным. Я спросил его: "Правильно ли записаны в протоколах допроса Ваши показания?" Он ответил: "Правильно". Я еще спросил: "Значит, Вы признаете себя виновным?" Он ответил: "Раз подписал, значит, признаю, чего уж тут говорить..." Вот как было дело. Как же мы могли не верить, когда человек сам признается...

В одном выступлении на Пленуме Сталин изложил причины репрессий. Первую из них он указывает ту же, о которой мне сказал Молотов в нашей беседе. "В стране боролись две программы — непримиримые, как смертельные враги, стоящие одна против другой. Две программы, два лагеря. С одной стороны — оторванная от народа и враждебная народу маленькая кучка людей, ставшая агентами иностранных разведок (троцкисты. — В. К.), с другой стороны — трудящиеся, строящие светлое социалистическое общество, обеспечивающее им свободную и сытую жизнь" (сталинисты.— В. К.).

Другой причиной расширения репрессий Сталин считал следующее: "...среди коммунистов существуют еще не вскрытые и не разоблаченные отдельные карьеристы-коммунисты, старающиеся отличиться и выдвинуться на исключениях из партии, на репрессиях против членов партии, старающиеся застраховать себя от возможных обвинений в недостатке бдительности путем применения огульных репрессий против членов партии.

Такой карьерист-коммунист полагает, что раз на члена партии подано заявление, хотя бы неправильное или даже провокационное, он, этот член партии, опасен для организации и от него нужно избавиться поскорее, чтобы застраховать себя как бдительного. Поэтому он считает излишним объективно разбираться в предъявленных коммунисту обвинениях и заранее предрешает необходимость его исключения из партии.

В связи с этим Пленум обязал обкомы, крайкомы, ЦК нацкомпартий снимать с партийных постов и привлекать к партийной ответственности тех партийных руководителей, которые не выполняют директив ЦК ВКП(б), исключают из партии членов и кандидатов ВКП(б) без тщательной проверки всех материалов и допускают произвол по отношению к членам партии".

Исходя из этого, часть вины, которую огульно валят на Сталина, наверное, следует переложить на подхалимов, перестраховщиков и тех, о ком говорят: "Заставь дурака богу молиться, он и лоб расшибет".

Во все времена все государственные руководители и военачальники при приближении войны не только готовили армию, но очищали тыл от шпионов и ненадежных субъектов, которые с началом боевых действий могли принести огромный вред своим войскам и содействие противнику.

Напомню пример из истории.

Русские войска, изгнав Наполеона со своей земли, приближались к Парижу. Наполеон с главными силами отошел не к столице, а на юг, за Манд, рассчитывая ударить во фланг армиям союзников, которые, конечно же, пойдут на Париж и подставят свой фланг.

Казакам удалось поймать французского гонца, который с несколькими пакетами направлялся из Парижа к Наполеону. Письма доложили царю Александру I. В одном из донесений сообщалось, что в Париже есть группа влиятельных лиц, проявляющих открытую вражду к императору Наполеону и готовых стать чрезвычайно опасной силой в условиях, когда противник приблизится к столице. (Силы эти представляли собой нечто похожее на наших троцкистов они, служа Наполеону, намеревались втайне реставрировать старый дореволюционный строй).

Императору Александру I и до этого поступала информация, и даже приезжали эмиссары от оппозиционеров, но он не доверял им. Теперь, убедившись по захваченной переписке, что враждебные силы действительно существуют и помогут наступающим, Александр I решил двинуть силы союзных армий на Париж, не ввязываясь в последний бой с главными силами французского императора. Взятие Парижа означало победный конец войны. Сам Наполеон воскликнул: "Если неприятель дойдет до Парижа — конец империи!"

Роялисты-оппозиционеры (как троцкисты) занимали многие государственные посты, например, Талейран был верховным камергером — нечто равное нашему председателю правительства (Каменеву). Роялисты в Париже саботировали распоряжения Наполеона по организации обороны столицы, распространяли слухи, что русский император обещает французам неприкосновенность личности и имущества. "Русский царь берет Париж под свое покровительство". Талейран (как наши перевертыши) организовал государственный переворот и доложил русскому царю, что сенат лишил Наполеона престола, создал новое правительство. С этим правительством в дальнейшем Александр I и его союзники вели переговоры о мире. Затем сенат провозгласил королем Людовика XVTI1. В общем, контрреволюция состоялась. Этот пример подтверждает: если оппозицию ("пятую колонну") вовремя не убрать, она может восторжествовать и привести к очень трагическим последствиям.

Нет сомнения, Сталин хорошо знал историю и готовил страну к обороне, очищал ее от враждебных сил, он был осведомлен о действиях оппозиции внутри страны и проникающей из-за рубежа агентуры.

Между прочим, Леон Фейхтвангер, не будучи военным деятелем, очень точно и метко написал в своей книге:

"Главной причиной, заставившей руководителей Советского Союза провести этот процесс перед множеством громкоговорителей, является, пожалуй, непосредственная угроза войны. Раньше троцкисты были менее опасны, их можно было прощать, в худшем случае — ссылать... Теперь, непосредственно накануне войны, такое мягкосердие нельзя было себе позволить. Раскол, фракционность, не имеющие серьезного значения в мирной обстановке, могут в условиях войны представить огромную опасность".

Убедительно оправдывают Сталина в его репрессиях против врагов, слова человека с той, с зарубежной стороны, который по своему положению ни в коем случае не может считаться другом Советского Союза. Я имею в виду бывшего американского посла в СССР Джозефа Дэвиса. Вот что он писал в газете "Санди Экспресс" в 1941 году. После нападения Германии на Советский Союз его спросили: "А что Вы скажете относительно членов "пятой колонны" в России?" Он ответил: "У них таких нет, они их расстреляли". Дэвис говорит далее: "Значительная часть всего мира считала тогда, что знаменитые процессы изменников и чистки 1935—38 гг. являются возмутительными примерами варварства, неблагоприятности и проявлением истерии. Однако в настоящее время стало очевидным, что они свидетельствовали о поразительной дальновидности Сталина и его близких соратников".

После подробного изложения планов Бухарина и его сподвижников — троцкистов — Дэвис пишет: "Короче говоря, план этот имел в виду полное сотрудничество с Германией. В качестве вознаграждения участникам заговора должны были разрешить остаться на территории небольшого, технически независимого советского государства, которое должно было передать Германии Белоруссию и Украину, а Японии — приморские области и сахалинские нефтяные

промыслы".

Дэвис заявляет также, что советское сопротивление, "свидетелями которого мы в настоящее время являемся (боевые действия 1941 года. — В. К.), было бы сведено к нулю, если бы Сталин и его соратники не убрали предательские элементы".

Обобщая, подводя итог "сталинским репрессиям", оппоненты из троцкистов заявляют: Сталин уничтожил "ленинскую гвардию".

Так ли это? Вспомним, что говорил сам Ленин о "гвардии", которую репрессировал Сталин. Например, Зиновьева и Каменева еще в 1917 году за предательство Ленин назвал "политическими проститутками", а в "завещании" писал: "Это не является случайностью". Следовательно, Ленин предвидел систематическую антипартийность Каменева и Зиновьева.

О Бухарине, наряду с его талантливостью, Ленин отмечает: "его теоретические воззрения с очень большим сомнением могут быть отнесены к вполне марксистским, ибо в нем есть нечто схоластическое, он никогда не учился и, думаю, никогда не понимал вполне диалектики".

О Пятакове Ленин пишет: "Он не тот человек, на которого можно было положиться в серьезном политическом вопросе". Говорил и о самом "Иудушке Троцком", с его, по определению Ленина, "небольшевизмом", "его борьбой против ЦК", "чрезмерной самоуверенностью" и "чрезмерным увлечением чисто административной стороной дела", неоднократным предательством. Прежде всего это была многотысячная Еврейская коммунистическая партия с ее сионистской сутью, влитая в ВКП(б) усилиями троцкистов, — перекрасившиеся эсеры, бундовцы и прочие, которые тоже стали объектом "сталинских репрессий".

Разве можно всех, перечисленных выше, называть "ленинской гвардией?" Наверное, более точное название этим проникшим в большевистскую партию было бы — "сионистская гвардия Троцкого".

И если это так (а это именно так), то "сталинские репрессии" обретают совсем иной смысл и направленность: Сталин вынужден был защищать страну и партию от враждебных действий оппозиционеров-заговорщиков. Он долго вел эту защиту в дискуссиях и спорах. И только когда встал вопрос о "дворцовом перевороте" и уничтожении большевиков-руководителей, Сталин перешел к решительным мерам, которых требовала создавшаяся ситуация.

Таким образом, во всей многолетней борьбе с Троцким и троцкистами Сталин и его единомышленники были стороной защищающейся, репрессии стали крайней вынужденной мерой для разгрома оппозиционеров, которые первыми перешли к крайним мерам — террору против большевистского руководства партии, уничтожению Советского Союза, достижений в строительстве социализма и создании своей антинародной системы правления.

Результатом репрессий, проведенных Сталиным, был не только разгром троцкизма и всяких антисоветских и антирусских блоков и оппозиций — главная победа Сталина, по масштабам исторически стратегическая, фактически это разгром сионизма на территории Советского Союза. Одержав победу над сионизмом, Сталин избавил тем самым народы, населяющие Советский Союз, от порабощения не менее опасного, чем гитлеровское фашистское нашествие. Если бы победу в "политической войне" 20-х — 30-х годов одержали троцкисты, ход истории в нашей стране сразу обрел бы форму истинного порабощения и истребления коренного населения, наподобие того, что происходит сейчас, начиная с 90-х годов, в нашей стране. Об этом, например, красноречиво свидетельствует описанный выше троцкистско-сионистский разгром Русской Православной Церкви.

Многие страдания, горе и трудности всех народов, населяющих советскую страну, лежат на совести заговорщиков и предателей. Не будь их, строительство нового общества и жизнь людей, несомненно, проходили бы более благоприятно, безболезненно и плодотворно. Не было бы массового истребления коренных жителей России (в основном русских) при троцкистском извращении и насильственном насаждении коллективизации. Не истребляли бы кулачество как класс. Не сбивались бы с толку участники революции, и особенно молодые коммунисты, в бесконечных дискуссиях и провокационных обвинениях Сталина и его сторонников. Не было бы массовых арестов за антисоветские разговоры. Из-за этих спровоцированных троцкистами массовых арестов возникла у людей потребность самозащиты, которая проявилась в доносах, наушничестве, стука-честве, ложных обвинениях и прочих подлостях.

Переполненные тюрьмы и лагеря в 20-х и первой половине 30-х годов — это последствие деятельности оппозиционеров. Причем сами они порождали волну "преступлений" и сами же карали, находясь в органах НКВД, прокуратуры, судах и лагерях.

* * *

Читателям, наверное, интересно узнать, что думал, как оценивал сам Сталин деяния заговорщиков и судебные процессы 1937—1938 годов. В личном архиве Сталина сохранилась стенограмма его выступления на расширенном заседании Военного совета. Стенограмма неправленая, она пролежала в сейфе полвека и впервые была опубликована в 1994 году в журнале "Источник", № 3. Поскольку эта публикация дошла до немногих, привожу ее в очень сокращенном виде — самую суть, из которой видно, что заговорщиков привлекли к ответственности на законном основании, а не по прихоти "тирана" и "диктатора", как это утверждают его многочисленные очернители.

Сталин в своем выступлении приводит много конкретных фактов преступных действий и имена их исполнителей. Опускаю все это для краткости, оставляю лишь причины, по которым эти люди, по мнению Сталина, пошли на преступную измену и предательство.

Сталин: — Товарищи, в том, что военно-политический заговор существовал против Советской власти, теперь, я надеюсь, никто не сомневается. Факт, такая уйма показаний самих преступников и наблюдения со стороны товарищей, которые работают на местах, такая масса их, что несомненно здесь имеет место военно-политический заговор против Советской власти, стимулировавшийся и финансировавшийся германскими фашистами.

Ругают людей: одних мерзавцами, других — чудаками, третьих — помещиками.

Но сама по себе ругань ничего не дает. Для того чтобы это зло с корнем вырвать и положить ему конец, надо его изучить, спокойно изучить, изучить его корни, вскрыть и наметить средства, чтобы впредь таких безобразий ни в нашей стране, ни вокруг нас не повторялось.

Я и хотел как раз по вопросам такого порядка несколько слов сказать.

Прежде всего, обратите внимание, что за люди стояли во главе военно-политического заговора. Троцкий, Рыков, Бухарин — это, так сказать, политические руководители. К ним я отношу также Рудзутака, который также стоял во главе и очень хитро работал, путал все, а всего-навсего оказался немецким шпионом, Карахан, Енукидзе. Дальше идут: Ягода, Тухачевский — по военной линии, Якир, Уборевич, Крок, Эйдеман, Гамарник — 13 человек. Что это за люди? Это очень интересно знать.

Говорят, Тухачевский помещик, кто-то другой попович. Такой подход, товарищи, ничего не решает, абсолютно не решает. Когда говорят о дворянах как о враждебном классе трудового народа, имеют в виду класс, сословие, прослойку, но это не значит, что некоторые отдельные лица из дворян не могут служить рабочему классу. Ленин был дворянского происхождения — вы это знаете?

Голос: — Известно.

Сталин: — Энгельс был сын фабриканта — непролетарские элементы, как хотите. Сам Энгельс управлял своей фабрикой и кормил этим Маркса. Чернышевский был сын попа — неплохой был человек. И наоборот. Серебряков был рабочий, а вы знаете, каким мерзавцем он оказался. Лившиц был рабочим, малограмотным рабочим, а оказался — шпионом.

Поэтому общая мерка, что это не сын батрака, — это старая мерка, к отдельным лицам не применимая. Это не марксистский подход.

Есть у вас еще другая, тоже неправильная ходячая точка зрения. Часто говорят: в 1922 году такой-то голосовал за Троцкого. Тоже неправильно. Человек мог быть молодым, просто не разбирался, был задира. Дзержинский голосовал за Троцкого, не только голосовал, а открыто Троцкого поддерживал при Ленине против Ленина. Вы это знаете? Он не был человеком, который мог бы оставаться пассивным в чем-либо. Это был очень активный троцкист и весь ГПУ он хотел поднять на защиту Троцкого. Это ему не удалось. Андреев был очень активным троцкистом в 1921 году.

Так что это вторая ходячая, имеющая большое распространение среди вас и в партии вообще, точка зрения, она тоже неправильна. Я бы сказал, не всегда правильна, и очень часто она подводит.

Значит, при характеристике этого ядра и его членов я также эту точку зрения, как неправильную, не буду применять.

Нужна третья точка зрения при характеристике лидеров этого ядра заговора. Это точка зрения характеристики людей по их делам за ряд лет.

Перехожу к этому. Я пересчитал — 13 человек. Повторяю:

Троцкий, Рыков, Бухарин, Енукидзе, Карахан, Рудзутак, Ягода, Тухачевский, Якир, Уборевич, Корк, Эйдеман, Гамарник. Из них 10 человек шпионы. Троцкий организовал группу, которую прямо натаскивал, поучал: давайте сведения немцам, чтобы они поверили, что у меня, Троцкого, есть люди. Делайте диверсии, крушения, чтобы мне, Троцкому, японцы и немцы поверили, что у меня есть сила.

У нас нет данных, что Рыков сам информировал немцев, но он поощрял эту информацию через своих людей. С ним очень тесно были связаны Енукидзе и Карахан, оба оказались шпионами. Карахан с 1927 года и с 1927 года Енукидзе. Мы знаем, через кого они получали секретные сведения, через кого доставляли эти сведения — через такого-то человека из германского посольства в Москве. Знаем. Рыков знал все это. У нас нет данных, что он сам шпион.

У нас нет данных, что Бухарин сам информировал, но с ним были связаны очень крепко и Енукидзе, и Карахан, и Рудзутак, они им советовали — информируйте, сами не доставляли.

У нас нет данных, что Гамарник сам информировал, но все его друзья, ближайшие друзья: Уборевич, особенно Якир, Тухачевский, — занимались систематической информацией немецкого генерального штаба.

Остальные — Енукидзе, Карахан, как я уже сказал. Ягода — шпион, и у себя в ГПУ имеет такие-то пороки. Чекистов таких он посылал за границу для отдыха. За эти пороки хватала этих людей немецкая разведка и завербовывала, возвращались они завербованными. Ягода говорил им: я знаю, что вас немцы завербовали, как хотите, либо вы мои люди, личные, и работайте так, как я хочу, слепо, либо я передаю в ЦК, что вы — германские шпионы. Так он поступил с Гаем — немецко-япон-ским шпионом. Он это сам признал. Эти люди признаются. Так он поступил с Воловичем — шпион немецкий, сам признается. Так он поступил с Паукером — шпион немецкий, давнишний, с 1923 года. Значит, Ягода. Дальше — Тухачевский. Вы читали его показания. Голоса: — Да, читали.

Сталин: — Он оперативный план наш, оперативный план — наше святое святых передал немецкому рейхсверу. Имел свидание с представителями немецкого рейхсвера. Шпион? Шпион. Якир — систематически информировал немецкий штаб. Он выдумал себе эту болезнь печени. Может быть, он выдумал себе эту болезнь, а может быть, она у него действительно была. Он ездил туда лечиться. Уборевич — не только с друзьями, с товарищами, но он отдельно сам лично информировал. Карахан — немецкий шпион. Эйдеман — немецкий шпион. Карахан — информировал немецкий штаб, начиная с того времени, когда он был у них военным атташе в Германии. Рудзутак. Десять определенных шпионов и трое организаторов и потакателей шпионажа в пользу германского рейхсвера. Вот они, эти люди.

Могут задать естественно, такой вопрос — как это так, эти люди, вчера еще коммунисты, вдруг стали сами оголтелым орудием в руках германского шпионажа? — А так, что они завербованы. Сегодня от них требуют — дай информацию. Не дашь — у нас есть уже твоя расписка, что ты завербован, опубликуем. Под страхом разоблачения они дают информацию. Завтра требуют: нет, этого мало, давай больше и получи деньги, дай расписку. После этого требуют — начинайте заговор.

Ядро, состоящее из 10 патентованных шпионов и 3 патентованных подстрекателей-шпионов. Ясно, что сама логика этих людей зависит от германского рейхсвера. Если они будут выполнять приказания германского рейхсвера, ясно, что рейхсвер будет толкать этих людей сюда. Вот подоплека заговора. Это военно-политический заговор. Это собственноручное сочинение германского рейхсвера. Я думаю, эти люди являются марионетками и куклами в руках рейхсвера. Рейхсвер хочет, чтобы у нас был заговор, и эти господа систематически доставляли им военные секреты, и эти господа сообщали им военные секреты. Рейхсвер хочет, чтобы существующее правительство было снято, перебито, и они взялись за это дело, но не удалось. Рейхсвер хотел, чтобы в случае войны было все готово, чтобы армия перешла к вредительству с тем, чтобы армия не была готова к обороне, этого хотел рейхсвер — и они эт& дело готовили.

Тухачевский особенно, который играл роль благородного человека, на мелкие пакости неспособного, воспитанного человека. Я его спрашивал: как вы могли в течение 3 месяцев довести численность дивизии до 7 тысяч человек? Что это? Что за дивизия в 7 тыс. человек? Это либо дивизия без артиллерии, либо это дивизия с артиллерией без прикрытия. Вообще это не дивизия, это срам. Как может быть такая дивизия. Я у Тухачевского спрашивал, как вы, человек, называющий себя знатоком этого дела, как вы можете настаивать, чтобы численность дивизии довести до 7 тыс. человек и вместе с тем требовать, чтобы у нас дивизия была 60... 40 гаубиц и 20 пушек, чтобы мы имели столько-то танкового вооружения, такую-то артиллерию, столько-то минометов? Здесь одно из двух, либо вы должны всю эту технику к черту убрать и одних стрелков поставить, либо вы должны только технику поставить. Он мне говорит: "Тов. Сталин, это увлечение". Это не увлечение, это вредительство, проводимое по заказам германского рейхсвера.

Вот тот же Гамарник. Видите ли, если бы он был контрреволюционером от начала до конца, то он не поступил бы так, потому что я бы на его месте, будучи последовательным контрреволюционером, попросил бы сначала свидания со Сталиным, сначала уложил бы его, а потом бы убил себя. Так контрреволюционеры поступают. Эти же люди были не что иное, как невольники германского рейхсвера, завербованные шпионы, и эти невольники должны были катиться по пути заговора, по пути шпионажа, по пути отдачи Ленинграда, Украины и т. д. Рейхсвер, как могучая сила, берет себе в невольники, в рабы слабых людей, а слабые люди должны действовать, как им прикажут. Невольник есть невольник.

Те командовали, давали приказы, а эти в поте лица выполняли. Этим дуракам казалось, что мы такие слепые, что ничего не видим. Они, видите ли, хотят арестовать правительство в Кремле. Оказалось, что мы кое-что видели. Они хотят в Московском гарнизоне иметь своих людей и вообще поднять войска. Они полагали, что никто ничего не заметит. Оказалось, что мы кое-что видели.

И вот эти невольники германского рейхсвера сидят теперь в тюрьме и плачут. Политики! Руководители!

Второй вопрос — почему этим господам так легко удавалось завербовать людей? Вот мы человек 300—400 по военной линии арестовали. Среди них есть хорошие люди. Как их завербовали?

Сказать, что это способные, талантливые люди, я не могу. Сколько раз они поднимали открытую борьбу против Ленина, против партии при Ленине и после Ленина и каждый раз были биты. И теперь подняли большую кампанию и тоже провалились. Не очень уж талантливые люди, которые то и дело проваливались, начиная с 1921 г. и кончая 1937 г. Не очень талантливые, не очень гениальные.

Как это им удалось так легко вербовать людей? Это очень серьезный вопрос. Я думаю, что они тут действовали таким путем — недоволен человек чем-либо, например, недоволен тем, что он бывший троцкист или зиновьевец и его не так свободно выдвигают, либо недоволен тем, что он человек неспособный, не управляется с делами и его за это снижают, а он себя считает очень способным. Очень трудно иногда человек думает, что он гениален, и поэтому обижен, когда его не выдвигают.

Начинали с малого, с идеологической группки, а потом шли дальше. Вели разговоры такие: вот, ребята, дело какое. ГНУ у нас в руках, Ягода в руках, Кремль у нас в руках, т. к. Петер-сон с нами, Московский округ, Корк и Горбачев тоже у нас. Все у нас. Либо сейчас выдвинуться, либо завтра, когда придем к власти, остаться на бобах. И многие слабые, не стойкие люди думали, что это дело реальное, черт побери, оно будто бы даже выгодное. Этак прозеваешь, за это время арестуют правительство, захватят Московский гарнизон и всякая такая штука, а ты останешься на мели. (Веселое оживление в зале.)

Третий вопрос — почему мы так странно прошляпили это дело? Сигналы были. В феврале был Пленум ЦК. Все-таки, как-никак, дело это наворачивалось, а вот все-таки прошляпили, мало кого мы сами открыли из военных. В чем тут дело? Может быть, мы малоспособные люди или совсем уже ослепли? Тут причина общая. Конечно, армия не оторвана от страны, от партии, а в партии, вам известно, эти успехи несколько вскружили голову; когда каждый день успехи, планы перевыполняются, жизнь улучшается, политика будто бы неплохая, международный вес нашей страны растет бесспорно, армия сама внизу и в средних звеньях, отчасти в верхних звеньях, очень здоровая и колоссальная сила, — все это дело идет вперед, поневоле развинчивается, острота зрения пропадает, начинают люди думать, какого рожна еще нужно? Чего не хватает? Неужели же еще при этих условиях кто-нибудь будет думать о контрреволюции? Есть такие мыслишки в головах. Но общая обстановка, рост наших сил, поступательный рост и в армии, и в стране, и в партии, вот они у нас притупили чувство политической бдительности и несколько ослабили остроту нашего зрения.

Успехи одни. Это очень большое дело — успехи. И мы все стремимся к ним. Но у этих успехов есть своя теневая сторона — самодовольство ослепляет. Вот тут говорили о сигнализации, сигнализировали. Я должен сказать, что сигнализировали очень плохо с мест. Плохо. Если бы сигнализировали больше, если бы у нас было поставлено дело так, как этого хотел Ленин, то каждый коммунист, каждый беспартийный считал бы себя обязанным о недостатках, которые замечает, написать свое личное мнение. Он так хотел. Но отсюда не все видно. Думают, что центр должен все знать, все видеть. Нет, центр не все видит, ничего подобного. Есть одно средство настоящей проверки — это проверка людей на работе, по результатам их работы. А это только местные люди могут видеть.

Вот это насчет сигналов.

Еще недостаток, в отношении проверки людей сверху. Не проверяют. Мы для чего организовали Генеральный штаб? Для того, чтобы он проверял командующих округами. А чем он занимается? Я не слыхал, чтобы Генеральный штаб проверял людей, чтобы Генеральный штаб нашел у Уборевича что-нибудь и раскрыл все его махинации.

Такая практика не годится. Конечно, не любят иногда, когда против шерсти гладят, но это не большевизм. Но бывает и так, что не хотят обидеть командующего округом. Это неправильно, это гибельное дело. Генеральный штаб существует для того, чтобы он изо дня в день проверял людей, давал бы ему советы, поправлял. Проверить как следует.

Так могли происходить все эти художества: на Украине — Якир, здесь в Белоруссии — Уборевич.

И вообще нам не все их художества известны, потому что люди эти были предоставлены сами себе и что они там вытворяли, бог их знает!

Генштаб должен знать все это, если он хочет действительно практически руководить делом. Я не вижу признаков того, чтобы Генштаб стоял на высоте с точки зрения подбора людей.

Дальше. Не обращали достаточного внимания, по-моему, на дело назначения на посты начальствующего состава. Вы смотрите, что получается. Ведь очень важным вопросом является, как расставить кадры.

Спустя рукава на это дело смотрели. Также не обращали должного внимания на то, что на посту начальника командного управления подряд за ряд лет сидели: Гаркавый, Савицкий, Фельдман, Ефимов. У них какая уловка практиковалась? Требуется военный атташе — представляют семь кандидатур, шесть дураков и один свой, он среди дураков выглядит умницей. (Смех.) Возвращают бумаги на этих шесть человек — не годятся, а седьмого посылают. У них было много возможностей. Когда представляют кандидатуры 6 дураков и одного умного, поневоле его подпишешь. На это дело нужно обратить особое внимание.

В чем основная слабость заговорщиков и в чем наша основная сила? Вот эти господа нанялись в невольники германского вредительства. Хотят они или не хотят, они катятся по пути заговора, размена СССР. Их не спрашивают, а заказывают, и они должны выполнять.

В чем их слабость? В том, что нет связи с народом. Боялись они народа, старались сверху проводить: там одну точку установить, здесь один командный пост захватить, там другой, там какого-либо застрявшего прицепить, недовольного прицепить. Они на свои силы-не рассчитывали, а рассчитывали на силы германцев, полагали, что германцы их поддержат, а германцы не хотели поддерживать. Они думали: ну-ка заваривай кашу, а мы поглядим. Они боялись народа. Если бы вы прочитали план, как они хотели захватить Кремль, как они хотели обмануть школу ВЦИК. Одних они хотели обмануть, сунуть одних в одно место, других — в другое, третьих — в третье и сказать, чтобы охраняли Кремль, что надо защищать Кремль, а внутри они должны арестовать правительство. Днем, конечно, лучше, когда собираются арестовывать, но как это делать днем?

Слабенькие, несчастные люди, оторванные от народных масс, не рассчитывающие на поддержку народа, на поддержку армии, боящиеся армии и прятавшиеся от армии и от народа. Они рассчитывали на германцев и на всякие свои махинации: как бы школу ВЦИК в Кремле надуть, как бы охрану надуть, шум в гарнизоне произвести. На армию они не рассчитывали, вот в чем их слабость. В этом же и наша сила.

Говорят, как же — такая масса командного состава выбывает из строя. Я вижу кое у кого смущение, как их заменить.

Голоса: — Чепуха, чудесные люди есть.

Сталин: — В нашей армии непочатый край талантов. В нашей стране, в нашей партии, в нашей армии непочатый край талантов. Не надо бояться выдвигать людей, смелее выдвигайте снизу.

Ворошилов: — Вот этот самый господчик Фельдман, я в течение ряда лет требовал от него: дай мне человек 150 людей, которых можно наметить к выдвижению. Он писал командующим, ждал в течение 2'/^, почти 3 лет. Этот список есть где-то. Нужно разыскать.

Буденный: — Я его видел, там все троцкисты, одни взятые уже, другие под подозрением.

(Вспомните доклад Фельдмана Гамарнику о том, как он спасал троцкистов, подставляя вместо них под репрессии невиновных командиров, по придуманному им О. У. — Особому учету. — В. К.)

Сталин: — Так как половину из них арестовали, то значит, нечего тут смотреть...

Поэтому надо искать и выращивать, если будут хорошие люди... Нескромный вопрос. Я думаю, что среди наших людей, как по линии командной, так по линии политической, есть еще такие товарищи, которые случайно задеты. Рассказали ему что-нибудь, хотели вовлечь, пугали, шантажом брали. Хорошо внедрить такую практику, чтобы, если такие люди придут и сами расскажут обо всем — простить их. Есть такие люди?

Голоса: — Безусловно. Правильно.

Сталин: — Кое-кого задели случайно. Кое-кто есть из выжидающих — вот рассказать этим выжидающим, что дело проваливается. Таким людям нужно помочь с тем, чтобы их прощать. Как прежде бандитам обещали прощение, если он сдаст оружие и придет с повинной. (Смех.)

У этих и оружия нет, может быть, они только знают о врагах, но не сообщают.

Ворошилов: — Положение их, между прочим, неприглядное; когда вы будете рассказывать и разъяснять, то надо рассказать, что теперь не один, так другой, не другой, так третий, все равно расскажут, пусть лучше сами придут.

Сталин: — Простить надо. Даем слово простить, честное слово даем.

ДАМОКЛОВ МЕЧ ВОЙНЫ

“Если подвести итог внешнеполитической деятельности с 1937 до начала 1941 года, то главным является то, что несмотря на происки англо-американского империализма, удалось избежать вовлечения Советского Союза в войну против Германии. В противном случае летом 1939 года нам бы пришлось в одиночестве вести войну на два фронта: против фашистской Германии на западе и Японии на востоке.

...Заключение договора о ненападении с Германией было правильным политическим шагом с нашей стороны. Он дал необходимую передышку для более лучшей подготовки страны к обороне...

Обстановка обостряется с каждым днем, и очень похоже, что мы можем подвергнуться внезапному нападению со стороны фашистской Германии”

И. Сталин

(Из выступления на расширенном заседании

Политбюро ЦК ВКП(б), конец мая 1941 года)

 

Сближение с Германией. Секретный договор

(Август — сентябрь 1939 года)

В городе Данциге находился Верховный комиссар Лиги Наций Буркхардт, его обязанностью было следить за выполнением статуса вольного города Данцига. Буркхардт, постоянно живший в Швейцарии, по профессии был историком, а по взглядам — сторонником того, что происходило в третьем рейхе. Впоследствии он написал мемуары, в которых есть такой эпизод.

10 августа 1939 года на квартиру Буркхардта позвонил лидер местных фашистов Форстер и сказал:

— Фюрер желает видеть вас завтра в четыре часа дня у себя в Оберзальцберге.

— Но это невозможно! Мое положение... И к тому же как я могу попасть туда за такой короткий срок?

— Все предусмотрено. Фюрер предоставляет вам личный самолет... Сегодня в полночь аэродром будет оцеплен. О вашем отъезде никто не узнает...

Буркхардт, естественно, сообщил об этом приглашении в Лондон и Париж. Английский министр иностранных дел Галифакс попросил Буркхардта поговорить с Гитлером обстоятельно, явно намекая на то, чтобы он узнал, каковы его реальные планы на ближайшее будущее.

В назначенный час Буркхардт прилетел в Оберзальцберг, там его ждала машина, на которой по горному серпантину он двинулся к резиденции Гитлера “Бергхоф” — вилле, сооруженной на высокой скале.

С первых же слов Гитлер обрушился на Польшу:

— Польша прибегает к угрозам в отношении Данцига! Польские газеты заявляют, что это именно тот язык, которым надо со мной разговаривать! Если вновь возникнет малейший инцидент, я без предупреждения разгромлю поляков, так что от них не останется и следа!

— Но это будет означать всеобщую войну, — сказал Буркхардт.

— Пусть так! Если мне суждено вести войну, я предпочитаю, чтобы это было сегодня, когда мне пятьдесят лет, а не когда будет шестьдесят! О чем, в сущности, идет речь? Только о том, что Германия нуждается в зерне и лесе. Для получения зерна мне нужна территория на востоке, для леса — колония, только одна колония. Все остальное ерунда. Я ничего не требую от Запада ни сейчас, ни в будущем. Раз и навсегда:

ничего! Все, что мне приписывают, — выдумки. Но мне нужна свобода рук на востоке. Повторяю еще раз — вопрос идет только о зерне и лесе.

В конце концов Гитлер прямо сказал:

— Все, что я предпринимаю, направлено против России. Мне нужна Украина, чтобы нас не могли морить голодом, как в прошлую войну.

Он еще и еще раз повторял эту мысль, словно для того, чтобы Буркхардт ее получше запомнил и поточнее передал тем, на кого был рассчитан весь этот разговор. Провожая Бурк-хардта, Гитлер заявил:

— Я хочу жить в мире с Англией. Я готов гарантировать английские владения во всем мире и заключить с ней пакт об окончательном урегулировании.

Он даже выразил согласие встретиться с этой целью с кем-либо из английских руководящих лиц.

После встречи Буркхардт немедленно вылетел в Базель и в секретном разговоре передал английским и французским представителям министерств иностранных дел заманчивые предложения Гитлера, причем ни он, ни его собеседники не подозревали, что все это было предпринято фюрером ради маскировки удара по Польше, дабы изолировать ее от западных союзников, связать им руки этими своими обещаниями!

Именно в эти дни в Москву прибыли военные миссии западных держав, и Гитлер, опасаясь, чтобы Англия и Франция не договорились с Советским Союзом о заключении совместного оборонительного пакта, решил подбросить западным союзникам уверения, что он никогда не будет с ними воевать и никаких намерений на Западе у него абсолютно нет.

Для того чтобы читатели могли воочию убедиться в хитрости и вероломстве Гитлера, я обращу внимание на несколько фактов и дат. Разговор с Буркхардтом, который приведен выше, состоялся 11 августа. Планы войны против Польши к тому времени уже были полностью отработаны, все документы об этом подписаны, и войска находились в состоянии боевой готовности. 5 августа, то есть за шесть дней до этого разговора, шеф службы безопасности Гейдрих вызвал в свою резиденцию на Принц-Альбрехт-штрассе в Берлине тайного агента Альфреда Наужокса, того самого, который был причастен к фабрикации фальшивок по делу Тухачевского и других советских военачальников. Гейдрих дал задание Наужоксу подготовить и провести операцию, с которой, собственно, и началось нападение на Польшу. Эта провокация широко известна, много раз описана, поэтому я напомню ее лишь в общих чертах.

Переодевшись в польскую военную форму, немецкие разведчики совершили налет на свою же радиостанцию в городе Глейвице и, разгромив ее, подбросили польские документы и оставили труп заранее привезенного с собой уголовника, одетого тоже в польскую форму.

Немецкие радиостанции немедленно передали сообщение о провокационном нападении “поляков”, а на рассвете 1 сентября 1939 года в 4 часа 45 минут германские армии вторглись на территорию Польши на всем протяжении границы. Этот день в мировой истории принято считать началом второй мировой войны. Позднее, после войны, Наужокс (в свое время представший перед Нюрнбергским судом в качестве одного из военных преступников) написал книгу “Человек, который начал войну”, в ней он признает факт провокации: “...необходим был человек, чтобы подготовить инцидент, чтобы, так сказать, нажать курок. Я был этим человеком...”

Беседа Буркхардта с Гитлером состоялась 11 августа, а 12 августа в Москве начались переговоры военных миссий СССР, Англии и Франции.

Сталин, обеспокоенный агрессивными акциями Германии в Европе и имея данные о том, что Гитлер готовится к нападению и на Советский Союз, предпринимал попытки договориться с правительствами Англии и Франции о совместных усилиях в борьбе с агрессором. Однако некоторые руководители Англии и Франции все еще надеялись, что Гитлер, направив свой удар на восток, против Советской страны, завязнет в этой войне и, сильно ослабев в ней, станет более сговорчивым или, во всяком случае, неопасным ни для Англии, ни для Франции.

Намереваясь испугать Гитлера возможным союзом с СССР, английское и французское правительства предложили советским руководителям провести переговоры, результатом которых был бы проект договора между этими странами. Но это была лишь официальная сторона дела. В действительности же это скорее был прием, для того чтобы толкнуть Германию против СССР. Они понимали, что Гитлер предпримет все, чтобы не допустить подписания такого договора:

ведь для рейха война на два фронта — против Советского Союза на востоке и против Англии и Франции на западе — была смерти подобна.

Англия и Франция подготовили свои военные миссии. Но уже из того, каков был их состав и как долго они собирались, из тех инструкций, что были им даны (а они теперь известны), ясно, что переговоры были рассчитаны только на затягивание времени. Эти переговоры дают возможность понять расстановку сил и интересы ведущих европейских государств в те годы. Я приведу несколько эпизодов, расширяющих наше понимание этого отрезка истории.

В Лондоне советский посол И. Майский устроил завтрак в честь английской и французской миссий, направлявшихся в Москву. На этом завтраке посол, как и полагается опытному дипломату, хотел выяснить, хотя бы ориентировочно, настроение и намерения делегаций. Как оказалось, главой британской делегации был назначен престарелый адмирал Дрэкс. Будучи всего только комендантом Портсмута, Дрэкс никакого влияния в армии не имел, ничего собой не представлял, для того чтобы возглавить такую делегацию.

В разговоре с Дрэксом Майский спросил:

— Скажите, адмирал, когда вы отправляетесь в Москву?

— Это окончательно еще не решено, но в ближайшие дни.

— Вы, конечно, летите?

— О нет! Нас в обеих делегациях, вместе с обслуживающим персоналом, около сорока человек, большой багаж... На аэроплане лететь неудобно.

— Может быть, вы отправитесь в Советский Союз на одном из ваших быстроходных крейсеров? Это было бы сильно и внушительно: военные делегации на военном корабле... Да и времени от Лондона до Ленинграда потребовалось бы немного.

— Нет, и крейсер не годится. Пришлось бы выселить два десятка офицеров из кают и занять их места... Зачем доставлять людям неудобство? Нет, нет! Мы не пойдем на крейсере. .

Как оказалось, делегация после десятидневных сборов лишь 5 августа отправилась на тихоходном товарно-пассажирском пароходе “Сити оф Эксетер”. В будущей же работе им предстояло руководствоваться такой инструкцией: “Британское правительство не желает принимать на себя какие-либо конкретные обязательства, которые могли бы связать нам руки при тех или иных обстоятельствах. Поэтому следует стремиться свести военное соглашение к самым общим формулировкам. Что-нибудь вроде согласованного заявления о политике отвечало бы этой цели”. И было в этой инструкции даже такое, прямо скажем, совсем странное указание: “Делегация должна вести переговоры очень медленно, следя за ходом политических событий”.

Член французской миссии генерал Бофр позднее писал: “Можно заключить, что англичане не имели никаких иллюзий в отношении результата предстоящих переговоров и что они стремились прежде всего выиграть время. Это было далеко от того, о чем мечтало общественное мнение”.

Советскую делегацию возглавлял народный комиссар обороны маршал К. Е. Ворошилов, членами являлись начальник Генерального штаба командарм 1 ранга Б. М. Шапошников, народный комиссар ВМФ флагман флота 2 ранга Н. Г. Кузнецов, начальник ВВС командарм 2 ранга А. Д. Локтионов и заместитель начальника Генерального штаба комкор И. В. Смородинов. Этот состав явно показывает, что в делегацию были включены военные руководители первой величины и советская сторона была готова к самым серьезным решениям.

На первом же заседании глава английской миссии хотел завязать дискуссию о целях и общих принципах сотрудничества, то есть действовал в соответствии с имеющейся у него инструкцией. Однако Ворошилов довольно жестко постарался перевести разговор в конкретное русло:

— Цель у нас ясна, и теперь идет вопрос о выработке плана для достижения этой цели, вот этим я и предлагаю заняться.

Началось обсуждение того, как Англия, Франция и СССР должны совместно действовать, если начнется война с фашистской Германией. Камнем преткновения стала проблема — пропустят ли Польша и Румыния через свою территорию советские войска в случае нападения Германии на Францию, Англию или союзные с ними страны — для помощи им? Выяснилось, что миссии Англии и Франции не могли предложить никаких определенных планов по этому поводу; воздействовать же на Польшу и Румынию в соответствующем направлении они отказывались, а у СССР с этими странами никаких договоров не было.

Работа военных миссий началась в Москве 12 августа, но к 14 августа уже было ясно, что никакого результата эти переговоры не дадут, и поэтому советская военная миссия вскоре заявила следующее: “Советская военная миссия выражает сожаление по поводу отсутствия у военных миссий Англии и Франции точного ответа на поставленный вопрос о пропуске советских вооруженных сил через территорию Польши и Румынии. Советская военная миссия считает, что без положительного разрешения этого вопроса все начатое предприятие о заключении военной конвенции... заранее обречено на неуспех”. И ниже: “...Ввиду изложенного, ответственность за затяжку военных переговоров, как и за перерыв этих переговоров, естественно, падает на французскую и английскую стороны”.

По всему было видно, что все три участника переговоров не в полной мере понимали опасность, исходящую от фашизма. Это, безусловно, относится к позиции Англии и Франции, да и наша делегация далеко не все сделала, чтобы воздвигнуть барьер против фашистской агрессии. Ворошилов, не имея дипломатического опыта, вел диалог слишком прямолинейно и, по сути дела, не искал компромиссов.

Тем временем в Лондоне предпринимались различные шаги, чтобы найти пути для сговора с фашистской Германией и, если не удастся толкнуть Гитлера на войну с Советским Союзом, то залучить его в коалицию и осуществить это вместе с Англией и Францией. Прогермански настроенная группа политических деятелей Англии рассчитывала, что при всем своем безрассудстве Гитлер все-таки сделает правильный, с их точки зрения, выбор и войне на два фронта предпочтет договоренность с западными державами. 1 августа советник германского посольства Кордт направил в министерство иностранных дел в Берлин как бы итоговое донесение о всех состоявшихся до этого в Лондоне разнообразных и напряженных переговорах.

В этих переговорах, писал он, английская сторона признавала, что “руководящие круги Германии и Великобритании должны попытаться путем переговоров, с исключением всякого участия общественного мнения, найти путь к выходу из невыносимого положения...”, что “Великобритания изъявит готовность заключить с Германией соглашение о разграничении сфер интересов...” и “обещает полностью уважать германские сферы интересов в Восточной и Юго-Восточной Европе. Следствием этого было бы то, что Великобритания отказалась бы от гарантий, представленных ею некоторым государствам в германской сфере интересов... Великобритания обещает действовать в том направлении, чтобы Франция расторгла союз с Советским Союзом и отказалась бы от всех своих связей в Юго-Восточной Европе. Великобритания обещает прекратить ведущиеся в настоящее время переговоры о заключении пакта с Советским Союзом...”

Из этого донесения отлично видна готовность правящих кругов Англии предать Польшу. Ведь именно она подразумевается под “некоторыми государствами в германской сфере интересов”, от гарантий помощи которым, в случае нападения Германии, Великобритания готова была отказаться и повлиять в этом отношении на Францию. Обещание же отозвать свою миссию, которая находится в СССР, еще раз подтверждает, что работой этой миссии Великобритания только пугала и привлекала на свою сторону Германию.

Гитлер, не доверяя предложениям Англии, видя, что переговоры между Англией и Францией, с одной стороны, и Советским Союзом, с другой, уже идут в Москве, решил предпринять энергичные шаги, чтобы договоренность между ними так и не состоялась. Он опасался этого союза, потому что тогда Гитлеру противостояла бы мощная коалиция и его агрессивные планы в Европе просто рухнули бы.

Немецкая дипломатия начинает усиленно зондировать возможность сближения с Советским Союзом, а Сталин, не сумев найти путей к договоренности с Англией и Францией, не стал уклоняться от этого сближения. В результате бесед с советником советского посольства в Берлине Г. Астаховым, а также нескольких бесед германского посла в СССР фон Шу-ленбурга с Молотовым, была достигнута принципиальная договоренность о приезде министра иностранных дел Германии Риббентропа в Москву.

После переговоров на уровне послов и министров Гитлер и Сталин обменялись телеграммами. Вот телеграмма Гитлера от 20 августа 1939 года (получена в Москве 21 августа):

“Господину Сталину, Москва.

1. Я искренне приветствую подписание нового германо-советского торгового соглашения как первую ступень в перестройке германо-советских отношений.

2. Заключение пакта о ненападении с Советским Союзом означает для меня определение долгосрочной политики Германии. Поэтому Германия возобновляет политическую линию, которая была выгодна обоим государствам в течение прошлых столетий. В этой ситуации имперское правительство решило действовать в полном соответствии с такими далеко идущими изменениями.

3. Я принимаю проект пакта о ненападении, который передал мне ваш министр иностранных дел господин Молотов, и считаю крайне необходимым как можно более скорое выяснение связанных с этим вопросов.

4. Я убежден, что дополнительный протокол, желаемый Советским правительством, может быть выработан в возможно короткое время, если ответственный государственный деятель Германии сможет лично прибыть в Москву для переговоров. В противном случае имперское правительство не представляет, как дополнительный протокол может быть выработан и согласован в короткое время.

5. Напряженность между Германией и Польшей стала невыносимой. Поведение Польши по отношению к великим державам таково, что кризис может разразиться в любой день. Перед лицом такой вероятности Германия в любом случае намерена защищать интересы государства всеми имеющимися в ее распоряжении средствами.

6. По моему мнению, желательно, ввиду намерений обеих стран, не теряя времени, вступить в новую фазу отношений друг с другом. Поэтому я еще раз предлагаю принять моего министра иностранных дел во вторник, 22 августа, самое позднее в среду, 23 августа. Имперский министр иностранных дел имеет полные полномочия на составление и подписание как пакта о ненападении, так и протокола. Принимая во внимание международную ситуацию, имперский министр иностранных дел не сможет остаться в Москве более чем на один-два дня. Я буду рад получить Ваш скорый ответ.

Адольф Гитлер”.

 

Гитлер был хорошо осведомлен о том, что английская и французская миссии тянут переговоры и не имеют даже полномочий на подписание договора. Не случайно он подчеркивает, что его имперский министр может быть в Москве всего один-два дня и что он имеет полные полномочия составлять текст соглашения и подписывать сам пакт без долгих проволочек. Гитлер торопил события.

В тот же день, а именно 21 августа 1939 года, Сталин ответил Гитлеру:

“Канцлеру Германского государства господину А. Гитлеру.

Я благодарю Вас за письмо.

Я надеюсь, что германо-советский пакт о ненападении станет решающим поворотным пунктом в улучшении политических отношений между нашими странами.

Народам наших стран нужны мирные отношения друг с другом. Согласие германского правительства на заключение пакта о ненападении создает фундамент для ликвидации политической напряженности и для установления мира и сотрудничества между нашими странами.

Советское правительство уполномочило меня информировать Вас, что оно согласно на прибытие в Москву господина Риббентропа 23 августа.

И. Сталин”.

Так началась сложная личная политическая “игра” между двумя диктаторами. Обычно в таких акциях говорится и пишется одно, а в действительности скрывается совсем иное. Напомню лишь одну фразу из беседы Гитлера с Буркхардтом, которая состоялась за девять дней до написания письма Сталину:

— Я хочу жить с Англией в мире. Я готов гарантировать английские владения во всем мире... Все, что я предпринимаю, направлено против России.

У нас есть возможность узнать тайные замыслы Гитлера именно этих дней не в пересказе, а от него самого. На следующий день после получения письма от Сталина, 22 августа 1939 года, Гитлер вел разговор в Оберзальцберге с командующими всеми видами вооруженных сил Германии. Фюрер был полностью откровенен, так как говорил с теми, кому предстояло осуществлять его замыслы.

Записи этого разговора были обнаружены в материалах министерства иностранных дел рейха. Вот некоторые фрагменты из них:

“С осени 1939 года... я решил идти вместе со Сталиным... Сталин и я — единственные, которые смотрим только в будущее. Так, я в ближайшие недели на германо-советской границе подам руку Сталину и вместе с ним приступлю к новому разделу мира... Генерал-полковник Браухич обещал мне войну с Польшей закончить в течение нескольких недель. Если бы он мне доложил, что потребуется даже два или один год для этого, я бы не дал приказа о наступлении и договор бы заключил не с Россией, а с Англией. Мы не можем вести длительную войну. Несчастных червей — Даладье и Чемберлена я узнал в Мюнхене. Они слишком трусливы, чтобы атаковать нас. Они не могут осуществить блокаду. Наоборот, у нас есть наша автаркия и русское сырье. Польша будет опустошена и заселена немцами. Мой договор с Польшей был только выигрышем во времени. В общем, господа, с Россией случится то, что я сделал с Польшей. После смерти Сталина, он тяжело больной человек, мы разобьем Советскую Россию. Тогда взойдет солнце немецкого мирового господства.

... Мы в дальнейшем будем сеять беспокойство на Дальнем Востоке и в Аравии. Мы являемся господами и смотрим на эти народы в лучшем случае как на лакированных обезьян, которые хотят почувствовать кнут.

Обстоятельства для нас благоприятные как никогда. У меня только одна забота, что Чемберлен или какой-либо другой негодяй придет ко мне с предложениями о посредничестве. Он полетит с лестницы... Нет, уже поздно для этого. Наступление и уничтожение Польши начнется рано утром в воскресенье.

Я пущу несколько рот в польской форме на Верхнюю Силезию и протекторат. Поверит мир этому или нет — для меня безразлично. Мир верит только успеху...

Я был убежден, что Сталин никогда не примет предложений англичан. Россия не заинтересована в сохранении Польши, и Сталин знает, что его режиму придет конец независимо от того, выйдут ли его солдаты из войны победителями или побежденными. Смещение Литвинова сыграло решающую роль. Изменение отношений с Россией я осуществил постепенно. В связи с торговым договором мы вступили в политические переговоры. Предложили заключить пакт о ненападении. Затем последовало многогранное предложение со стороны России. Четыре дня назад я сделал важный шаг, который привел к тому, что вчера Россия ответила, что готова к заключению договора. Установлен личный контакт со Сталиным. Послезавтра Риббентроп заключит договор. Теперь Польша оказалась в том положении, в каком я стремился ее видеть”.

А в действительности, в открытых отношениях говорилось и вершилось совсем другое.

23 августа 1939 года Риббентроп был уже в Москве, и прямо с дороги состоялась первая его трехчасовая беседа со Сталиным и Молотовым в присутствии германского посла фон Шуленбурга. А поздно вечером в тот же день была вторая беседа, закончившаяся подписанием печально известного договора о ненападении между Германией и Советским Союзом.

Во время бесед Риббентропа со Сталиным, кроме отношений между Германией и Советским Союзом, обсуждались также взаимоотношения обеих держав и с другими странами мира.

В беседах с Молотовым в начале 80-х годов я расспросил его, как проходило обсуждение и подписание договора. Эти рассказы, а также стенографическая запись беседы, сделанная немецким переводчиком, позволяют получить представление, о чем же говорилось в тот вечер и ночь в Кремле.

В числе прочих тем зашел разговор о Японии. Риббентроп сказал:

— Германо-японская дружба не направлена против Советского Союза. Более того, мы в состоянии, имея хорошие отношения с Японией, внести вклад в дело улаживания разногласий между Советским Союзом и Японией. Если господин Сталин желает этого, то я готов действовать в этом направлении и соответствующим образом использую свое влияние на японское правительство и буду держать в курсе событий советских представителей в Берлине.

Сталин, немного подумав, ответил:

— Советское правительство действительно желает улучшения своих отношений с Японией, но есть предел нашему терпению в отношении японских провокаций. Если Япония хочет войны, она может ее получить. Советский Союз не боится войны и готов к ней. Если Япония хочет мира — это намного лучше! Конечно, помощь Германии в деле улучшения совет-ско-японских отношений была бы полезной. Но я бы не хотел, чтобы у японцев создалось впечатление, что инициатива этого исходит от Советского Союза.

— Разумеется, все будет сделано, как вы желаете, — сказал Риббентроп. — Я буду продолжать уже имевшие место беседы с японским послом в Берлине об улучшении советско-японских отношений. Никакой новой инициативы ни с вашей стороны, ни с нашей стороны в этом вопросе не будет.

На вопрос Сталина об отношениях Германии с Турцией Риббентроп сказал:

— Мы имеем сведения, что Англия потратила пять миллионов фунтов стерлингов на распространение антигерманской пропаганды в Турции.

Сталин на это заметил:

— По моей информации, суммы, затраченные Англией для подкупа турецких политических деятелей, много больше пяти миллионов фунтов. И вообще поведение английского правительства выглядит очень странным. Как вы знаете, недавно мы начали переговоры с британской миссией, и вот в течение этих переговоров британская миссия так и не высказала Советскому правительству, что же она в действительности может и чего хочет.

— Англия всегда пыталась и до сих пор пытается подорвать развитие хороших отношений между Германией и Советским Союзом, — сказал Риббентроп. — Англия слаба и хочет, чтобы другие поддерживали ее высокомерные претензии на мировое господство.

— Британская армия слаба, — согласился Сталин. — Британский флот больше не заслуживает своей прежней репутации. Английский воздушный флот увеличивается, но Англии не хватает пилотов. Если, несмотря на все это, Англия еще господствует в мире, то это происходит лишь благодаря глупости других стран, которые всегда давали себя обманывать. Смешно, например, что всего несколько сотен британцев правят Индией.

Риббентроп согласился с этим мнением Сталина и, слегка понизив голос, как бы подчеркивая конфиденциальность своего заявления, сказал Сталину:

— На днях Англия снова прощупывала почву с виноватым упоминанием 1914 года. Это был типично английский глупый маневр. Я предложил фюреру сообщить англичанам, что в случае германо-польского конфликта ответом на любой враждебный акт Великобритании будет бомбардировка Лондона.

Сталин сказал:

— Несмотря на свою слабость, Англия будет вести войну ловко и упрямо. А если еще учесть ее союз с Францией, то надо помнить, что Франция располагает армией, достойной внимания.

Риббентроп ответил:

— Французская армия численно меньше германской. В то время как наша армия в ежегодных наборах имеет по триста тысяч солдат, Франция может набирать ежегодно только сто пятьдесят тысяч рекрутов. К тому же наш Западный вал в пять раз сильнее, чем линия Мажино. Если Франция попытается воевать с Германией, она определенно будет побеждена...

Добавлю здесь, что Риббентроп сильно привирал, говоря о Западном вале, иначе — линии Зигфрида; в то время она существовала по большей части лишь на бумаге, так как только строилась.

Зашел разговор и об антикоминтерновском пакте, на что Риббентроп заявил:

— Антикоминтерновский пакт был в общем-то направлен не против Советского Союза, а против западной демократии. Да мы по тону вашей русской прессы видели, что Советское правительство осознает это полностью.

Сталин сказал:

— Антикоминтерновский пакт испугал главным образом лондонское Сити и мелких английский торговцев.

Риббентроп согласился со Сталиным и даже пошутил:

— Конечно же, вы, господин Сталин, напуганы антикоминтерновским пактом меньше лондонского Сити и английских торговцев. У нас среди берлинцев ходит широко известная шутка: “Сталин еще присоединится к антикоминтерновскому пакту”. — Присутствующие улыбнулись этой шутке, а Риббентроп продолжал: — Германский народ, особенно простые люди, тепло приветствует установление понимания с Советским Союзом. Народ чувствует, что естественным образом существующие интересы Германии и Советского Союза нигде не сталкиваются и что развитию хороших отношений ранее препятствовали только иностранные интриги, особенно со стороны Англии.

— И я верю в это, — сказал Сталин, — немцы желают мира и поэтому приветствуют дружеские отношения между Германским государством и Советским Союзом...

Риббентроп не сдержался и прервал Сталина:

— Германский народ, безусловно, хочет мира, но, с другой стороны, возмущение Польшей так сильно, что все до единого готовы воевать. Германский народ не будет более терпеть польских провокаций.

Сталин неожиданно предложил тост за фюрера:

— Я знаю, как сильно германская нация любит своего вождя, и поэтому мне хочется выпить за его здоровье!

Затем были провозглашены тосты за здоровье имперского министра иностранных дел Риббентропа и посла графа фон Шуленбурга. Молотов поднял бокал за здоровье Сталина, Риббентроп, в свою очередь, тоже предложил тост за Сталина и за благоприятное развитие отношений между Германией и Советским Союзом.

Уже прощаясь, Сталин сказал Риббентропу:

— Советское правительство относится к новому договору очень серьезно. Я могу дать честное слово, что Советский Союз никогда не предаст своего партнера.

31 августа на внеочередной сессии Верховного Совета СССР был ратифицирован советско-германский договор о ненападении. В своем выступлении Молотов в числе прочего сказал:

“...Всем известно, что на протяжении последних шести лет, с приходом национал-социалистов к власти, политические отношения между Германией и СССР были натянутыми. Известно также, что, несмотря на различие мировоззрений и политических систем, Советское правительство стремилось поддерживать нормальные деловые и политические отношения с Германией. Сейчас нет нужды возвращаться к отдельным моментам этих отношений за последние годы, да они вам, товарищи депутаты, и без того хорошо известны. Следует, однако, напомнить о том разъяснении нашей внешней политики, которое было сделано несколько месяцев тому назад на XVIII партийном съезде... Товарищ Сталин предупреждал против провокаторов войны, желающих в своих интересах втянуть нашу страну в конфликт с другими странами. Разоблачая шум, поднятый англо-французской и североамериканской прессой по поводу германских “планов” захвата Советской Украины, товарищ Сталин говорил тогда: “Похоже на то, что этот подозрительный шум имел своей целью поднять ярость Советского Союза против Германии, отравить атмосферу и спровоцировать конфликт с Германией без видимых к тому оснований”.

Как видите, товарищ Сталин бил в самую точку, разоблачая происки западноевропейских политиков, стремящихся столкнуть лбами Германию и Советский Союз. Заключение советско-германского договора о ненападении свидетельствует о том, что историческое предвидение товарища Сталина блестяще оправдалось. (Бурная овация в честь тов. Сталина.)”

Как выяснилось позже, и пакт о ненападении, и вся политика Гитлера и его дипломатов были только маскировкой готовящейся войны. Под этой дымовой завесой Гитлер собирал силы для того, чтобы удар по нашей стране был предельно мощным. Сегодня много пишут, будто Сталин ничего не понял, не разгадал, все принимал за чистую монету, но не будем спешить с выводами.

* * *

Думаю, что здесь необходимо сказать и о тех секретных соглашениях, которые служили дополнением к заключенному договору о ненападении. Они были давно опубликованы за рубежом, о них знал весь мир, они стали предметом обостренного внимания и у нас, особенно в республиках Прибалтики. В нашей прессе эти документы не были обнародованы на том основании, что они известны только в фотокопиях, но дело в том, что все последующие события развивались так, что сомневаться в наличии этих соглашений, увы, не приходится. Фактически было осуществлено все то, что в них предусматривалось.

Мне кажется, пора сказать полную правду об этих соглашениях. Не будем же мы для этого ждать еще полвека!

На I Съезде народных депутатов СССР (*Я был тогда депутатом, сам все это слышал и видел. — В. К.) в июне 1989 года была создана специальная комиссия по политической и правовой оценке советско-германского договора о ненападении от 1939 года.

Перед принятием решения о создании комиссии М. С. Горбачев заявил: “Проблема эта стоит давно, она обсуждается, изучается и историками, и политологами, и соответствующими ведомствами. И я должен сказать: пока мы обсуждаем в научном плане, в ведомствах каких-то, уже все документы, в том числе и секретное приложение к этому договору, опубликованы везде. И пресса Прибалтики все это опубликовала. Но все попытки найти этот подлинник секретного договора не увенчались успехом... Мы давно занимаемся этим вопросом. Подлинников нет, есть копии, с чего — неизвестно, за подписями; особенно у нас вызывает сомнение то, что подпись Молотова сделана немецкими буквами...”

Видимо, М. С. Горбачева неточно информировали. На фотокопиях этих документов подписи Молотова обычные, на русском языке. Могу судить о схожести этих подписей с теми, которые стоят на фотографиях, подаренных мне Молотовым. Разумеется, подделать подпись не представляет трудностей, вспомните хотя бы фальсификацию подписи Тухачевского. Но уместен вопрос: кому и зачем понадобилось подделывать подписи под текстом якобы “несуществовавших” секретных договоров?

Что касается подписей Молотова немецкими буквами, то и они были. Договоры и протоколы печатались на двух языках. Молотов подписывал русский вариант по-русски, а немецкий — по-немецки, демонстрируя знание немецкого языка, хотя это по протоколу и не предусматривается.

Вот секретный протокол, служивший дополнением к подписанному пакту о ненападении.

Секретный дополнительный протокол

При подписании договора о ненападении между Германией и Союзом Советских Социалистических Республик нижеподписавшиеся уполномоченные обеих сторон обсудили в строго конфиденциальном порядке вопрос о разграничении сфер обоюдных интересов в Восточной Европе. Это обсуждение привело к нижеследующему результату:

1. В случае территориально-политического переустройства областей, входящих в состав Прибалтийских государств (Финляндия, Эстония, Латвия, Литва), северная граница Литвы одновременно является границей сфер интересов Германии и СССР. При этом интересы Литвы по отношению Виленской области признаются обеими сторонами.

2. В случае территориально-политического переустройства областей, входящих в состав Польского государства, граница сфер интересов Германии и СССР будет приблизительно проходить по линии рек Карева, Вислы и Сана.

Вопрос, является ли в обоюдных интересах желательным сохранение независимого Польского государства и каковы будут границы этого государства, может быть окончательно выяснен только в течение дальнейшего политического развития.

Во всяком случае, оба Правительства будут решать этот вопрос в порядке дружественного обоюдного согласия.

3. Касательно юго-востока Европы, с советской стороны подчеркивается интерес СССР к Бессарабии. С германской стороны заявляется о ее полной политической незаинтересованности в этих областях.

4. Этот протокол будет сохраняться обеими сторонами в строгом секрете.

Москва, 23 августа 1939 года.

Таков этот подписанный советским представителем откровенный раздел сфер влияния с фашистской Германией. К сожалению, эту политическую авантюру не зачеркнешь и из истории не выбросишь.

В уже упомянутой речи 31 августа Молотов говорил с трибуны Верховного Совета СССР: “Советско-германский договор о ненападении означает поворот в развитии Европы, поворот в сторону улучшения отношений между двумя самыми большими государствами Европы. Этот договор не только дает нам устранение угрозы войны с Германией, он суживает поле возможных военных столкновений в Европе и служит, таким образом, делу всеобщего мира...”

В типографии “Правды” еще набирали эти слова, а в ночь на 1 сентября германские бомбы уже сыпались на города Польши, и механизированные колонны фашистов мчались по польским дорогам.

2 сентября 1939 года в “Правде” было опубликовано сообщение ТАСС:

“Берлин, 1 сентября (ТАСС).

По сообщению Германского информационного бюро, сегодня утром германские войска в соответствии с приказом верховного командования перешли германо-польскую границу в различных местах. Соединения германских военно-воздушных сил также отправились бомбить военные объекты в Польше”.

Вот такое бесстрастное заявление по поводу беды, постигшей соседнее с нами государство.

Официально в прессе царила нейтральность, а за кулисами шла другая жизнь.

9 сентября Молотов послал Риббентропу телефонограмму (разумеется, с согласия Сталина):

“Я получил Ваше сообщение о том, что германские войска вошли в Варшаву. Пожалуйста, передайте мои поздравления и приветствия правительству Германской империи.

Молотов”.

Сообщая, что немецкие войска уже “вошли в Варшаву”, гитлеровцы тем самым хотели ускорить начало наступления и советских войск на оговоренную в протоколе польскую территорию. Они при этом не обманывали, но окончательно Варшава капитулировала только 27 сентября. Поэтому не случайно Молотов 14 сентября просил (после поздравления!), “чтобы ему как можно более точно сообщили, когда можно рассчитывать на захват Варшавы”. Германский посол в Москве Шуленбург так докладывает об этом в министерство иностранных дел Германии:

“Срочно! Совершенно секретно! От 14 сентября 1939 года, 18 часов 00 минут.

Молотов вызвал меня сегодня в 16 часов и заявил, что Красная Армия достигла состояния готовности скорее, чем это ожидалось. Советские действия поэтому могут начаться раньше указанного им (Молотовым) во время последней беседы срока. Учитывая политическую мотивировку советской акции (падение Польши и защита русских “меньшинств”), Советам было бы крайне важно не начинать действовать до того, как падет административный центр Польши — Варшава. Молотов поэтому просит, чтобы ему как можно более точно сообщили, когда можно рассчитывать на захват Варшавы... Я хотел бы обратить ваше внимание на сегодняшнюю статью в “Правде”, к которой завтра прибавится аналогичная статья в “Известиях”. Эти статьи содержат упомянутую Молотовым политическую мотивировку советской интервенции.

Шуленбург”.

Когда настал момент для начала действий Красной Армии, Сталин пригласил Шуленбурга в Кремль и сделал ему заявление, о котором германский посол тут же телеграфировал в Берлин:

“Очень срочно! Секретно! 17 сентября 1939 года.

Сталин в присутствии Молотова и Ворошилова принял меня в 2 часа ночи и заявил, что Красная Армия пересечет советскую границу в 6 часов утра на всем ее протяжении от Полоцка до Каменец-Подольска. Во избежание инцидента Сталин спешно просит нас проследить за тем, чтобы германские самолеты, начиная с сегодняшнего дня, не залетали восточнее линии Белосток — Брест-Литовск — Лемберг. Советские самолеты начнут сегодня бомбардировать район восточнее Лемберга.

Советская комиссия прибудет в Белосток завтра, самое позднее послезавтра.

Сталин зачитал мне ноту, которая будет вручена уже сегодня ночью польскому послу и копия которой в течение дня будет разослана всем миссиям, а затем опубликована. В ноте дается оправдание советских действий. Зачитанный мне проект содержал три пункта, для нас неприемлемых. В ответ на мои возражения Сталин с предельной готовностью изменил текст так, что теперь нота вполне нас удовлетворяет. Сталин заявил, что вопрос о публикации германо-советского коммюнике не может быть поставлен на рассмотрение в течение ближайших двух-трех дней.

В будущем все военные вопросы, которые возникнут, должны выясняться напрямую с Ворошиловым генерал-лейтенантом Кестрингом.

Шуленбург”.

Необходимо, мне кажется, привести здесь и текст правительственной ноты, которая была разослана всем послам и посланникам государств, имеющих дипломатические отношения с СССР, в которой объяснялись и оправдывались действия Советского Союза в отношении Польши.

“17 сентября 1939 года.

Господин посол,

польско-германская война выявила внутреннюю несостоятельность Польского государства. В течение 10 дней военных операций Польша потеряла все свои промышленные районы и культурные центры. Варшава как столица Польши не существует больше. Польское правительство распалось и не проявляет признаков жизни. Это значит, что Польское государство и его правительство фактически перестали существовать. Тем самым прекратили свое действие договора, заключенные между СССР и Польшей. Предоставленная самой себе и оставленная без руководства Польша превратилась в удобное поле для всяких случайностей и неожиданностей, могущих создать угрозу для СССР. Поэтому, будучи доселе нейтральным, Советское правительство не может более относиться к этим фактам безразлично.

Советское правительство не может также безразлично относиться к тому, чтобы единокровные украинцы и белорусы, проживающие на территории Польши, брошенные на произвол судьбы, остались беззащитными.

Ввиду такой обстановки Советское правительство отдало распоряжение Главному командованию Красной Армии дать приказ войскам перейти границу и взять под свою защиту жизнь и имущество населения Западной Украины и Западной Белоруссии.

Одновременно Советское правительство намерено принять все меры к тому, чтобы вызволить польский народ из злополучной войны, куда он был ввергнут его неразумными руководителями, и дать ему возможность зажить мирной жизнью.

Примите, господин посол, уверение в совершенном к вам почтении.

Народный Комиссар Иностранных дел СССР В. Молотов”.

И опять, в который уже раз, даже в таком официальном, разосланном по всему миру документе, Сталин и Молотов кривили душой и говорили неправду, особенно в той части, где они обещали “вызволить польский народ из злополучной войны” и дать ему “возможность зажить мирной жизнью”.

Документы, которые стали известны в наше время (я уже говорил выше о том, что это документы германского министерства иностранных дел), свидетельствуют совсем о другом. Вот телеграмма германского посла в Москве, отправленная в министерство иностранных дел Германии 25 сентября 1939 года:

“Совершенно секретно! Срочно!

Сталин и Молотов попросили меня прибыть в Кремль сегодня в 20 часов. Сталин заявил следующее. При окончательном урегулировании польского вопроса нужно избежать всего, что в будущем может вызвать трения между Германией и Советским Союзом. С этой точки зрения он считает неправильным оставлять независимым остаток Польского государства. Он предлагает следующее: из территорий к востоку от демаркационной линии все Люблинское воеводство и та часть Варшавского воеводства, которая доходит до Буга, должны быть добавлены к нашей (германской) порции. За это мы отказываемся от претензий на Литву.

Сталин указал на это предложение как на предмет будущих переговоров с имперским министром иностранных дел и добавил, что, если мы согласны, Советский Союз немедленно возьмется за решение проблемы Прибалтийских государств в соответствии с протоколом от 23 августа и ожидает в этом деле полную поддержку со стороны германского правительства. Сталин подчеркнуто указал на Эстонию, Латвию и Литву, но не упомянул Финляндию.

Я ответил Сталину, что доложу своему правительству.

Шуленбург”.

27 сентября Риббентроп снова прилетел в Москву, и 28 сентября им и Молотовым был подписан новый германо-советский “Договор о дружбе и границе между СССР и Германией”. Этот договор официально и юридически закреплял раздел территории Польши между Германией и Советским Союзом, к нему прилагалась соответствующая карта, на которой была указана новая граница, и эту карту подписали Сталин и Риббентроп.

К этому договору прилагались два дополнительных секретных протокола. В одном из них фиксировались те изменения в территориальных разграничениях, о которых еще раньше договорился Сталин — о том, что Люблинское воеводство и часть Варшавского воеводства отходят в сферу влияния Германии, а Советскому Союзу теперь отдается вся литовская территория.

В своем комментарии при создании уже упомянутой комиссии М. С. Горбачев еще сказал:

— Секретного протокола пока нет, и мы его оценить не можем. Я думаю, вообще комиссия такая должна быть, с этим я действительно согласился бы. Она должна выработать политическую и правовую оценку этого договора о ненападении, без упоминания секретного протокола, поскольку все архивы, что мы перерыли у себя, ответа не дали. Хотя, я вам скажу, историки знают и могли бы вам сказать: вот то-то происходило, двигались навстречу две мощные силы, и на каких-то рубежах, так сказать, это соприкосновение совершенно остановилось. Что-то лежало в основе. Но это пока рассуждения. Поэтому тут требуется разбирательство, анализ всех документов, всей той ситуации, как она шла... Это не простой вопрос, но раз он есть, уходить, уклоняться, я думаю, не нужно... давайте браться и изучать...

М. С. Горбачев предлагает не уклоняться. Раз для изучения вопроса нужны документы, я приведу опубликованный в США текст второго секретного протокола, и давайте попытаемся самостоятельно оценить ситуацию.

Секретный дополнительный протокол

Нижеподписавшиеся Уполномоченные при заключении советско-германского договора о границе и дружбе констатировали свое согласие в следующем:

Обе стороны не допустят на своих территориях никакой польской агитации, которая действует на территорию другой страны. Они ликвидируют зародыши подобной агитации на своих территориях и будут информировать друг друга о целесообразных для этого мероприятиях.

По уполномочию Правительства СССР 5. Молотов.

За правительство Германии И. Риббентроп.

Москва, 28 сентября 1939 года.

Вот так, черным по белому, зафиксирован сговор с фашистским режимом о единых действиях, препятствующих агитации и пропаганде за возрождение Польши, сговор, свидетельствующий о полной утрате тогдашними советскими руководителями интернационалистских принципов. (Только не надо забывать, ради чего Сталин шел на такой сговор.)

Для того чтобы завершить эту тему с наиболее возможной на сегодняшний день ясностью, приведу выдержку из исследования комиссии I Съезда народных депутатов СССР и то, что я разыскал сам как дополнение к этим исследованиям.

Почему я говорю “на сегодняшний день”? Потому что документы, касающиеся международных отношений тех дней, известны лишь германские и советские. Что касается документов, имеющихся у английской и американской сторон, то Англия объявила их закрытыми до 2017 года, а США вообще не указывает срока ограничения.

Германская и советская стороны, согласно договоренности (несмотря на то, что воевали не на жизнь, а на смерть), свято хранили тайну секретных соглашений.

Впервые о существовании протокола публично было упомянуто на Нюрнбергском процессе, когда военные преступники, сидевшие на скамье подсудимых, пытались перевернуть обвинение и, опираясь на секретные договоры, доказать, что советские руководители, подписавшие эти соглашения, являются равноценными соучастниками агрессии.

При допросе в суде статс-секретаря германского МИД Вайцзеккера защитник Гесса стал задавать ему вопросы о секретном протоколе. Вайцзеккер подтвердил существование такого документа и подробно пересказал его содержание.

Председатель суда спросил:

— Свидетель, вы видели подлинник этого секретного соглашения?

Вайцзеккер ответил:

— Да, я видел фотокопию этого соглашения, может быть, я видел даже подлинник, но во всяком случае фотокопию я держал в руках. Один экземпляр фотокопии был заперт у меня в сейфе.

Во время объявленного перерыва главный обвинитель от СССР Руденко заявил протест по поводу этих дебатов о секретном договоре, так как до начала процесса главные обвинители стран-победительниц договорились не касаться таких вопросов, которые могут быть использованы обвиняемыми для поворота дела в свою пользу. В числе прочих от советской стороны были определены не подлежащими обсуждению “советско-германский пакт о ненападении 1939 года и вопросы, имеющие к нему отношение”.

Комитет обвинителей поддержал Руденко. В результате трибунал отклонил претензии защитника Зайдля и постановил исключить из его речи обвинения в адрес СССР и не включать их в протокол. Однако в своем последнем слове обвиняемый Риббентроп все же коснулся этой темы:

“Когда я приехал в Москву в 1939 году к маршалу Сталину, он обсуждал со мной не возможность мирного урегулирования германо-польского конфликта... а дал понять, что если он не получит половины Польши и Прибалтийские страны, еще без Литвы с портом Либава, то я могу сразу же вылетать назад”.

Так существование протокола получило огласку. Краткая история немецких оригиналов такова. Пока боевые действия на фронтах развивались для Германии успешно, договор и секретный протокол хранились в сейфе МИД Германии. Но когда стало ясно, что война может быть проиграна и огромные архивы едва ли удастся куда-то увезти и спрятать, Риббентроп приказал сделать микрокопии на фотопленку с наиболее важных документов.

Весной 1945 года поступило указание уничтожить архивы. Выполняя это указание, советник Карл фон Лет уничтожил документы, но спрятал микрофильмы (20 катушек, где заснято 9725 страниц документов) в железную коробку, обмотал ее промасленной тканью и зарыл в землю в парке замка Шенберг (Тюрингия), куда в то время был вывезен архив. 12 мая 1945 года фон Ляш рассказал о документах подполковнику английской армии Роберту Томсону. А тот сообщил об этом союзникам-американцам. 14 мая коробку вырыли, 19 мая доставили в Лондон, где американцы сняли дубликаты со всех микрофильмов. С этих микрофильмов и сделаны фотокопии, на издание которых ссылался я и которые сегодня известны всему свету.

Однако если прояснился вопрос об оригиналах немецкой стороны, то куда делись подлинники, принадлежащие нашей, советской стороне?

Как стало известно недавно, секретный протокол нашей стороны хранился в личном сейфе Молотова. О протоколе, подписанном от имени государства, не знал никто, кроме присутствовавших при его подписании. Не было об этом известно ни Политбюро ЦК партии, ни Верховному Совету СССР.

В печати содержание протокола впервые было опубликовано 23 мая 1946 года (газета “Сан-Луи постдиспетч”), а позднее во многих сборниках документов.

В советской печати о протоколе не только не упоминалось, но даже отрицалась возможность его существования, если появлялось какое-нибудь сообщение за рубежом. В 1989 году I Съезд народных депутатов СССР (на котором я присутствовал) поручил созданной под председательством А. Н. Яковлева комиссии дать “политическую и правовую оценку советско-германского Договора о ненападении от 23 августа 1939 года”. Комиссия ознакомилась с архивами МИД, Министерства обороны, КГБ, Главного архивного управления, Общего отдела ЦК КПСС и Института марксизма-ленинизма. Запрашивала немецкие документы через посольство ФРГ. Нигде оригиналы секретного протокола не найдены.

Дальше я привожу обоснование комиссии, почему она все же считает возможным признать существование протокола, несмотря на отсутствие подлинников:

“Действительно, оригиналы протоколов не найдены ни в советских, ни в зарубежных архивах. Тем не менее комиссия считает возможным признать, что секретный дополнительный протокол от 23 августа 1939 года существовал.

Первое. В Министерстве иностранных дел СССР существует служебная записка, фиксирующая передачу в апреле 1946 года подлинника секретных протоколов одним из помощников Молотова другому: Смирновым — Подцеробу. Таким образом, оригиналы у нас были, а затем они исчезли. Куда они исчезли, ни комиссия, никто об этом не знает.

Следующий факт. Найдены заверенные машинописные копии протоколов на русском языке. Как показала экспертиза, эти копии относятся к молотовским временам в работе МИД СССР.

Третье. Криминалисты провели экспертизу подписи Молотова в оригинале договора о ненападении, подлинник которого, как вы сами понимаете, у нас есть, и в фотокопии секретного протокола. Эксперты пришли к выводу об идентичности этих подписей.

Четвертое. Оказалось, что протоколы, с которых сняты западногерманские фотокопии, были напечатаны на той же машинке, что и хранящийся в архивах МИД СССР подлинник договора. Как вы понимаете, таких совпадений не бывает.

И наконец, пятое. Существует разграничительная карта. Она напечатана, завизирована Сталиным. Карта разграничивает территории точно по протоколу. Причем на ней две подписи Сталина. В одном случае — общая вместе с Риббентропом, а во втором случае Сталин красным карандашом делает поправку в нашу пользу и еще раз расписывается на этой поправке.

Таким образом, дорогие товарищи, эти соображения не вызывают малейших сомнений в том, что протокол такой существовал”.

Таково заключение комиссии.

Ставит точки над “и”, в отношении этих протоколов, статья, опубликованная в газете “Советская Россия” 11 марта 1993 года, в которой бывший руководитель аппарата экс-президента СССР Валерий Болдин окончательно снимает покровы с тайны о протоколах, отвечая на вопрос: “Ходила версия, причем на официальном уровне, что существуют только копии секретных протоколов. Вы помните, Горбачев говорил, что даже запрашивали германскую сторону, но подлинника не обнаружили и там?..” — следующим образом:

“То, что он большой мистификатор, секрета не представляет. Во всяком случае, в 1987 году секретные протоколы и карта были положены ему на стол. Он расстелил карту и долго изучал ее. Это была крупномасштабная карта с обозначением населенных пунктов, рек и прочего на немецком языке. Он изучал линию границы, которая была согласована. Насколько помню, там стояли две подписи: Сталина и Риббентропа. Потом Горбачев посмотрел и сам протокол — небольшой документ, по-моему, всего два листочка, и обратил внимание на то, что подпись Молотова была сделана латинскими буквами. Та главная загадка, которая всех сбивала с толку и была необъяснима. Горбачев изучал документы долго, потом сказал: “Убери, и подальше!”

Шло время, и вдруг эти протоколы стали вызывать повышенный интерес. Их запрашивали и Фалин, и Яковлев. Я доложил об этом Горбачеву. Он сказал: “Никому ничего давать не надо. Кому нужно - скажу сам”.

А на первом Съезде народных депутатов СССР он заявляет, что “все попытки найти этот подлинник секретного договора не увенчались успехом”. Зачем, почему?.. Вскоре после этого он пригласил меня к себе и спросил как бы между прочим, уничтожил ли я эти документы. Я ответил, что сделать этого не могу, на это нужно специальное разрешение. Он:

“Ты понимаешь, что представляет сейчас этот документ?” Ну, после того, как он на весь мир заявил, что документов этих не видел, я представлял, насколько для него это неуютная тема, он хотел бы поскорее уйти от нее и забыть, но сделать это было не так-то просто”.

Вот так работают высокие комиссии. Верховный Совет СССР пытается прояснить этот вопрос, а глава государства Горбачев (еще раз показывая этим свою безответственность!) прячет, скрывает от своего народа и всего мира подлинные документы!

* * *

А теперь я расскажу о дополнительных сведениях, на мой взгляд, тоже убедительно подтверждающих существование протокола. Я удивляюсь, как не пришло в голову никому из членов комиссии воспользоваться таким достоверным источником.

Просматривая свои материалы о тех далеких днях, перечитывая текст договора, вглядываясь в подписи под ним, рассматривая фотографии Нюрнбергского процесса, я размышлял о том, что участники тех событий — Сталин, Гитлер, Молотов, Риббентроп, Геринг, Гесс и другие — сошли с исторической сцены, никто уже не может рассказать, что и как тогда произошло. И вдруг я вспомнил. Жив еще один человек, который нередко бывал рядом со всеми этими деятелями, не только слышал их разговоры, но и помогал объясниться, — это переводчик Павлов Владимир Николаевич.

Бросив все дела, я немедленно стал добывать телефон и адрес Павлова. Именно добывать — в Москве найти нужного человека не так просто.

И вот я у Павлова. Меня встретила его жена — общительная и, сразу видно, властная дама. Она тут же предупреждает, что Владимир Николаевич не дает интервью, не пишет мемуаров, а со мной будет беседовать из уважения, которое испытывает ко мне как к писателю. Маленький магнитофон, который я хотел использовать как записную книжку, она взяла и вынесла в прихожую:

— Будем говорить без этого... В гостиную вошел Владимир Николаевич, не похожий на того, каким я видел его на многих фотографиях: там он небольшого роста, худенький и, я бы сказал, не выделяющийся, всегда сбоку или позади тех, кому помогает вести разговор. Теперь он пополнел, блондин от природы — стал совсем светлый, даже не седой, а какой-то выцветший. Ему за восемьдесят, не очень здоров, но память свежая. Видимо, по профессиональной привычке не берет на себя инициативу разговора, а лишь отвечает на вопросы. Ему бойко помогает супруга.

Для знакомства я попросил Владимира Николаевича коротко рассказать о себе. Вот фрагмент нашей беседы:

“Я никогда не собирался быть переводчиком, окончил энергетический институт, занялся научной работой, хотел увеличить прочность лопастей турбин. А языками увлекался для себя. Как сегодня говорят, это было хобби. Нравилось и легко давалось. Видно, от природы мне это было отпущено, свободно владел немецким, английским, а позднее французским и испанским. И вот в 1939 году меня вызывают в ЦК ВКП(б). Представляете? Я всего кандидат в члены партии. В ЦК со мной беседовали два человека на немецком языке в присутствии какого-то работника ЦК. Как выяснилось, они должны были выяснить, как я знаю язык. И, выяснив, сказали: “Он знает немецкий лучше нас”. Тут же мне было ведено, чтобы я ехал в Наркоминдел к товарищу Молотову. Его только что назначили наркомом вместо Литвинова, и он обновлял аппарат.

Все это было как во сне, я не хотел быть дипломатом, мне было 24 года, все мои мысли были в науке. Я об этом честно сказал Молотову на первой же беседе. Но он коротко и четко отрезал: “Вы коммунист и обязаны работать там, где нужнее”.

Так я стал помощником наркома иностранных дел СССР. Я переводил на всех встречах Сталина и Молотова с Риббентропом. Был с Молотовым на его встречах с Гитлером. Был заведующим Центральным европейским отделом Наркомата. Работал как переводчик на всех конференциях в годы войны — Тегеранской, Ялтинской, Потсдамской. С 1974 года на пенсии в ранге Чрезвычайного и Полномочного посла.

— Расскажите подробнее о подписании договора о ненападении с Германией.

— Да, я тогда переводил разговор Сталина, Риббентропа и Молотова.

В наши дни много пишут и говорят о секретном дополнении к договору — протоколе. Даже в докладе Яковлева Съезду народных депутатов, после изложения всех косвенных доказательств о существовании протокола, все же сказано — подлинников нет. Если вы были при подписании договора и этого секретного приложения, то на сегодня вы единственный живой свидетель происходившего в тот день — 23 августа 1939 года. Скажите четко и прямо: был ли секретный протокол?

— Да, был. И еще добавлю такую подробность, в которую сегодня вообще трудно поверить. Инициатива создания и подписания секретного протокола исходила не с немецкой, а с нашей стороны.

— Это действительно очень неожиданно слышать.

— Ничего удивительного. Секретный протокол сегодня осуждают, а по тем временам, в той международной обстановке, его расценивали как мудрый поступок Сталина. Гитлеру нужен был спокойный тыл. Он очень спешил с подписанием договора. Оставалось несколько дней до нападения на Польшу, а позднее на Францию. Не допустить открытия фронта на востоке, обеспечить тыл было заветной мечтой Гитлера. Риббентроп привез только текст основного договора, Сталин, Молотов обсудили его, внесли поправки. Сталин вдруг заявил: “К этому договору необходимы дополнительные соглашения, о которых мы ничего нигде публиковать не будем”. Сталин, понимая, что ради спокойного тыла Гитлер пойдет на любые уступки, тут же изложил эти дополнительные условия: Прибалтийские республики и Финляндия станут сферой влияния Советского Союза. Кроме того, Сталин заявил о нашей заинтересованности в возвращении Бессарабии и объединении украинских и белорусских западных областей с основными территориями этих республик.

Риббентроп растерялся от таких неожиданных проблем, сказал, что не может их решить сам и должен получить разрешение фюрера. Сталин сказал: не будем откладывать, вот телефон — звоните. Получив такое разрешение, Риббентроп из кабинета Сталина связался с Гитлером и изложил ему пожелания Сталина. Фюрер уполномочил Риббентропа подписать дополнительный протокол. Он и не мог не согласиться. У него войска были сосредоточены — через неделю начнется война, любые обещания он готов дать, понимая, что все они будут нарушены и не выполнены, когда в этом появится необходимость. (Кстати, этот разговор подтверждает в своих показаниях на Нюрнбергском процессе бывший начальник юридического отдела МИД Германии Фридрих Гаус: “Рейхсминистр по этим пунктам (имеется ввиду протокол) имел разговор по телефону с Гитлером... Гитлер уполномочил Риббентропа одобрить советскую точку зрения”. — В. К.)

После разговора с Гитлером здесь же, в кабинете Сталина, был составлен секретный дополнительный протокол. Его отредактировали, отпечатали и подписали. Все это я видел своими глазами, слышал и переводил разговор участников переговоров. Сталин несколько раз подчеркнул, что это сугубо секретное соглашение никем и нигде не должно быть разглашено”.

Подтверждение рассказа Павлова я нашел в показаниях самого Риббентропа на Нюрнбергском процессе.

Цитата из последнего слова Риббентропа на Нюрнбергском процессе, которую я уже привел в этой главе, на мой взгляд, убедительно доказывает достоверность рассказа Павлова.

Не буду приводить другие подробности моей беседы с Павловым, она была очень интересной, мой рассказ о договорах и так затянулся. Я на это решился только потому, что все это имеет отношение к деятельности Сталина и в какой-то степени объясняет, кто кого “переиграл”: фюрер обманул Сталина, усыпив его бдительность и обеспечив себе благоприятные условия для захвата Польши, разгрома Франции, но Сталин показал себя в этом случае еще более дальновидным, чем Гитлер, стратегом.

В узком кругу среди членов Политбюро Сталин ходил сияющий и торжественный, он считал, что достиг огромного успеха (и был прав!). Германия стала дружественным государством, а Англия и Франция втянулись в войну с ней. Таким образом, война от наших границ была Сталиным отодвинута далее на запад, империалистические страны теперь решали свои проблемы с оружием в руках, а Советский Союз благополучно остался в стороне! И готовился к отражению агрессии (о которой знал!) со стороны Германии.

Даже недоброжелатель Хрущев в своем докладе на XX съезде так вспоминал о тех днях: “Сталин воспринимал этот договор как большую удачу. Он ходил буквально гоголем. Ходил, задравши нос, и буквально говорил: “Надул Гитлера, надул Гитлера!”

Много пишут и доказывают о недальновидности Сталина — якобы он проиграл Гитлеру как дипломат и политик еще до начала военных действий. Но это все слова. Желание опорочить Сталина подталкивает оппонентов на ложь, передергивание, извращение фактов.

В предвоенном поединке Сталина и Гитлера, как минимум, можно засчитать “ничью”. Гитлер добился своего — избавился от угрозы второго фронта при решении своих проблем (и особенно с Францией) в Европе. Сталин всеми силами хотел оттянуть начало войны “хотя бы на два года”, чтобы подготовить страну и армию к отражению агрессии. И Сталин этого добился.

Так что “ничья” очевидна. Но это не все! Плюс к тому, что перечислено выше, Сталин осуществил колоссальное по своей масштабности стратегическое решение: он отодвинул на сотни километров западную границу страны, освободив Западную Белоруссию, Западную Украину и Бессарабию. Сталин лишил гитлеровцев очень выгодного плацдарма, присоединив прибалтийские республики к Советскому Союзу. Можно писать (и кричать!) что угодно по этому поводу — “оккупация”, “захват” (хотя кинохроника свидетельствует, что советские войска в Латвии, Литве и Эстонии встречали радостно, с цветами), но что бы сегодня ни говорили, Сталин лишил немцев такого стратегического плацдарма, с которого они могли бы в первый месяц исходной стратегической группировкой войск “пропороть” территорию нашей страны и дойти до Волги. От Риги до Ленинграда и до Москвы, как говорится, рукой подать. В Прибалтике хорошие дороги, аэродромы, можно по морю подвозить войска и снабжение. Если бы ударная группировка по плану “Барбаросса” была развернута на прибалтийском плацдарме, свежие армии вермахта взяли бы столицу сходу, потому что для ее защиты у нас не было войск (главные силы находились на юге у западной границы), никаких оборонительных сооружений под Москвой не имелось. Через неделю гитлеровцы были бы у стен нашей столицы, а мощные танковые клешни рвались бы к Сталинграду. И Волгу они форсировали бы сходу, так как в глубине страны не было сил, способных остановить их. Войска с Дальнего Востока, если бы их попытались подтянуть к волжскому рубежу, за короткий срок по единственной железной дороге сосредоточить не успели бы. И неизвестно, чем бы завершился этот первый удар, может быть, пришлось бы нам проводить Челябинскую, Свердловскую и Новосибирскую оборонительные операции.

Но благодаря стратегической дальновидности Сталина (если, как говорится, он все решил единолично) немцы, лишившись прибалтийского плацдарма, вынуждены были пробиваться к Москве дальними путями через Львов, Минск, Смоленск, а также Кишинев, Киев, Орел и потерять на этих пространствах почти половину армии и ее вооружения. Благодаря стратегической прозорливости Сталина, гитлеровцы не осуществили свою “молниеносную” войну в 1941-м. И можно сказать, это, в какой-то степени, предрешило исход войны.

Да, были и негативные стороны в действиях Сталина — отступил от принципа интернационализма, пошел на переговоры (пусть даже на сговор) с потенциальным врагом, — но ради чего? Ради спасения страны и народов, ее населяющих. Дипломатия и политика, давно известно, грязное дело. Почему Сталин должен быть чистоплюем, общаясь с гангстерами от политики?

О его дальновидности, находчивости, твердости свидетельствует то, что Сталин быстро сообразил, как извлечь выгоду из желания Гитлера обеспечить свой тыл. В какие-то минуты Сталин предложил (и оно было тут-же написано) секретное соглашение (потому оно и напечатано на машинке Министерства иностранных дел, которое возглавлял Молотов). Сталин, не теряя времени, из своего кабинета заставил Риббентропа позвонить Гитлеру и добиться его согласия на подписание дополнительных условий, которые, как видим, лишили самого Гитлера выгоднейших исходных позиций для нападения.

Нет, сколько бы ни придумывали оппоненты провинностей Сталину перед войной, факты говорят о другом: Сталин мертвой хваткой вцепился сначала в Риббентропа, а потом в Гитлера — и своего добился!

Стратегическая дальновидность необязательно проявляется в вооруженной борьбе, иногда благополучие Отечества достигается умелым временным отказом от применения силы, ради будущих побед. Наглядным примером тому (и оправданием действий Сталина) может служить поведение прославленного полководца Александра Невского. Россия в результате монгольского нашествия была ослаблена и раздроблена. Не было сил у славного князя Невского дать отпор монголам.

Карамзин пишет в своей “Истории Государства Российского”, что Батый слышал о знаменитых его (Невского) достоинствах и велел сказать ему: “Князь Новгородский! Известно ли тебе, что Бог покорил мне множество народов! Ты ли один будешь независимым? Но, если хочешь властвовать спокойно, то явись немедля в шатре моем, да познаешь силу и величие монголов”. Александр любил Отечество больше своей княжеской власти, не хотел гордым отказом подвергнуть оное новым бедствиям и, презирая личную опасность не менее тщеславия, вслед за братом Андреем поехал в стан монгольский, где сгинул уже его отец, так же вызванный к хану.

Много бед претерпел Невский в стане врагов, его вынудил Батый проделать труднейшее путешествие к Великому хану. Не один год длилась эта унизительная покорность. Но своей стратегической мудростью Невский спас Россию, позволил ей отдышаться, собраться с силами, встать с колен и в конечном счете изгнать монголов.

Не похожа ли ситуация — когда у Сталина не было готовой армии, а супостат предлагает мирное сотрудничество? Не мудро ли принять это предложение и оттянуть войну на несколько лет, чтобы потом одержать победу?

Явно не случайно Иосиф Виссарионович, вдохновляя на подвиги армию, напоминал своей речью образ великого Александра Невского.

В общем, видящий да увидит, слышащий да услышит, ну а тому, кто слеп к правде, любые исторические аналогии пустой звук.

Мирные дни

В период борьбы с оппозицией Сталин, желая повысить свой уровень в теории, пригласил для занятий профессионального философа Стэна, бывшего в тот период зам. директора Института Маркса и Энгельса. Стэн включил в программу труды Гегеля, Канта, Фейербаха, Фихте, Шеллинга, Каутского, Плеханова... На уроках, которые происходили дважды в неделю, преподаватель “терпеливо пытался разъяснить высокопоставленному ученику гегелевские концепции о субстанции, отчуждении, тождестве бытия и мышления — понимания реального мира как проявления идеи. Абстрактность раздражала Сталина, но он пересиливал себя и продолжал слушать монотонный голос Стэна, изредка перебивая недовольными репликами: “Какое все это имеет значение для классовой борьбы?”, “Кто использует всю эту чепуху на практике?” В конечном итоге Сталин так и “не одолел сути диалектического отрицания, единства противоположностей... так и не усвоил тезис о единстве диалектики, логики и теории познания”, — утверждал Волкогонов.

Тогда возникает вопрос: как мог Сталин, не понимая диалектики, действовать столь эффективно, успешно реализуя свои замыслы? За счет чего он переиграл политических соперников? И в первую очередь — Троцкого, интеллект которого был “более изощренным, более ярким и богатым”, которому в числе других качеств были свойственны “живость мысли, широкая эрудиция, солидная европейская культура” (Д. А. Волкогонов).

А может быть, гегелевская диалектика вообще несовместима с реальной жизнью, ее незнание или “непонимание” позволяет вести дела более успешно? Быть может, диалектика Макиавелли умнее и жизненнее, чем гегелевские абстракции? Может быть, Сталин в своей практической деятельности выступал в роли стихийного диалектика, каждый раз заново открывая законы диалектики в конкретной ситуации и действуя в соответствии с ними? А тогда зачем ему “диалектика” по Стэну? И к чему вообще разговоры о “непонимании” им диалектики? Не для того ли только, чтобы сказать в его адрес что-то нелестное?

Сталин действовал по призыву Маркса к философам: перейти от объяснения мира к его преобразованию.

Теперь посмотрим на занятия Сталина философией с позиции здравого смысла. С одной стороны — глава государства, предельно загруженный конкретными делами, ведущий напряженную политическую борьбу, полный забот в поисках верных направлений дальнейшего развития страны. С другой стороны — вальяжный философ, ведущий неторопливый, размеренный образ жизни, отнюдь не перегруженной делами, и при этом свысока смотрящий на своего неискушенного в “чистой” философии ученика, безуспешно надеющегося получить от занятий конкретную пользу.

Ясно, что вопросы Сталина: “А для чего это нужно?”, “Что это дает?” — вопросы умного и делового человека. А вот ответы Стэна, что “это нужно вообще” или “это нужно знать каждому образованному человеку” в данной ситуации выглядят наивно. Погруженный в свою специальность, он не учитывает ни мотивов ученика, ни уровня его личности, ни ситуации в стране. Иными словами, Стэн не проявляет элементарного здравого смысла.

Напомним, что здравый смысл — это постоянное отражение в психике естественных, реальных связей и отношений, в которых реализуется сам процесс жизни.

Большинство психологов — сознательно или бессознательно — принимали за единственный образец умственной работы — работу ученого, философа, вообще теоретика. Между тем в жизни мыслят не только теоретики. В работе любого организатора, администратора, производственника и т. д. ежечасно встают вопросы, требующие напряженной мыслительной деятельности... Работа практического ума непосредственно вплетена в практическую деятельность и подвергается ее непрерывному испытанию, тогда как работа теоретического ума подвергается такой проверке лишь в конечных результатах. Отсюда та своеобразная ответственность, которая присуща практическому мышлению... Жесткие условия времени — одна из самых характерных особенностей работы практического ума. Сказанного уже достаточно, чтобы поставить под сомнение очень распространенное убеждение в том, что наиболее высокие требования к уму предъявляют теоретические деятели науки, философии, искусства. Гегель видел в занятии философией высшую ступень деятельности разума. Психологи начала XX века наиболее высоким проявлением умственной деятельности считали, как правило, работу ученого. Во всех этих случаях теоретический ум рассматривался как высшая возможная форма проявления интеллекта. Практический же ум, даже на самых высоких его ступенях — ум политика, государственного деятеля, полководца, — расценивался с этой точки зрения как более элементарная, легкая, как бы менее квалифицированная форма интеллектуальной деятельности.

Это убеждение глубоко ошибочно... “С точки зрения многообразия, а иногда и внутренней противоречивости интеллектуальных задач, а также жесткости условий, в которых протекает умственная работа, первые места должны занять высшие формы практической деятельности. Умственная работа ученого, строго говоря, проще, яснее, спокойнее (это не значит обязательно легче), чем умственная работа политического деятеля или полководца” (Б. М. Тетюв). Как говорится, золотые слова!

Сталин обладал феноменальной памятью, она сочеталась с выдающейся нацеленностью, настроенностью восприятия происходящего или получаемой информации. Что это значит? Полезно это или вредно сейчас и на перспективу? Нужное запоминалось навсегда. Бесполезное отсеивалось и не засоряло память.

Память, внимание, восприятие реальной действительности — проявление всего этого в комплексе называется умом. У каждого человека ум проявляется индивидуально. Каким же умом обладал Сталин? Как и в чем он проявлялся?

Ум Сталина видится, в первую очередь, в стремлении к простоте, ясности и умении ее достичь.

Способность свести сложное по форме к простому, к самой сути, необходимо отличать от упрощенчества, при котором общая картина действительности искажается. Если одно и то же содержание два человека выражают с различной степенью простоты, то из них умнее тот, кто излагает проще.

Сталин ориентировался в своей политической деятельности на простых людей: рабочих, служащих, колхозников, партийных активистов. Звать всех людей к постижению “всей сложности и взаимозависимости мира” — не что иное, как высоколобое актерство. Неужели же из выступлений вождя они должны уяснить для себя только то, что “мир сложен и многообразен”? Ну и в какую сторону идти? И каковы “очередные задачи”?!

В подтверждение моих суждений приведу цитату, с содержанием которой нельзя не согласиться. “Троцкий так красиво говорил, так находчиво полемизировал, остроумно шутил. А Сталин отвечал простыми фразами, сам себе непрерывно задавал вопросы и сам на них отвечал... в конечном итоге Троцкий убеждал всех в своем уме, и только. А Сталин обращался к людям и убеждал их в правильности своих идей. Поэтому и говорил просто. Поэтому и вопросы сам задавал... Троцкий, как ему казалось, стремился говорить умно, а Сталин — понятно. В результате от речей Троцкого у большинства оставалось впечатление собственной глупости, цели его оставались непонятны... им для их собственной работы было необходимо знать, чего хочет шеф, понимать и видеть, что это действительно полезно для страны, а не является какой-то очередной авантюрой типа “мировой революции”. По этой причине практики во главе со Сталиным не могли не побеждать идейно теоретиков” (Ю. И. Мухин).

Но, как говорится, слава Богу, после разгрома троцкистов и заговорщиков прекратились трибунные дискуссии, которые поглощали так много сил, здоровья и времени. Сталин наконец получил возможность более полно, полезно и целенаправленно применять свой ум и способности в практическом строительстве социализма.

После титанических усилий в осуществлении индустриализации и коллективизации на первый план встали вопросы обороны страны и сплочения народов к преодолению трудностей в надвигающейся войне. Проблемы ждали стратегического мышления и решения Сталина.

* * *

Решая вопросы, связанные с обороной страны, Сталин вникал в подробности, обыкновенно интересующие только специалистов.

В июне 1935 года на одном из подмосковных полигонов выстроили новые орудия. В назначенное время прибыли Сталин, Молотов, Орджоникидзе. Они останавливались у каждого орудия, слушали доклады конструкторов, задавали вопросы.

Доложил о своей Ф-22 и Грабин (по цвету окраски эта 76-миллиметровая пушка была желтенькой). Перешли к полууниверсальной пушке К-25 Маханова. Послушав объяснение, Сталин вдруг повернул назад, к Ф-22. Далее — вспоминает Грабин:

“Сталин подошел к дощечке, на которой были выписаны данные о нашей желтенькой, остановился и принялся знакомиться с ними. Я подошел к нему. Сталин продолжал знакомиться с данными, написанными на дощечке, а затем обратился ко мне и стал задавать вопросы. Его интересовала дальность стрельбы, действие всех типов снарядов по цели, бронепробиваемость, подвижность, вес пушки, численность орудийного расчета, справится ли расчет с пушкой на огневой позиции и многое другое. Я отвечал коротко и, как мне казалось, ясно. Долго длилась наша беседа, под конец Сталин сказал:

— Красивая пушка, в нее можно влюбиться. Хорошо, что она и мощная, и легкая”...

Смотр продолжался долго, затем была стрельба. Пушка Грабима не подвела конструктора. А вот с универсальной пушкой Маханова расчету пришлось повозиться. Когда закончилась стрельба, Сталин вышел из блиндажа и на ходу стал как бы думать вслух:

— Орудия хорошие, но их надо иметь больше, иметь много уже сегодня, а некоторые вопросы у нас еще не решены. Надо быстрее решать и не ошибиться бы при этом. Хорошо, что появились у нас свои кадры, правда, еще молодые, но они уже есть. Их надо растить. И появились заводы, способные изготовить любую пушку, но надо, чтобы они умели не одну только пушку изготовить, а много... Грабин и Маханов шли рядом с ним. Потом он остановился. И сказал конструкторам:

— Познакомьтесь.

Они ответили, что давно друг с другом знакомы.

— Это я знаю, — сказал Сталин, — а вы при мне познакомьтесь.

“Маханов взглянул на меня с приятной улыбкой, — продолжает вспоминать Грабин, — и мы пожали друг другу руки.

— Ну, вот и хорошо, что вы при мне познакомились, — сказал Сталин.

Я не мог ничего понять.

Сталин обнял нас обоих, и мы пошли по направлению к нашим пушкам. Через несколько шагов Сталин остановился.

Обращаясь к Маханову, он сказал:

— Товарищ Маханов, покритикуйте пушку Грабина. Вот этого ни один из нас не ожидал. Подумав, Маханов сказал:

— О пушках Грабина ничего плохого не могу сказать. Не ожидал я такого ответа, даже удивился. Тогда Сталин обратился ко мне:

— Товарищ Грабин, покритикуйте пушку Маханова. Собравшись с мыслями, я сказал, что универсальная пушка имеет три органических недостатка. Перечислил их и заключил:

— Каждый из этих недостатков приводит к тому, что пушка без коренных переделок является непригодной для службы в армии.

Сказав это, я умолк. Молчали и Сталин с Махановым. Я не знал, как они отнесутся к моим словам, и испытывал некоторую душевную напряженность, но не жалел, что так сказал. “Если бы меня не спросили, я не сказал бы ничего, — рассуждал я мысленно, — ну а раз спросили...”

Помолчав немного, Сталин сказал:

— А теперь покритикуйте свои пушки. Такого я уже совершенно не ожидал...”

Грабин охарактеризовал недостатки своих пушек. Это понравилось Сталину, и он тут же велел отправить Ф-22 на испытания в Ленинград, к тем самым сторонникам универсальной пушки!

На следующий день, 15 июня, в Кремле состоялось совещание; вел его Молотов. Собралось очень много и военных, и штатских. Один за другим выступавшие рекомендовали принять на вооружение универсальную пушку; за пушку Грабина высказались только несколько человек. Заседание затянулось, выступали по несколько раз. Сталин ходил, задавал вопросы, составляя свое мнение. Наконец все выговорились. Молотов спросил, не желает ли кто еще высказаться.

Продолжает рассказывать Грабин:

“В зале было тихо. Сталин подошел к столу Молотова.

— Я хочу сказать несколько слов.

Многие поднялись и подошли поближе. Я последовал их примеру, хотя сидел достаточно близко. Меня интересовало: что же он скажет по столь специфическому вопросу, который дебатируется уже несколько лет?

Манера Сталина говорить тихо, не спеша описана неоднократно. Казалось, каждое слово он мысленно взвешивает, а потом только произносит. Он сказал, что надо прекратить заниматься универсализмом. И добавил:

— Это вредно.

Думаю, читатель поймет, какую бурю радости это вызвало в моей груди.

Затем он добавил, что универсальная пушка не может все вопросы решать одинаково хорошо. Нужна дивизионная пушка специального назначения.

— Отныне вы, товарищ Грабин, занимаетесь дивизионными пушками, а вы, товарищ Маханов, — зенитными. Пушку Грабина надо срочно испытать.

Речь была предельно ясной и короткой... Линия, принятая Советским правительством в развитии артиллерии, была совершенно правильной. К концу 30-х годов советская артиллерия стала мощной, имела в своем составе современные образцы всех типов”.

Накануне войны особое значение придавалось производству артиллерийского вооружения. Сталин говорил на одном из совещаний в 1938 году:

— Артиллерия, несмотря на появление новых, исключительно важных видов боевой техники — авиации, танков, — остается мощным и решающим фактором в войне... На нее должно быть обращено особое внимание...

В предвоенные годы были разработаны и изготовлены опытные образцы реактивных минометных установок, знаменитых впоследствии “катюш”. В июне 1941 года Сталин и члены правительства осмотрели образцы вооружения и по достоинству оценили его.

Артиллерийское вооружение РККА было лучшим в мире. Советская полковая 76-миллиметровая пушка оказалась гораздо лучше 75-миллиметрового орудия немцев; 150-миллиметровое тяжелое орудие немцев уступало соответствующим советским системам. Наша дивизионная и корпусная артиллерия, наши горные орудия были совершеннее немецких систем.

* * *

Сталин заботился о развитии всех родов войск, но особенно он любил авиацию. Летчиков называли “сталинские соколы”, и они гордились этим.

На смотре авиационной техники в 1932 году на Московском центральном аэродроме все восхищались летными качествами истребителей И-5, развивавших скорость 280 километров в час. Сталин же после осмотра сказал:

— Это ничего. Но нам нужны не эти самолеты. Надо, чтобы самолет давал четыреста километров в час...

И в 1933—1934 годах под руководством Н. Н. Поликарпова был создан истребитель-моноплан И-16 с убирающимися шасси и скоростью 460 километров в час!..

При решении тех или иных вопросов, связанных с авиацией (как и вообще всех дел, связанных с техникой), Сталин неизменно собирал специалистов на совет.

5 августа 1933 года Ильюшина пригласили на дачу Сталина. Тут же были нарком Ворошилов, начальник Главного управления авиапромышленности П. И. Баранов, начальник ВВС РККА Я. И. Алкснис, авиаконструктор А. Н. Туполев.

В шесть часов сели обедать. Но это был деловой обед; Сталин начал задавать такие вопросы, что Ильюшину оставалось только изумляться: откуда Генеральный секретарь так знает авиацию? Зашла речь о мощных двигателях с воздушным охлаждением.

— Нам надо хорошие двигатели иметь, с воздушным охлаждением, — сказал Сталин. — Видно, что у нас с ними что-то не получается...

Баранов предложил купить лицензию у иностранных фирм. Сталин опросил всех присутствующих, и когда выяснилось, что мнение единогласно, тут же определил состав комиссии, которой предстоит закупать лицензию, и заключил:

— Комиссии без лицензии не возвращать... Во время авиационного парада налетном поле Центрального аэродрома 2 мая 1935 года Сталин задержался у истребителя И-16. Чкалов ответил на вопросы о самолете. Сталин уже знал летчика по рассказам. Внимательно выслушав его, спросил:

— А почему вы не пользуетесь парашютом?

— Я летаю на опытных, очень ценных машинах, — отвечал Чкалов. — Их надо беречь во что бы то ни стало. Вот и тянешь до аэродрома, стараешься спасти машину.

Сталин сказал серьезно:

— Ваша жизнь дороже нам любой машины. Надо обязательно пользоваться парашютом, если есть необходимость!

На приеме в Кремле Сталин подошел с рюмкой к столу, за которым сидел Чкалов.

— Хочу выпить за ваше здоровье, Валерий Павлович!

— Спасибо, оно у меня и так прекрасное, — не стушевался Чкалов. — Давайте лучше, Иосиф Виссарионович, выпьем за ваше здоровье!

В рюмочке Сталина был “Боржоми” или “Нарзан” — видно по пузырькам на стенках. Чкалов налил два фужера водки, взял у Сталина рюмку и, отдавая ему фужер, добавил:

— Выпьем, Иосиф Виссарионович, на брудершафт! Сталин едва пригубил, Чкалов же выпил все до дна, обнял Сталина за шею, к немалому беспокойству охраны...

* * *

В годы довоенных пятилеток началось освоение Северного морского пути. 14 декабря 1932 года в Политбюро слушали доклад О. Ю. Шмидта, начальника экспедиции на “Сибиряко-ве”, прошедшем за одну навигацию Северным морским путем. Сталин задавал вопросы:

— Какие корабли могут пройти Северным морским путем? А миноносец пройдет? А подводная лодка? Сможем ли мы снабжать золотые прииски, расположенные на Севере?

Много вопросов задали и другие руководители партии и правительства. Затем Сталин коротко подвел итоги:

— По Северному Ледовитому океану проходит значительная часть нашей границы. Это — наши моря, где никто и никогда не помешает нам плавать. Это — единственный морской путь, который обеспечивает нам связь с Дальним Востоком. К тому же неосвоенные районы Севера, с их огромными богатствами, ждут своего часа...

Было принято постановление СНК об организации Главного управления Северного морского пути. Освоение Севера пошло быстрее. Из Арктики поступали удивительные, будоражащие воображение вести.

Старшее поколение помнит эпопею “Челюскина”. Этот транспортный корабль, ведомый капитаном В. И. Ворониным, 14 июля 1933 года ушел с экспедицией, возглавляемой О. Ю. Шмидтом. В сентябре корабль застрял во льдах; дрейф продолжался несколько месяцев, 13 февраля 1934 года “Челюскин” затонул. Но члены экспедиции (101 человек, среди них десять женщин и двое детей) высадились на льдину. Вся страна следила за вестями “из лагеря Шмидта”.

На помощь челюскинцам Советское правительство направило своих лучших пилотов: в Арктику вылетели Анатолий Ляпидевский, Сизигмунд Леваневский, Василий Молоков, Николай Каманин, Маврикий Слепнев, Михаил Водопьянов, Иван Доронин. Многократно рискуя своими жизнями, летчики сняли к 13 апреля со льдины всех челюскинцев. За героизм при спасении полярников каждому из летчиков было присвоено звание Героя Советского Союза.

Рекордные полеты советских летчиков следовали один за другим, и кое-кто из них лелеял самые дерзновенные, рискованные надежды.

В начале июня 1936 года в ЦК ВКП(б) было собрано совещание, где рассматривались причины большого числа аварий в авиации. В перерыве В. П. Чкалов, Г. В. Байдуков и А. В. Беляков подошли к Орджоникидзе с просьбой помочь добиться разрешения на полет через Северный полюс в США.

— Не сидится вам, — рассмеялся Серго и повел летчиков к Сталину.

— Зачем лететь обязательно на Северный полюс? — поинтересовался Сталин. — Летчикам все кажется нестрашным — привыкли рисковать.

Чкалов был настойчив:

— Риска мало, товарищ Сталин, машина отличная, моторы тоже.

Сталин улыбнулся и предложил:

— Прежде чем лететь в Америку, надо хорошо и подробно все изучить. Наша страна огромна, места для полетов хватит.

— Подумал и добавил: — Вот вам маршрут: Москва — Петропавловск-Камчатский.

19 июля 1936 года тройка смельчаков успешно его завершила. В Москве на аэродроме их встречали Сталин, Ворошилов и Орджоникидзе. Сталин спросил у Чкалова, что бы он еще хотел сделать.

— Еще разок полететь... Куда-нибудь подальше, — был ответ.

Неоднократно просил Чкалов разрешить ему полет через Северный полюс. Осенью 1936 года М. И. Калинин привез Чкалова, Байдукова, Белякова с женами на дачу Сталина в Сочи. Сталин и Жданов встретили их у ворот. Видя, что гости стесняются, хозяин предложил прогуляться, стал рассказывать о посаженных деревьях, особенно подробно — об эвкалиптах, о их противомалярийных свойствах, угощал лимонами. Когда возник разговор о полете через Северный полюс, Сталин сказал, что необходимо иметь метеорологическую станцию в районе полюса.

В мае 1937 года авиаотряд М. В. Водопьянова и И. Т. Спирина высадил на льдину в районе Северного полюса четверку отважных: И. Д. Папанина, Э. Т. Кренкеля, Е. К. Федорова, П. П. Ширшова. Двести семьдесят четыре дня дрейфовали они на льдине в океане.

Благодаря метеорологической станции Чкалов, Байдуков и Беляков смогли перелететь через полюс и приземлиться в Америке.

Через несколько месяцев по тому же маршруту полетели М. М. Громов, А. Б. Юмашев и С. А. Данилин.

Когда при следующей встрече Сталин спросил Чкалова, чего бы еще он хотел, Чкалов мечтательно вздохнул:

— Махнуть бы вокруг шарика!..

Успехи советской авиации в середине 30-х годов, казалось, могли настроить на благодушный лад. Но во время гражданской войны в Испании выяснилось отставание наших истребителей И-15 и И-16 по сравнению с германскими: “Мессер-шмитт-109” имел большую скорость и был вооружен пушкой калибра 20 миллиметров. Не все ладно было и с бомбардировщиками. Это беспокоило Сталина.

В воспоминаниях конструктора А. С. Яковлева подробно рассказано, как “внимательно, всесторонне” рассматривалось в Политбюро решение срочно сконструировать и запустить в серийное производство новые типы самолетов.

В апреле 1939 года Яковлева вызвали в Центральный Комитет партии, Сталин стал задавать вопросы, интересуясь мнением Яковлева о сравнительном уровне немецкой, английской и французской авиации. Яковлев был поражен осведомленностью Сталина: Генеральный секретарь ЦК вел беседу как специалист. Особенно налегал он на вооружение самолетов:

— Почему англичане на истребителе “Спитфайр” ставят не пушки, а пулеметы?

— У них нет авиапушек, — отвечал Яковлев.

— Верно, верно. — Сталин был доволен, что его сведения подтвердились. — Но мало иметь пушку, надо и двигатель приспособить под установку пушки...

— У англичан нет и такого двигателя.

— А вы знаете авиационный двигатель Климова? На него можно установить авиационную пушку Шпитального.

Яковлев ответил, что знаком с работой Климова. Тогда Сталин спросил:

— Не возьметесь ли вы построить истребитель с мотором Климова и пушкой Шпитального?

Авиаконструктор просил дать время на раздумье, так как до того истребителями не занимался. Время было дано.

Такие же беседы члены правительства имели и с другими работниками авиастроения. Вскоре в Кремле собрали ветеранов самолетостроения и молодых конструкторов. В кабинете Сталина, где собрались и члены Политбюро, каждого принимали в отдельности.

Дошел черед до Яковлева. На вопрос Сталина, обдумал ли он предложение, Яковлев отвечал, что, получив все данные от Климова, его бюро тщательно проработало предложение и может взяться за конструирование истребителя.

— Какое вооружение будет у истребителя? — поинтересовался Сталин.

— Пушка калибра двадцать миллиметров и два скорострельных пулемета.

Выразив одобрение, Сталин сообщил, что правительство заказывает одновременно истребители нескольким конструкторам, их задача заключается не только в разработке истребителя, наилучшего по летным и боевым качествам, но и в том, чтобы как можно быстрее сделать его и запустить в серийное производство.

— Машину надо сделать к новому, сороковому году. Сможете?

— Американцы новый истребитель делают за два года...

— Американцы! А вы покажите, что может молодой русский инженер. Покажете — чашка чая за мной. — Сталин засмеялся.

Конструкторам, проектировавшим новые самолеты, создали все условия для работы, оказывали любую помощь, в том числе и материальную. Сталин вмешивался сам, если возникала малейшая заминка.

Сталин организовал не только создание и производство современных самолетов, он вел лично самую настоящую разведку авиации возможного противника. Для этого посылал в Германию самых компетентных специалистов.

В октябре 1939 года в Германию была направлена торговая делегация во главе с И. Ф. Тевосяном. В состав делегации был включен конструктор Яковлев, ему была поставлена конкретная задача — ознакомиться с авиационной техникой Германии.

В марте 1940 года Сталин вторично направляет делегацию в Германию. В составе этой делегации опять Яковлев, которому Сталин лично поставил задачу. Суть ее конструктор излагает в своих воспоминаниях так:

“... в возможно короткий срок закупить в Германии авиационную технику, представляющую для нас наибольший интерес, как для сопоставления уровня наших самолетов с немецкими, так и для изучения технических новинок в области авиации вообще.

В разговоре выяснилось, что следовало бы выделить какую-то сумму в валюте для непосредственных, непредусмотренных закупок, помимо тех сумм, которые предоставлялись в обычном порядке.

— И сколько же нужно вам валюты? — спросил Сталин.

— Тысяч сто-двести.

Сталин снял трубку и соединился с наркомом внешней торговли Микояном.

— В распоряжение делегации надо выделить миллион, а если израсходуют — дайте еще столько же.

Окончив разговор с Микояном, добавил:

— Если же возникнут затруднения, обращайтесь прямо ко мне. Условный адрес: Москва, Иванову”.

Сложилось так, что Яковлеву пришлось воспользоваться помощью Сталина. Об этом Яковлев пишет:

“После поездки по заводам и встреч с Мессершмиттом, Хейнкелем и Танком у членов авиационной комиссии составилось вполне определенное мнение о необходимости закупить истребители “Мессершмитт-109” и “Хейнкель-100”, бомбардировщики “Юнкерс-88” и “Дорнье-215”.

Однако из-за бюрократических проволочек аппарата торгпредства мы не могли быстро и оперативно решить порученную нам задачу, то есть принять на месте решение о типах и количестве подлежащих закупке самолетов. Я, видя такое дело, попробовал послать телеграмму по адресу: “Москва, Иванову”. Торгпредское начальство телеграмму задержало и запретило передавать ее в Москву. Только после того, как я объяснил Тевосяну, что, предвидя возможность каких-либо затруднений и учитывая важность задания, Сталин разрешил при осуществлении нашей миссии обращаться непосредственно к нему и для этой цели дал мне шифрованный телеграфный адрес: “Москва, Иванову”, он согласился и приказал не чинить препятствий.

Буквально через два дня был получен ответ, предоставляющий право на месте определить типаж и количество закупаемых самолетов без согласования с Москвой. Такая быстрая реакция на мою шифровку буквально потрясла торгпредских чиновников. Работать стало очень легко, и поставленная перед нами правительственная задача была успешно решена.

В общем, вторая поездка в Германию была такой же интересной и полезной, как и первая, а может быть, еще интереснее, потому что если первая носила ознакомительный характер, то эта — деловой: мы отбирали и закупали интересующую нас авиационную технику.

В день возвращения в Москву из Германии, вечером, я был вызван к Сталину, у которого находились Молотов, Микоян, Маленков и Шахурин. Со мной долго и подробно беседовали, сперва в кремлевском кабинете, а потом за ужином на квартире у Сталина.

Сталина интересовало все: не продают ли нам немцы старье, есть ли у них тяжелые бомбардировщики, чьи истребители лучше — немецкие или английские, как организована авиапромышленность, каковы взаимоотношения между немецкими ВВС — “Люфтваффе” и промышленностью и т. д.

Участвовавших в беседе, естественно, больше всего интересовало: действительно ли немцы показали и продали нам все, что у них находится на вооружении; не обманули ли они нашу комиссию, не подсунули ли нам свою устаревшую авиационную технику.

Я сказал, что у нас в комиссии также были сомнения, особенно в первую поездку, но сейчас разногласий на этот счет нет. Мы уверены, что отобранная нами техника соответствует современному уровню развития немецкой авиации.

Сталин предложил мне представить подробный доклад о результатах поездки, что я и сделал”.

Сталин послал Яковлева с личным поручением еще и в третий раз. Случилось это (в октябре 1940 года) так:

“— Вас срочно вызывают в Кремль к Молотову.

В Кремле пустынно, правительственные учреждения по случаю праздника не работали, безлюдными были коридоры Совнаркома.

Молотов сразу меня принял и сообщил, что я назначен в состав правительственной делегации, отправляющейся в Германию.

— Завтра в 9 часов вечера вы должны явиться на Белорусский вокзал, поедем в Берлин. Это указание товарища Сталина.

— Но как же завтра? — удивленно спросил я. — Ведь у меня нет заграничного паспорта, и вообще я совершенно не подготовлен к поездке.

— Ни о чем не беспокойтесь, все будет. Чемоданчик со свежим бельем найдется?.. Больше ничего от вас не требуется. Значит, завтра ровно в 8 на Белорусском вокзале...”

(О переговорах Молотова с Гитлером, о том, как ими руководил Сталин и какая польза была извлечена из этих переговоров, изложено в отдельной главе.)

Пока Молотов осуществлял свою политическую миссию, конструктор Яковлев не терял времени и выполнял свою особую работу. Она была настолько важной для Сталина, что он пригласил к себе Яковлева в день его возвращения из Берлина.

“По возвращении в Москву, — вспоминал конструктор, — меня сразу же, чуть ли не с вокзала, вызвали в Кремль.

В приемной, здороваясь, Молотов засмеялся:

— А, немец! Ну теперь затаскают нас с вами.

— За что?

— А как же! С Гитлером обедали? Обедали. С Геббельсом здоровались? Здоровались! Придется каяться.

В этот вечер обсуждалось много всевозможных вопросов, большей частью не имевших отношения к авиации, но меня все не отпускали и нет-нет да и расспрашивали, что нового видел я в этот раз в Германии. Сталина, как и прежде, очень интересовал вопрос, не обманывают ли нас немцы, продавая авиационную технику.

Я доложил, что теперь, в результате этой, третьей поездки, создалось уже твердое убеждение в том (хотя это и не укладывается в сознании), что немцы показали истинный уровень своей авиационной техники. И что закупленные нами образцы этой техники — самолеты “Мессершмитт-109”, “Хейнкель-100”, “Юнкерс-88”, “Дорнье-215” и другие — отражают состояние современного авиационного вооружения Германии.

И в самом деле, война впоследствии показала, что кроме перечисленных, имевшихся в нашем распоряжении самолетов, на фронте появился только один новый истребитель — “Фокке-Вульф-190”, да и тот не оправдал возлагавшихся на него надежд.

Я высказал твердое убеждение, что гитлеровцам, ослепленным своими успехами в покорении Европы, и в голову не приходило, что русские могут с ними соперничать. Они были так уверены в своем военном и техническом превосходстве, что, показывая секреты своей авиации, думали только о том, как бы нас еще сильнее поразить, потрясти наше воображение и запугать.

Поздно ночью, перед тем как отпустить нас домой, Сталин сказал:

— Организуйте изучение нашими людьми немецких самолетов. Сравните их с новыми нашими. Научитесь их бить.

Ровно за год до начала войны в Москву прибыли пять истребителей “Мессершмитт-109”, два бомбардировщика “Юнкерс-88”, два бомбардировщика “Дорнье-215”, а также новейший истребитель — “Хейнкель-100”. К этому времени мы уже имели свои конкурентоспособные истребители — ЛАГГи, ЯКи, МиГи, штурмовики и бомбардировщики ИЛы и ПЕ-2”.

Благодаря дальновидности и предприимчивости Сталина, выигрыш во времени был особенно дорог для нашей авиации: он позволил за 1939—1940 годы создать новые, вполне современные типы боевых самолетов и к 1941 году запустить их в серийное производство.

* * *

Так же настойчиво, внимательно и требовательно относился Сталин и к танкостроению.

В августе 1938 года в ЦК состоялось совещание, на котором были рассмотрены перспективы развития танковой промышленности.

Советские танкостроители спроектировали и уже во второй половине 1939 года построили первые опытные образцы машин оригинальных конструкций: коллектив под руководством М. И. Кошкина, А. А. Морозова и Н. А. Кучеренко создал лучший в ту пору и на многие последующие годы вперед средний танк Т-34. Конструкторское бюро Ж. Я. Котина разработало тяжелый танк принципиально нового типа.

Танкостроением Сталин интересовался постоянно и вникал во все детали.

Из воспоминаний М. И. Кошкина:

“Докладывал Ворошилов, держа в руке проект решения, подготовленного Комитетом Обороны. Сталин подошел к нему и взял листок. Прочитал его и, обращаясь к начальнику Автоброневого управления Я. Н. Федоренко, спросил:

— Какие тактико-технические преимущества имеет новая башня?

Федоренко стал говорить о том, что литую башню можно изготовлять в литейных цехах, в то время как при производстве башен старого типа для штамповки отдельных деталей требуются мощные прессы.

— Я вас спрашивал, какие тактико-технические преимущества имеет новая башня, а вы мне говорите о технологических преимуществах. Кто у вас занимается военной техникой?

Федоренко назвал генерала И. А. Лебедева.

— Здесь он?

Генерал Лебедев поднялся. Сталин повторил вопрос. Лебедев заколебался и начал, по существу, повторять сказанное Федоренко.

Сталин нахмурился и сердито спросил:

— Вы где служите: в армии или в промышленности? Я третий раз задаю вопрос о тактико-технических преимуществах новой башни, а вы мне говорите о том, какие возможности открываются перед промышленностью. Может быть, вам лучше перейти на работу в промышленность?

Генерал молчал. Я почувствовал, что решение о переводе на литье башни может быть не принято, и, подняв руку, попросил слова. Обращаясь в мою сторону, Сталин сказал:

— Я спрашиваю о тактико-технических преимуществах.

— Я об этом и хочу сказать, Иосиф Виссарионович.

— Вы что, военный?

— Нет.

— Что вы хотите сказать? — с недобрым выражением лица спросил Сталин.

Я вынул из папки карточки с результатами обстрела и подошел к Сталину.

— У старой башни, сваренной из отдельных деталей, имеются уязвимые места — сварные швы. Новая — монолит, она равнопрочная. Вот результаты испытаний обоих типов на полигоне путем обстрела.

Сталин посмотрел карточки, вернул их мне и сказал:

— Это соображение серьезное.

Он отошел в другой конец комнаты.

— Скажите, а как изменится положение центра тяжести танка при переходе на новую башню? Конструктор машины здесь?

Поднялся конструктор.

— Если и изменится, товарищ Сталин, то незначительно.

— Незначительно — это не инженерный термин. Вы считали?

— Нет, не считал.

— А почему? Ведь это военная техника. — Не спуская с конструктора глаз, Сталин спросил, как изменится нагрузка на переднюю ось танка.

Конструктор тихо сказал:

— Незначительно.

— Что вы твердите все время “незначительно” да “незначительно”, скажите, вы расчеты делали?

— Нет, — тихо ответил конструктор.

— А почему? Конструктор молчал.

Сталин положил на стол листок с проектом решения и сказал:

— Я предлагаю отклонить предложенный проект постановления как неподготовленный. Указать товарищам, чтобы они с такими проектами на Политбюро не выходили. Для подготовки нового проекта выделить комиссию, в состав которой включить Федоренко, его, — он указал на наркома автотракторной промышленности С. А. Акопова, — и его, — палец Сталина указывал на меня”.

В июне 1940 года Политбюро ЦК приняло решение “О производстве танков Т-34 в 1940 году”. К выпуску новых танков привлекалось значительное количество заводов, и в результате производственные мощности советского танкостроения к лету 1941 года в полтора раза превышали мощности танковой промышленности Германии. Но сложности организационного и технологического порядка сдерживали выпуск новых танков. В 1940 году было изготовлено 246 KB и 115 Т-34; в первом полугодии 1941 года производство новых танков возросло: было изготовлено 393 KB и 1110 Т-34. Однако этого количества танков было недостаточно для предпринятого перевооружения бронетанковых войск. Так же, как и авиация, бронетанковые войска Красной Армии вступали в Великую Отечественную войну будучи еще в стадии реорганизации.

В этом была одна из причин наших неудач в первые месяцы войны. Они могли оказаться еще более роковыми, если бы Сталин всеми дипломатическими силами не отодвигал нападение Германии и не использовал бы эту отсрочку для оснащения армии современным оружием и техникой.

***

Не забывал Сталин и Военно-Морской Флот. Однако, будучи сугубо сухопутным человеком, в делах флотских Сталин допустил ошибку. Но ошибка эта была, как говорится, с добрыми намерениями.

Сталин в разговоре с флотоводцами настаивал на строительстве крупных кораблей, в особенности линкоров.

Нарком Военно-Морского Флота Кузнецов возражал:

— Балтийское море тесно для тяжелых кораблей, они могут подрываться на минах. Очень дорого обходится строительство таких кораблей.

Сталин поднялся из-за стола, прошелся по комнате, набил табаком трубку.

— По копеечке соберем деньги, а построим, — сказал он, строго глядя на Кузнецова.

Проектирование и закладка кораблей в 1937—1938 годах велись в чрезвычайно быстром темпе. Еще больший размах приобрело строительство в 1939 году, сотни заводов работали на флот. Для спуска на воду крупного корабля надо три, а то и пять лет, денег же, материалов и труда они требовали очень много. Между тем на Западе началась война, средства настоятельно необходимы были везде. И в 1939 году Сталин решил сократить число строящихся линкоров и тяжелых крейсеров, сосредоточив усилия на эсминцах, подводных лодках, торпедных катерах. В начале июля 1941 года строительство линкоров было прекращено. Так или иначе, Сталин исправил свою ошибку.

* * *

Укреплением обороны страны непосредственно руководили верные соратники Сталина — К. Е. Ворошилов, Г. К. Орджоникидзе, С. М. Киров, А. А. Жданов. Но совершенно особое место в этом отношении надо отвести тому вниманию, пристрастию, с которым занимался оборонными делами сам Сталин.

На XVI съезде он говорил, что Советский Союз хочет мира и что Советское правительство будет вести мирную политику всеми средствами, но охотникам до чужих территорий следовало знать:

— Ни одной пяди чужой земли не хотим. Но и своей земли, ни одного вершка не отдадим никому.

Когда я учился в академии имени Фрунзе, эти слова встречали слушателей на стене у входа в наше величественное здание, теперь они почему-то исчезли.

Война с Финляндией

 

(Осень 1939-го— начало 1940гг.)

Сталин вначале хотел мирным путем улучшить стратегическое положение Ленинграда. Граница проходила недалеко от города, и в случае войны финские орудия крупных калибров могли обстреливать Ленинград со стационарных позиций. Финское правительство, которое возглавлял Рюти, вело недружественную Советскому Союзу политику.

В “Советской военной энциклопедии”, вышедшей в 1979 году, сказано: “Правящие реакционные круги Финляндии с помощью империалистических государств превратили территорию страны в плацдарм для нападения на СССР. В приграничных районах, и главным образом на Карельском перешейке, в 32 километрах от Ленинграда, при участии немецких, английских, французских и бельгийских военных специалистов и финансовой помощи Великобритании, Франции, Швеции, Германии и США была построена мощная долговременная система укреплений, линия Маннергейма”.

Это объяснение возможной агрессии Финляндии против СССР, если вдуматься, выглядит все же неубедительно. Да, многие страны были заинтересованы в столкновении Финляндии и СССР, но наступательную агрессивную доктрину характеризуют совсем другие способы подготовки к войне, нежели строительство долговременной оборонительной линии. Вести наступательные действия можно, подготовив обычную местность, на которой сосредоточивают войска и после создания ударной группировки начинают боевые действия. Затрачивать огромный труд и миллиардные капиталы, да еще с привлечением стольких государств, чтобы построить могучую линию якобы для наступления, — это, по военным понятиям, просто безграмотно. Даже не посвященный в военное искусство человек и тот понимает наивность подобного объяснения. Конечно же, линию Маннергейма финны строили для того, чтобы защитить маленькую Финляндию от такого грозного соседа, каким становился СССР. Но “добрые союзники” вкладывали деньги и в своих интересах.

Летом 1939 года в Финляндии побывал начальник генерального штаба Германии Гальдер, особый интерес он проявил к ленинградскому и мурманскому стратегическим направлениям. У. Кекконен позднее писал: “Тень Гитлера в конце 30-х годов распростерлась над нами, и финское общество в целом не может отрекаться от того, что оно относилось к этому довольно благосклонно”.

Президент страны в 1931—1937 годах П. Свинхувуд заявлял: “Любой враг России должен быть всегда другом Финляндии”. На территории Финляндии с помощью немецких специалистов в 1939 году были сооружены аэродромы, которые способны были принимать количество самолетов во много раз большее, чем то, которым располагали финские воздушные силы. На Карельском перешейке линия Маннергейма протянулась от Финского залива до Ладожского озера. Она имела три полосы укреплений глубиной почти в 90 километров.

В октябре—ноябре 1939 года между СССР и Финляндией проходили переговоры по вопросам взаимной безопасности. Однако финское правительство, подогреваемое своими западными доброжелателями, не пошло на заключение предлагаемого оборонительного союза. Свою поддержку финнам обещали как Германия, так и Англия, Франция и даже Америка. В Германии финских представителей уверяли, что в случае войны с СССР финны только выиграют (немцы не открывали свои планы, но, видимо, имели в виду свое решение о нападении на Советский Союз). Они даже гарантировали, что помогут впоследствии Финляндии возместить возможные территориальные потери. Хочется при этом еще раз обратить внимание читателей на вероломство руководителей третьего рейха. Давая такие гарантии дружественной Финляндии, они ведь прекрасно знали, что уже подписан секретный дополнительный протокол, в котором обещано Советскому Союзу не вмешиваться в какие-либо конфликтные ситуации, которые могут у него возникнуть не только с Эстонией, Латвией и Литвой, но и с Финляндией! И действительно, когда началась советско-финская война, Германия формально соблюдала нейтралитет.

Поначалу считали, что военного конфликта не будет, что Финляндия примет советское предложение. Оно состояло в том, чтобы финны мирно уступили нам часть Карельского перешейка, взяв себе взамен определенную территорию на нашем севере. Однако обмен был явно неравноценный: на Карельском перешейке находились мощные укрепления, обеспечивающие прикрытие границы, а то, что мы предлагали взамен, было землей, не имевшей никакой ценности — ни экономической, ни военной. Финское правительство отказалось от такого обмена.

Сталин, имея секретную договоренность с Гитлером, решил воспользоваться этим и отодвинуть границу от Ленинграда, тем более что Ворошилов уверял Сталина: если дело дойдет до военного конфликта, то Красная Армия разделается с финской армией в несколько дней.

Осенью 1939 года был проведен Главный Военный совет, на котором был разработан план военных действий против Финляндии. План этот был составлен под руководством начальника Генерального штаба Б. М. Шапошникова. Зная характер укреплений на финской границе, Шапошников учитывал в плане реальные трудности, которые неизбежно возникнут в связи с необходимостью прорыва финских укреплений, и поэтому планировал привлечь крупные силы. Сталин, настроенный Ворошиловым на легкую победу, резко раскритиковал этот план. Было поручено штабу Ленинградского военного округа разработать новый. Такой план был разработан, и ориентирован он был на мнение наркома Ворошилова, что война будет недолгой и победу мы одержим малой кровью. Поэтому в плане даже не предусматривалось сосредоточение необходимых резервов.

Вера в то, что война будет завершена буквально в течение нескольких дней, оказалась настолько сильна, что начальника Генерального штаба даже не поставили в известность о ее начале: Шапошников в это время был в отпуске.

Финское правительство открыто просило защиты у Германии, о чем свидетельствует обращение финского посланника Вуоримаа к имперскому министру иностранных дел Германии. Он писал: “Есть основание предполагать, что Россия намерена предъявить Финляндии требования, аналогичные предъявленным прибалтийским государствам”. И спрашивал:

“Останется ли Германия безразличной к русскому продвижению в этом районе, и, если найдутся подтверждения тому, что это не так, какую позицию намерена занять Германия?” Как повела себя в этих условиях Германия, мы уже знаем. Советская же сторона, в соответствии с принятым планом, искала предлог для военного конфликта. 26 ноября нарком иностранных дел Молотов пригласил к себе посланника Финляндии Ирие-Коскинена и вручил ему ноту правительства СССР по поводу якобы имевшего место провокационного обстрела советских войск финляндскими воинскими частями, сосредоточенными на Карельском перешейке.

Вот текст этой ноты, с некоторыми сокращениями:

“Господин посланник!

По сообщению Генерального штаба Красной Армии сегодня, 26 ноября, в 15 часов 45 минут наши войска, расположенные на Карельском перешейке у границы Финляндии около села Майнила, были неожиданно обстреляны с финской территории артиллерийским огнем. Всего было произведено семь орудийных выстрелов, в результате чего убито трое рядовых и один младший командир, ранено семь рядовых и двое из командного состава. Советские войска, имея строгое приказание не поддаваться на провокации, воздержались от ответного обстрела... Советское правительство вынуждено констатировать, что сосредоточение финляндских войск под Ленинградом не только создает угрозу для Ленинграда, но и представляет на деле враждебный акт против СССР, уже приведший к нападению на советские войска и к жертвам...

Ввиду этого Советское правительство, заявляя решительный протест по поводу случившегося, предлагает финляндскому правительству незамедлительно отвести свои войска подальше от границы на Карельском перешейке — на 20—25 километров и тем самым предупредить возможность повторных провокаций.

Примите, господин посланник, уверения в совершеннейшем к Вам почтении.

Народный комиссар иностранных дел

В. Молотов.

26 ноября 1939 г.”

Отвести войска на Карельском перешейке на 20—25 километров — это означало оставить мощные укрепления линии Маннергейма пустыми, и как раз в тот момент, когда возникла реальная угроза вторжения, — а финское правительство, несомненно, имело разведывательные сведения о сосредоточении советских войск. Трудно было бы ожидать от Финляндии, как, впрочем, и от любой другой страны, такого самоубийственного согласия.

29 ноября поступила ответная нота финского правительства. Вот несколько выдержек из нее:

“В связи с якобы имевшим место нарушением границы, финское правительство в срочном порядке произвело надлежащее расследование. Этим расследованием было установлено, что пушечные выстрелы, о которых упоминает ваше письмо, были произведены не с финляндской стороны. Напротив, из данных расследования вытекает, что упомянутые выстрелы были произведены 26 ноября между 15 часами 45 минутами и 16 часами 6 минутами по советскому времени с советской пограничной полосы, близ упомянутого вами селения Майнила”.

Предлагалось также, чтобы советские пограничные комиссары совместно с финскими на месте, по воронкам и другим данным, убедились, что обстрелена была именно их территория. Далее в ноте говорится о том, что Финляндия согласна на то, чтобы войска были отведены, но—с обеих сторон.

В своих воспоминаниях маршал К. А. Мерецков пишет:

“В конце июня 1939 года меня вызвал И. В. Сталин. У него в кабинете я застал работника Коминтерна, известного деятеля ВКП(б) и мирового коммунистического движения О. В. Куусинена... Меня детально ввели в курс общей политической обстановки и рассказали об опасениях, которые возникли у нашего руководства в связи с антисоветской линией финляндского правительства...”

Далее К. А. Мерецков излагает известную концепцию о том, что Финляндия “легко может стать плацдармом антисоветских действий для каждой из двух главных буржуазных империалистических группировок — немецкой и англо-франко-американской” и тем самым может превратиться в “науськиваемого на нас застрельщика большой войны”. В этой связи Мерецкову предлагалось подготовить докладную записку с “планом прикрытия границы от агрессии и контрудара по вооруженным силам Финляндии в случае военной провокации с их стороны”.

Как видим, Сталин говорил Мерецкову лишь о возможном нападении финской стороны, умалчивая о том, что нападение маленькой Финляндии на такого гиганта, как Советский Союз, маловероятно, и явно скрывая, что он сам намеревается первым нанести удар. Видимо, поэтому он, предлагая Мерецкову составить докладную записку о прикрытии границы от агрессора и о контрударе как противодействии возможному нападению, при этом все-таки приказал готовить войска к боевым действиям — скрытно, не вызывая подозрений у окружающих.

Далее Мерецков пишет:

“Во второй половине июля я был снова вызван в Москву. Мой доклад слушали И. В. Сталин и К. Е. Ворошилов. Предложенный план прикрытия границы и контрудара по Финляндии в случае ее нападения на СССР одобрили, посоветовав контрудар осуществить в максимально сжатые сроки. Когда я стал говорить, что собранных сил на операцию такого масштаба не хватит, мне заметили, что я исхожу из возможностей ЛВО, а надо учитывать силы Советского Союза в целом. Я попытался сделать еще одно возражение, связав его с возможностью участия в антисоветской провокации вместе с Финляндией и других стран. Мне ответили, что об этом думаю не я один, и предупредили, что в начале осени я опять буду докладывать о том, как осуществляется план оборонительных мероприятий”.

В своих воспоминаниях Мерецков указывает на то, что “имелись как будто бы и другие варианты контрудара. Каждый из них Сталин не выносил на общие обсуждения в Главном Военном совете, а рассматривал отдельно, с определенной группой лиц, почти всякий раз иных”. Одним из таких вариантов был уже упоминавшийся план Шапошникова. “Борис Михайлович, — подтверждает Мерецков, — считал контрудар по Финляндии непростым делом и полагал, что он потребует не менее нескольких месяцев напряженной и трудной войны в случае, если крупные империалистические державы не войдут прямо в столкновение”.

Итак, после инцидента в Майниле, после советской ноты и ответной ноты Финляндии, 30 ноября в 8 часов утра части Красной Армии перешли в наступление.

И еще один штрих о советско-финляндской войне. Это, правда, неприятно признавать, потому что не украшают подобные факты нашу историю. Но истина дороже.

30 ноября 1939 года, в день начала боевых действий, в “Правде” было опубликовано сообщение о том, что из “радиоперехвата” стало известно об обращении ЦК Компартии Финляндии к финскому народу с призывом образовать правительство левых сил.

1 декабря 1939 года в занятом советскими войсками финляндском местечке Териоки (как стало известно тоже из “радиоперехвата”) было создано такое правительство во главе с финляндским коммунистом, секретарем Исполкома Коминтерна О. В. Куусиненом. Оно провозгласило себя временным народным правительством Финляндской Демократической Республики.

В тот же день Советское правительство признало правительство Куусинена, с ФДР были установлены дипломатические отношения, а 2 декабря между СССР и ФДР подписан Договор о взаимопомощи и дружбе.

Версия о “радиоперехватах” нужна была для создания видимости непричастности советского руководства к образованию правительства Куусинена.

Но... вся эта дымовая завеса опрокидывается дубликатами документов “финляндского правительства” (которые хранятся в Архиве внешней политики СССР) — все они имеют правку и редактуру, сделанную рукой Молотова. Это свидетельствует о том, что до “радиоперехвата” документы лежали на столе нашего наркома иностранных дел.

Тут, как говорится, комментарии излишни.

Наше командование сосредоточило против Финляндии четыре армии на всем протяжении ее границы. На главном направлении, на Карельском перешейке, была 7-я армия в составе девяти стрелковых дивизий, одного танкового корпуса, трех танковых бригад плюс очень много артиллерии, авиации. Еще 7-ю армию поддерживал Балтийский флот.

Имея перед собой огромную протяженность фронта (всю советско-финскую границу) и располагая четырьмя армиями, советское командование не нашло ничего более разумного, как ударить в лоб по мощнейшим, пожалуй, самым мощным для того времени в мире сооружениям — по линии Маннергейма. За двенадцать дней наступления, к 12 декабря, армия с огромными трудностями и потерями преодолела только сильную полосу обеспечения и не сумела с ходу вклиниться в основную позицию линии Маннергейма. Армия была обескровлена и не могла дальше наступать.

На севере 14-я армия продвинулась в глубь территории Финляндии на 150—200 километров, левее ее 9-я армия вклинилась на глубину до 45 километров, а 8-я армия — на 50—80 километров.

Финская армия, хотя и значительно уступала нашей в силах, но, охваченная большим патриотическим подъемом, защищалась упорно и умело. Она наносила советским частям огромные потери.

Мировая общественность восприняла действия Советской страны резко отрицательно. Лига Наций исключила Советский Союз из числа своих членов и призвала все страны мира помогать Финляндии. Определенные круги в правительствах Франции и Англии надеялись, что этот конфликт разгорится в большую войну, что в поддержку Финляндии вмешается Германия, и даже, может быть, Гитлер посчитает этот момент удобным для нанесения своего удара по России.

Пораженное неожиданным упорным сопротивлением маленькой страны, советское командование было вынуждено приостановить боевые действия, создать на Карельском перешейке еще одну, новую армию и образовать Северо-Западный фронт под командованием командира 1 ранга С. К. Тимошенко, члена Военного совета А, А. Жданова, начальника штаба командарма 2 ранга И. В. Смородинова. Таким образом, к пополнившимся дивизиям 7-й армии прибавилась еще 13-я армия, в которую входили 9 дивизий, много артиллерии и танков.

Командование вновь созданного Северо-Западного фронта тоже не нашло никаких более гибких форм военного искусства и продолжало лобовое наступление на линию Маннергейма. Главный удар наносился смежными флангами двух армий. Артиллерии на Карельском перешейке было столько, что участники боев говорят — места для орудий не хватало, они стояли чуть ли не колесом к колесу. Почти вся советская авиация была сосредоточена здесь и тоже наносила удары на главном направлении.

После трехдневных кровопролитных боев нового наступления, понеся огромные потери, наша армия прорвала первую полосу линии Маннергейма, но вклиниться с ходу во вторую полосу ей не удалось.

Опять началась подготовка к очередному удару — пополнялись обескровленные дивизии. 11 февраля советские части возобновили наступление. Наконец-то командование использовало возможность сделать обход правого фланга противника по льду замерзшего Выборгского залива. Выйдя в тыл Выборгского укрепления района, наши части перерезали шоссе Выборг — Хельсинки. К 12 марта прорыв линии Маннергейма был завершен.

После окончания этой тяжелейшей, кровопролитной и самой бесславной войны, которую когда-либо вела Красная Армия, в марте 1940 года состоялось заседание Политбюро ЦК ВКП(б), на котором К. Е. Ворошилов доложил об итогах войны с Финляндией. На этом заседании было рекомендовано провести расширенное совещание Главного Военного совета совместно с участниками войны, что и было осуществлено. Главный Военный совет заседал в Кремле 14—17 апреля 1940 года. На нем выступил и Сталин. Он говорил о том, что командному составу необходимо изучить особенности современной войны, что культ опыта гражданской войны помешал нашему командному составу перестроиться на новый лад.

Главный Военный совет принял ряд постановлений по улучшению вооружения, оснащения, обобщению боевого опыта и другие меры по укреплению боеспособности Красной Армии.

Сталин после финской войны и разбора ее итогов на Главном Военном совете убедился в том, что наша армия слабая, что ее командный состав подготовлен плохо, что вооружение у нас устаревшее, что такая армия не сможет противостоять гитлеровской армии...

Добавлю к этому еще одно прозрение Сталина. Он убедился в отсталости и некомпетентности в военном деле своего ближайшего соратника — наркома обороны Ворошилова.

Надо было искать замену. Прорыв линии Маннергейма был заслугой Семена Константиновича Тимошенко. Ему были присвоены звания Героя Советского Союза и Маршала Советского Союза.

Если учесть, что все население Финляндии составляло немногим более трех миллионов человек и примерно такой же численности в то время была Красная Армия, да вспомнить огромные потери, понесенные нашей армией, то можно сказать: это была пиррова победа.

На заседании Политбюро Сталин сказал:

— Война с финнами показала слабость в подготовке высших командных кадров и резкое снижение дисциплины в войсках. Все это произошло при товарище Ворошилове. И теперь ему трудно будет в короткие сроки выправить эти крупные вопросы. А время нас поджимает: в Европе Гитлер развязал войну. Предлагается заменить товарища Ворошилова другим лицом и назначить наркомом обороны товарища Тимошенко.

Тимошенко стал отказываться, ссылаясь на то, что у него нет нужных знаний и государственной мудрости для работы на таком высоком и ответственном посту. Говорил он и о том, что едва ли достоин заменить товарища Ворошилова, которого не только армия, но и весь народ хорошо знает и любит.

— Все это верно, — сказал Сталин. — Но народ не знает, что у товарища Ворошилова не хватает твердости. А сейчас твердость особенно нужна во всем. У вас она есть. Беритесь, прежде всего, за дисциплину и за подготовку кадров. А насчет государственной мудрости — это дело наживное. Где нужно — мы вам поможем.

Так наркомом обороны был назначен С. К. Тимошенко, а для Ворошилова была создана престижная должность заместителя председателя Совета Народных Комиссаров.

Поскольку нам придется в этой книге довольно часто встречаться с Тимошенко, познакомлю читателей с краткой его биографией. Семен Константинович Тимошенко родился в 1895 году. В год назначения наркомом обороны ему было 45 лет. Боевой путь он начинал с первой мировой войны. В 1915 году был призван в царскую армию, окончил пулеметную школу, участвовал в боях на Западном фронте. С первых дней революции защищал ее с оружием в руках: в 1917 году участвовал в ликвидации корниловщины, а затем — разгроме калединщины. Принимал участие в обороне Царицына. Командовал взводом, эскадроном, полком. С октября 1919 года командир 6-й кавдивизии в Первой конной армии Буденного. Награжден двумя орденами Красного Знамени. С 1925 года командовал 3-м кавалерийским корпусом.

Фундаментального образования не имел, окончил только Высшие академические курсы в 1922 и 1927 годах, а также курсы командиров-единоначальников при академии им. В. И. Ленина в 1930 году. Командовал военными округами — Киевским, Северо-Кавказским, Харьковским. В сентябре 1939 года командовал войсками Украинского фронта, совершавшими поход в Западную Украину.

Жуков в одной из своих бесед с К. М. Симоновым так отзывался о Тимошенко:

— Тимошенко в некоторых сочинениях оценивают совершенно неправильно, изображают его чуть ли не как человека безвольного и заискивающего перед Сталиным. Это неправда. Тимошенко — старый и опытный военный, человек настойчивый, волевой, образованный и в тактическом, и в оперативном отношении. Во всяком случае, наркомом он был куда лучшим, чем Ворошилов, и за тот короткий период, пока он был (наркомом), кое-что успели провернуть в армии к лучшему.

Наверное, я не ошибусь, если скажу еще об очень важном психологическом последствии этой неудачной войны. Сталин, как уже говорилось, обнаружив низкую готовность Красной Армии, был вынужден идти на сближение и в чем-то уступать гитлеровской Германии, которая к этому времени уже показала, как молниеносно она может громить очень сильных противников. Сталину нужно было время для устранения слабостей своей армии.

Подведем итог. Стратегический расчет Сталина на обеспечение безопасности Ленинграда был оправданным, но выполнение конкретных мер по осуществлению этого замысла неумело проведено недальновидными воеводами, которые ввели в заблуждение Сталина как о силах противника, так и о возможностях своих войск. Война с Финляндией — одна из неудач в военной деятельности Сталина. Но она помогла выявить многие недостатки, которые были своевременно устранены.

Война в Европе

(Разгром Франции: май—июнь 1940 г. Война с Англией)

 

После того как Германией была оккупирована Польша, перед Гитлером встал вопрос — осуществить нападение на СССР или же сначала разгромить Францию и Англию? Если бы Гитлер пошел на восток и овладел жизненным пространством, о необходимости которого он открыто говорил, то это усилило бы Германию до такой степени, что Франция и Англия оказались бы неспособными ей противостоять. Они, конечно, не стали бы этого дожидаться, и, вероятно, началась бы и на западе настоящая, а не “странная” война, то есть — началась бы война на два фронта, чего так боялись и от чего предостерегали фюрера все стратеги Германии. Поэтому элементарная логика подсказывала Гитлеру: надо ликвидировать сначала западных противников. Но Франция не была похожа на те страны Европы, которые так легко захватил Гитлер до 1939 года. С Францией Германия в прошлом вела многолетние войны, причем битвы шли на равных, иногда верх одерживали французские вооруженные силы, иногда — германские. Это был серьезный противник, причем имеющий такого могучего союзника, как Англия.

К 9 октября 1939 года в ставке Гитлера была разработана “Памятная записка и руководящие указания по ведению войны на Западе”. Этот секретнейший документ Гитлер доверил сначала только четверым, а именно — троим главнокомандующим видами вооруженных сил и начальнику штаба верховного главнокомандования. В этой “Памятной записке” были проанализированы возможные действия всех европейских государств в случае нападения Германии на Францию, изложены и варианты военных действий против Франции. Основной замысел заключался в том, чтобы обойти долговременные линии обороны Франции, созданные ею на своих границах с Германией, через территории Люксембурга, Бельгии и Голландии и этим избежать больших потерь и затяжных боев. А затем стремительным ударом танковых и механизированных войск ворваться на территорию Франции, сокрушить прежде всего волю противника к сопротивлению, окружить и уничтожить главные силы французской армии и экспедиционные части Англии.

На основании указаний Гитлера генеральный штаб и главнокомандующие начали разрабатывать план ведения войны, в результате чего был принят окончательный план вторжения во Францию, получивший условное название “Гельб”.

10 мая 1940 года немецко-фашистские войска начали наступление в обход французской линии Мажино через территорию Голландии и Бельгии. С помощью воздушных десантов они захватили важные районы, аэродромы, мосты. 14 мая нидерландская армия капитулировала. Бельгийские войска отошли на рубеж реки Маас. На этот же рубеж выдвинулись части англо-французских войск. Но немецкая армия прорвала слабую оборону союзников и к 20 мая вышла к побережью. Особую роль сыграла танковая группа Клейста, которая прижала войска союзников к морю. Здесь произошла трагическая Дюнкеркская операция, в ходе которой англо-французские войска, понеся огромные потери, эвакуировались.

Быстро проведя перегруппировку сил, гитлеровская армия 5 июня начала вторую наступательную операцию — “Рот”, в которой участвовало 140 дивизий! Эта операция ставила задачу разгрома французских вооруженных сил и выведения Франции из войны окончательно.

Французское правительство и командование были деморализованы. 14 июня по приказу Вейгана без боя был сдан Париж. Гитлеровские войска беспрепятственно продвигались в глубь страны. 17 июня на смену полностью беспомощному правительству пришел маршал Петен и тут же обратился к командованию вермахта с просьбой о перемирии.

Гитлер упивался одержанной победой, он пожелал, чтобы подписание капитуляции Франции было оформлено в том самом вагоне, в котором 18 июня 1919 года был подписан Версальский мирный договор. Вагон разыскали, привели в порядок, пригнали в Компьенский лес на то самое место, где он стоял в девятнадцатом году, и здесь 22 июня 1940 года капитуляция была подписана.

Таким образом, в течение 44 дней, с 10 мая по 22 июня, были разгромлены французская армия и армия ее союзников — Англии, Голландии и Бельгии.

Командование союзников не смогло организовать сопротивление, хотя и обладало достаточными силами для активной обороны. Со стороны немцев в осуществлении операции “Гельб” участвовало 140 дивизий, 2580 танков, 3824 самолета, 7378 орудий. А союзники имели 147 дивизий, в том числе 23 танковые и механизированные, 3100 танков, 3800 боевых самолетов и более 14 500 артиллерийских орудий. Нетрудно заметить по этим цифрам, что силы союзников превосходили силы гитлеровской Германии.

О причинах быстрого поражения французской армии правильнее всего, на мой взгляд, узнать у самих французов. Вот что писал об этом генерал де Голль: “...командные кадры, лишенные систематического и планомерного руководства со стороны правительства, оказались во власти рутины. В армии господствовали концепции, которых придерживались еще до окончания первой мировой войны. Этому в значительной мере способствовало и то обстоятельство, что военные руководители дряхлели на своих постах, оставаясь приверженцами устаревших взглядов... Идея позиционной войны составляла основу стратегии, которой собирались руководствоваться в будущей войне. Она же определяла организацию войск, их обучение, вооружение и всю военную доктрину в целом”.

Таким образом, быстрое поражение французской армии и армий союзников было предопределено не только силой германской армии и умением ее военачальников, но и беспомощностью командования и самих войск союзников. Что касается плана германского наступления на Францию, то он не представлял собой какого-то нового открытия в области военного искусства, разве только мощные удары танковых группировок отличали его от действий германской армии в других войнах против Франции. Вот, например, что пишет Манштейн об этом плане:

“Оперативные замыслы в основных чертах напоминали знаменитый план Шлиффена 1914 года. Мне показалось довольно удручающим то, что наше поколение не могло придумать ничего иного, как повторить старый рецепт, даже если он исходил от такого человека, как Шлиффен. Что могло получиться из того, если из сейфа доставали военный план, который противник уже однажды проштудировал вместе с нами и к повторению которого он должен был быть подготовлен”.

Большие опасения по поводу очень многих рискованных положений, заложенных в плане “Гельб”, высказывал и командующий группой армий “Б” генерал-полковник фон Бок. Он даже написал по этому поводу официальный доклад в апреле 1940 года на имя командующего сухопутными войсками генерал-полковника фон Браухича. В этом докладе были и такие рассуждения:

“Мне не дает покоя ваш оперативный план. Вы знаете, что я за смелые операции, но здесь перейдены границы разумного, иначе это не назовешь. Продвигаться ударным крылом мимо линии Мажино, в 15 километрах от нее, и думать, что французы будут смотреть на это безучастно! Вы сосредоточили основную массу танков на нескольких дорогах в гористой местности Арденн, будто авиации не существует!.. И вы надеетесь сразу же провести операцию до побережья с открытым южным флангом, растянувшимся на 300 километров, на котором находятся крупные силы французской армии! Что вы будете делать, если французы умышленно дадут нам переправиться по частям через Маас и затем перейдут основными силами в контрнаступление против нашего южного фланга... Вы играете ва-банк!”

Да, если бы союзники во главе с французским командованием осуществили хотя бы только то, что предвидел фон Бок, германское наступление против Франции захлебнулось бы. Но, как мы уже говорили, французское и английское командования оказались неспособными организовать сопротивление большими силами, находившимися в их распоряжении.

Хочу подчеркнуть и то обстоятельство, что все вышеописанные действия проходили, как говорится, на глазах и у нашего военного руководства, но, к сожалению, оно тоже не сделало должных выводов и не организовало подготовку старшего командования, а также частей и соединений Красной Армии для противодействия именно такой тактике гитлеровской армии.

После сокрушительного поражения Франции Гитлер и его стратеги ожидали, что Англия пойдет на заключение перемирия, однако этого не случилось — Англия продолжала войну. Поэтому Гитлер начал поиски решения английской проблемы. В цепочке стран — Франция, Англия, Советский Союз — Германия вышла, как видим, на последнюю прямую. Франция пала, и если Англия будет нейтрализована, можно будет осуществлять главную цель — захват восточных пространств, иными словами, начинать войну против СССР.

Гитлеровское руководство искало возможности вывести Англию из игры путем политических интриг и давления. Однако это не привело к успеху. Много было по этому поводу разговоров, совещаний, предложенных вариантов, в конечном счете Гитлер склонился к мнению генерала Йодля, которое тот изложил в своей памятной записке от 30 июня 1940 года “Дальнейшее ведение войны против Англии”. Наиболее целесообразный и обещающий победу стратегический вариант виделся ему следующим:

1. Осада — воспрепятствование флотом и авиацией всякому ввозу и вывозу из Англии, борьба против английской авиации и источников военно-экономической мощи страны.

2. Терроризирующие налеты на английские города.

3. Высадка десанта с целью оккупации Англии. Вторжение в Англию он считал возможным только после завоевания немецкой авиацией полного господства в воздухе и дезорганизации экономической жизни страны. Десантирование в Англию рассматривалось как последний смертельный удар. Но даже тогда, когда были отданы распоряжения на разработку этой операции, названной “Морской лев”, Гитлер не терял надежды на компромиссный мир с Англией. Однако, несмотря на все старания, политические и дипломатические, на действия “пятой колонны” и пропагандистские уловки, гитлеровцам все же не удалось добиться примирения с Англией. 4 и 18 июня Черчилль заявил в палате общин, что Британия будет продолжать войну до конца, даже если она останется одна. Теперь гитлеровскому командованию оставалось только воздействовать на Англию силой. Была проделана большая, скажем так —-исследовательская — работа главнокомандованием военно-морских, военно-воздушных и сухопутных сил по прикидке всевозможных вариантов вторжения в Англию. Все понимали, что это дело непростое и добиться молниеносного успеха, как это было перед тем на сухопутном театре военных действий, здесь едва ли удастся.

После многих совещаний и размышлений 16 июля 1940 года Гитлер подписал директиву ОКБ № 16 “О подготовке операции по высадке войск в Англии”. В ней было сказано:

“Поскольку Англия, несмотря на свое бесперспективное военное положение, все еще не проявляет никаких признаков готовности к взаимопониманию, я решил подготовить и, если нужно, осуществить десантную операцию против Англии. Цель этой операции — устранить английскую метрополию как базу для продолжения войны против Германии и, если потребуется, полностью захватить ее”.

Как видим, даже в этой общей установке уже нет той решительности и определенности, которая была в директивах при действии на сухопутных театрах: “если нужно осуществить десантную операцию”, “если потребуется...” и еще много таких “если”.

Приготовления к операции “Морской лев” намечалось завершить в середине августа. Все предыдущие военные акции были хорошо продуманы Гитлером и генеральным штабом, но на этот раз к моменту, когда были уже отданы распоряжения о подготовке операции, у Гитлера еще не существовало какого-либо твердого плана, поэтому он запрашивал у своих военных стратегов их мнение. Первое время Гитлер поддерживал и даже пытался осуществить то, что изложил в своей записке Йодль от 30 июня. При этом Гитлер все еще ждал, что Англия пойдет на заключение мирного договора. Чтобы добиться этого, он сам и многие его советники надеялись поставить Англию на колени с помощью блокады с моря и с воздуха. Но вскоре Гитлер пришел к выводу, что решающих успехов от подводной войны и воздушной блокады можно добиться через год-два. Это никак не соответствовало его концепции быстрого осуществления победы. Потеря времени была не в пользу Германии, и Гитлер понимал это.

В середине мая Берлин был взбудоражен сообщением о неожиданном полете в Англию Рудольфа Гесса — первого заместителя Гитлера по руководству нацистской партией. Гесс, сам пилотируя самолет “Мессершмитт-110”, вылетел 10 мая из Аугсбурга (южная Германия), взяв курс на Даунгавел Касл — шотландское имение лорда Гамильтона, с которым был лично знаком. Однако Гесс ошибся в расчете горючего и, не долетев до цели 14 километров, выбросился с парашютом, был задержан местными крестьянами и передан властям. Несколько дней английское правительство хранило молчание по поводу этого события. Ничего не сообщал об этом и Берлин. Только после того как британское правительство предало этот полет гласности, германское правительство поняло, что секретная миссия, возлагавшаяся на Гесса, не увенчалась успехом. Тогда-то в штаб-квартире Гитлера в Бергхофе решили преподнести публике полет Гесса как проявление его умопомешательства. В официальном коммюнике о “деле Гесса” говорилось:

“Член партии Гесс, видимо, помешался на мысли о том, что посредством личных действий он все еще может добиться взаимопонимания между Германией и Англией”.

Гитлер понимал, какой моральный ущерб причинил ему и его режиму неудачный полет Гесса. Чтобы замести следы, он распорядился арестовать приближенных Гесса, а его самого снял со всех постов и приказал расстрелять, если он вернется в Германию. Тогда же заместителем Гитлера по нацистской партии был назначен Мартин Борман. Нет сомнения, однако, что гитлеровцы возлагали на полет Гесса немалые надежды. Гитлер рассчитывал, что ему удастся привлечь к антисоветскому походу противников Германии, и прежде всего Англию.

Из документов Нюрнбергского процесса и других материалов, опубликованных после разгрома гитлеровской Германии, известно, что с лета 1940 года Гесс состоял в переписке с видными английскими мюнхенцами. Эту переписку помог ему наладить герцог Виндзорский — бывший король Англии Эдуард VIII, который из-за своего увлечения разведенной американкой вынужден был отречься от престола. В то время он жил в Испании. Используя свои связи, Гесс заранее договорился о визите в Англию. (Характерно, что документы о его пребывании в этой стране до сих пор не рассекречены.)

Очень не хотелось гитлеровскому командованию осуществлять непосредственное вторжение на территорию Англии, но после неудачного полета Гесса оно оставалось единственным способом решения задачи.

Однако при разработке различных вариантов вторжения главный морской штаб пришел к выводу, что следует отказаться от проведения операции в этом году и что даже через год он сможет осуществить десантирование необходимого количества войск лишь при условии, что немецкая авиация завоюет господство в воздухе.

Кроме того, Гитлеру доложили, что военно-промышленная подготовка к войне против Англии потребует годы и она не по силам Германии, если помнить о необходимости дальнейшего развития сухопутных войск для предстоящего похода на восток.

Гитлер понял, что ему не удастся осуществить операцию “Морской лев”, колебания его отразились в нескольких переносах срока осуществления этой операции.

30 июня было принято решение провести приготовления к великой битве германской авиации против Англии. В директиве № 17 от 1 августа Гитлер говорит: “С целью создания предпосылок для окончательного разгрома Англии я намерен вести воздушную и морскую войну против Англии в более острой, нежели до сих пор, форме. Для этого приказываю: германским военно-воздушным силам всеми имеющимися в их распоряжении средствами как можно скорее разгромить английскую авиацию”.

В директиве от 2 августа перед германскими ВВС ставилась задача за четыре дня завоевать господство в воздухе над южной Англией. Здесь также видно стремление Гитлера осуществлять свои планы молниеносно. Но воздушная стихия внесла свои коррективы: из-за плохих метеорологических условий тотальное воздушное сражение началось лишь в середине месяца. 15 августа был совершен первый крупный массированный налет, в котором участвовали 801 бомбардировщик и 1149 истребителей.

Одновременно с бомбардировками гитлеровское руководство оказывало на англичан максимальное пропагандистское воздействие, желая деморализовать население не только воздушными бомбардировками, но и угрозой предстоящего вторжения войск на английский остров и тем самым заставить все-таки англичан пойти на подписание мирного договора.

Особое внимание с 5 сентября германские ВВС стали уделять бомбардировке Лондона, и это тоже был не только бомбовый, но и психологический нажим. Но гитлеровцам так и не удалось добиться господства в воздухе, как не удалось им сломить моральный дух англичан. 14 сентября на совещании главнокомандующих в ставке Гитлер мрачно констатировал:

“Несмотря на все успехи, предпосылки для операции “Морской лев” еще не созданы”.

Гитлеровцы недооценили и английскую истребительную авиацию: во время воздушных налетов немецкая авиация понесла значительные потери. Таким образом, в сентябре 1940 года уже было очевидно, что заключение мира не состоялось, что морская блокада оказалась не под силу Германии, а воздушное тотальное наступление на Англию провалилось.

Оставалась неиспробованной так называемая периферийная стратегия, которая тоже обсуждалась, и не раз. 12 августа 1940 года отдается распоряжение о переброске танковых сил в Северную Африку для наступления на Суэцкий канал. Средиземноморские позиции имели, конечно, для Англии огромное значение, здесь проходила связь метрополии с Индией, Дальним Востоком, Австралией, Восточной и Северной Африкой. Суэцкий канал выполнял роль важной стратегической коммуникации, через которую осуществлялось снабжение британской армии. Снабжение нефтью с Ближнего Востока тоже шло этими путями. Потеря средиземноморских коммуникаций поэтому очень чувствительно била по Англии.

12 февраля 1941 года высадился на африканском побережье корпус Роммеля. В апреле Германия оккупировала Грецию. Гитлер намеревался захватить и Гибралтар, послав туда войска с испанской территории, но Франко занял выжидательную позицию, не желая ввязываться в борьбу с великими державами. Гитлер предложил Муссолини послать на помощь итальянским войскам в Ливию один танковый корпус, на что дуче тоже долго оттягивал ответ и согласился с большой неохотой.

Все эти и другие действия на Балканах и в бассейне Средиземного моря имели целью не только ослабить Англию. Это была и маскировка самого главного, самого решающего, к чему готовились Гитлер и гитлеровский генеральный штаб, — подготовки нападения на Советский Союз. Гитлер понимал, что в Европе теперь не было государства, способного создать или организовать коалицию для открытия второго фронта против Германии, а Англия в этом смысле, находясь за морским проливом, не представляла реальной угрозы. Теперь Гитлер обеспечил себе спокойный тыл (заветная мечта всех немецких полководцев в прошлом!), он развязал себе руки. Больше пугая Англию, а самое главное — дезинформируя всю Европу, и в первую очередь Советский Союз, сообщениями о намерении провести операцию “Морской лев”, гитлеровский генеральный штаб начал разработку плана “Барбаросса”.

30 июня 1940 года, на пятый день после прекращения огня во Франции, Гальдер записал в своем дневнике: “Основное внимание — на восток...” Начальник генерального штаба, хранивший свой дневник в личном сейфе, был абсолютно уверен, что в него никто никогда не заглянет, поэтому его дневник можно считать вполне достоверным документом. Эта запись была одной из самых больших тайн того времени, и она выдает подлинные планы Гитлера, о которых он, конечно, сказал начальнику генерального штаба. Генерал Кейтель в приказе ОКВ “О начале планирования десантной операции против Англии” 2 июля тоже написал: “Все приготовления должны вестись, исходя из того, что само вторжение является всего лишь планом, решение о котором еще не принято”.

Все мероприятия по операции “Морской лев” превратились в ширму для прикрытия подготовки агрессии против Советской страны. Маскировка эта проводилась весьма убедительно, потому что планы десантирования разрабатывались, изменялись, все время шел разговор о переправе через Ла-Манш как о действительно предстоящей. О том, что все это фикция, знали лишь немногие. Для большей убедительности на побережье проводились даже такие действия (цитирую из воспоминаний В. Крейпе): “Французские, бельгийские и голландские порты были забиты всевозможными судами. Непрерывно велась тренировка по посадке на суда и высадке десанта. Для этих тренировок были сосредоточены многочисленные суда германского военного флота и подводные лодки, а также артиллерия и авиация, которые прикрывали все эти тренировочные занятия”.

Планы агрессии против СССР, о которых рассказывалось выше, в свое время представляли для всех тайну. Но действия Гитлера и гитлеровского генерального штаба в осуществлении главного намерения были настолько последовательны, что Сталину не надо было ничего разгадывать. Главную, можно сказать, цель своей жизни Гитлер изложил в книге “Майн кампф”, которая была издана и переиздана миллионными тиражами на всех языках во всем мире. Вот что там сказано: “Если мы сегодня говорим о новых землях и территориях в Европе, мы обращаем свой взор в первую очередь к России, а также к соседним с ней и зависимым от нее странам... Это громадное пространство на востоке созрело для гибели... Мы избраны судьбой стать свидетелями катастрофы, которая будет самым веским подтверждением правильности расовой теории”.

Ликвидация Троцкого

Написал об этом подробно всю правду известный советский разведчик и контрразведчик Павел Анатольевич Судоплатов в своей книге “Разведка и Кремль”, которую давал мне прочитать еще в типографском наборе, а после выхода ее в свет подарил с теплым автографом.

О Судоплатове можно рассказывать много и долго, тем, кто заинтересуется судьбой Павла Анатольевича рекомендую прочитать его книгу “Разведка и Кремль”. В ней изложены все детали подготовки и ликвидации Троцкого. Я использую этот материал в своем пересказе, потому что никто не знает всех подробностей лучше непосредственного организатора этой опасной и сложной акции.

Верный своему принципу искать для моей книги и использовать самые достоверные источники, я не довольствовался только рассказом Судоплатова, но и сам побывал в Мексике, в Койакане. Детально ознакомился с виллой Троцкого, побывал во всех комнатах, сделал много фотоснимков.

Главу о ликвидации Троцкого я включаю в свое повествование не потому, что хочу оживить книгу детективным эпизодом, а потому, что финал жизни Троцкого является как бы итогом многолетней борьбы за власть между ним и Сталиным.

Сталин оказался победителем в этой схватке. Он был и организатором сложной операции, поэтому нельзя умолчать и не рассказать о таком важном эпизоде из жизни будущего Генералиссимуса.

Считаю необходимым подчеркнуть одно очень важное, на мой взгляд, обстоятельство, обратить на него внимание. Ликвидация Троцкого не была результатом мстительности или кровожадности Сталина, как это пытаются преподнести сегодня. Необходимость проведения этой акции вытекала из политической ситуации, которая создалась в те годы, и еще из той перспективы, в которую могла вылиться активная деятельность Троцкого в будущем, в случае войны.

После отъезда из Советского Союза Троцкий некоторое время жил в Турции, Норвегии, Франции. Он создал IV Интернационал и вел активную деятельность, направленную на раскол коммунистического движения за рубежом, овладение Коминтерном и, самое главное, продолжал руководить и направлять антисоветскую деятельность оппозиции в Советской стране, в частности и на устранение Сталина и его единомышленников.

После громких политических процессов 1937 года, на которых выявилась роль Троцкого как главного организатора всей подпольной антисоветской деятельности, Троцкий, опасаясь возмездия Сталина, решил уехать подальше, в более безопасное место, и в 1937 году поселился в Мексике, на окраине ее столицы в Койакане. Здесь он приобрел виллу, откуда продолжал руководить своей политической борьбой, охватившей многие страны мира.

В Европе деятельность троцкистов направлял его сын, носивший фамилию матери, Лев Седов. Он не только вел антисоветскую пропаганду, но и активно сотрудничал с разведкой Германии, с гестапо. Работа продвигалась полным ходом, зарубежные троцкисты подставляли своих советских коллег для вербовки гитлеровским абвером и гестапо. Вот только один пример. (Из стенограммы открытого судебного процесса в 1938 году):

Чернов: — Я сообщил (Рыкову) о том, что еду в Германию. Не будет ли каких поручений? Рыков, зная меня как старого меньшевика, поставил передо мной вопрос о том, не смогу ли я, будучи в Германии, встретиться с Даном (* Дан — один из лидеров II Интернационала.), установить связь с ним и передать поручение от имени правового центра. Я Рыкову ответил, что такую возможность я имею и думаю, что в этом отношении может оказать помощь мой товарищ по меньшевистской работе, о котором я уже говорил, — это Кибрик. Тогда Рыков дал мне поручение установить связь с Даном и передать ему поручение от правого центра.

Вышинский: — Какое поручение?

Чернов: — Я забыл сказать, что при этой моей беседе с Рыковым присутствовал еще Томский. Поручения заключались в следующем: через партии II Интернационала поднять общественное мнение капиталистических стран против Советского правительства, через лидеров II Интернационала добиться у буржуазных правительств усиления враждебного отношения к Советскому Союзу; заручиться от II Интернационала, а через его лидеров — и от буржуазных правительств, поддержкой в случае захвата власти правыми в стране. Я на это Рыкову сказал, что недостаточно будет передать Дану только эти поручения. Безусловно, Дан поставит ряд вопросов о силах правой организации, о том, что правая организация будет делать после прихода к власти. На это Рыков сказал: “Вы можете заверить Дана, что мы располагаем достаточными силами в стране для того, чтобы свергнуть существующую власть и захватить ее в свои руки”. Причем он особо указал, что мы располагаем этими силами, в том числе среди видных ответственных военных работников. Второе, что он указал: я могу заявить Дану, что правые после их прихода к власти установят правительство с учетом требований как II Интернационала, так и буржуазных правительств и пойдут на соглашение с буржуазными правительствами как по вопросам экономического порядка, так и, если потребуется, по вопросам территориального порядка.

Вышинский: — Подсудимый Рыков, перед поездкой Чернова в Берлин вы виделись с Черновым?

Рыков: — Да.

Вышинский: — Вы с Черновым разговаривали в присутствии Томского или с глазу на глаз?

Рыков: — В присутствии Томского.

Вышинский: — Вы давали поручения Чернову связаться в Берлине с Даном?

Рыков: — Да.

Чернов: — По приезде в Берлин я позвонил Кибрику, и мы условились с ним встретиться в баварском зале ресторана “Фатерланд”. Эта встреча там с ним и произошла.

Вышинский: — Встреча состоялась?

Чернов: — Да, я сейчас расскажу все это подробно. Мы условились, что Кибрик устроит мне встречу с Даном, и встреча состоялась. Я передал Дану все поручения, которые я от правого центра, в лице Рыкова, получил... После беседы с Даном, происходившей, как я сказал, на квартире Кибрика, Дан уехал, а мы с Кибриком остались ужинать. После ужина я должен был поехать на вокзал. За ужином сильно выпили. Кибрик, сославшись на какую-то особую занятость, сказал, что он не может меня проводить на вокзал, и посадил меня в автобус, и я поехал, для того чтобы отправиться обратно в Кенигштейн.

Вышинский: — На вокзал попали?

Чернов: — Нет, не попал, а попал в полицей-президиум. В автобусе, в котором я ехал, ко мне пристало несколько немцев. Один из них меня толкнул, я его тоже в свою очередь толкнул... Я в полицей-президиуме протестовал и требовал, чтобы меня выпустили. Мне сказали, что я должен дожидаться утра и прихода начальника. Я переночевал там. Утром явился какой-то чиновник, хорошо говоривший по-русски, которому я тут же заявил протест. Он говорит, что должен доложить начальнику. Через некоторое время явился человек. Он назвался полковником Обергауз. Он вынул протокол, перевел мне его — я обвинялся в изувечении немцев, за это я должен отвечать как уголовный преступник, а кроме того, копию этого протокола, сказал он мне, направят в наше полпредство, и тут же предложил мне стать сотрудником немецкой охранки, немецкой разведки. Я отказался. Тогда Обергауз сказал — я, дескать, знаю кое-что о ваших делах в Германии. Я спросил — что? Он ответил — о ваших встречах с Даном. И показал мне несколько фотокарточек встреч с Даном, снятых как в Кенигштейне, так и в Берлине, и, кроме того, передал мне коротко содержание беседы с Даном.

Вышинский: — Чьей?

Чернов: — Моей беседы с Даном. Причем в этом изложении было ясное повторение слов Дана. Тогда для меня стало абсолютно ясно, что та ловля меня, которая происходила в Германии, организовывалась немецкой разведкой при полном содействии самого Дана и при участии Дана и что сам Дан, безусловно, является агентом немецкой разведки, равно как и Кибрик...

Вышинский: — Значит, полицейский чиновник мог знать разговор от Дана?

Чернов: — Да. Да, иначе он бы не передавал. Я после этого дал согласие и стал немецким шпионом.

Вышинский: — Значит, сами попались?

Чернов: — Да. После этого начались формальности — анкеты, подписка. Обергауз проинструктировал меня о той работе, которую я должен вести в Советском Союзе в пользу Германии. Причем, видя то волнение, в котором я находился, он говорил: вы напрасно волнуетесь. Вы боретесь против Советской власти, мы боремся против Советской власти, и, наверное, даже методы нашей борьбы в ближайшее время сойдутся.

Вышинский: — В чем выразилось ваше сотрудничество с германской разведкой?

Чернов: — Я работал... тогда не помню — заместителем наркома или членом коллегии Наркомторга...

Далее идет подробный рассказ Чернова о своей шпионской работе.

Кроме шпионской работы, многие троцкисты по указанию из-за рубежа, да и в соответствии со своей тактикой, проводили террористические акты. Переход “право-троцкистского блока” к террору Рыков мотивировал следующим образом: “При нелегальном заговорщическом характере контрреволюционной организации правых, при отсутствии надежды каким-либо другим путем прийти к власти, — принятие террора и “дворцового переворота” давало, по мнению центра, какую-то перспективу”.

Бухарин, признавший на следствии, что на путь террора “право-троцкистский блок” стал еще в 1932 году, показал следующее: “В том же 1932 году при встрече и разговоре с Пятаковым я узнал от него об его свидании с Л. Седовым (сыном Троцкого. — В. К.) и получении от Седова прямой директивы Троцкого перейти к террору против руководства партии и Советской власти. Должен также признать, что, по существу, тогда мы и пошли на соглашение с террористами, а мой разговор с Пятаковым явился соглашением о координации наших с Троцким действий, направленных к насильственному свержению руководства партии и Советской власти”.

Следуя принятым в этом отношении решениям, заговорщический блок по директивам Троцкого широко развернул организацию террористических групп и практическую подготовку к совершению террористических актов против руководителей ВКП(б) и Советского правительства.

Вот что показал по этому поводу Рыков:

“К тому времени мы уже стали на путь террора как одного из методов нашей борьбы с Советской властью... Эта наша позиция вылилась в совершенно конкретную нашу и, в частности, мою деятельность по подготовке террористических актов против членов Политбюро, руководителей партии и правительства, а в первую очередь против Сталина, Молотова, Кагановича и Ворошилова. В 1934 году уже я дал задание следить за машинами руководителей партии и правительства созданной мною террористической группе Артеменко”.

Следствием установлено, что убийство С. М. Кирова, осуществленное ленинградским троцкистско-зиновьевским террористическим центром 1 декабря 1934 года, было осуществлено также по решению “право-троцкистского блока”.

Учитывая активизацию троцкистов и их переход к террору, Сталин принял решение нанести удар и по зарубежной троцкистской организации. Он поручил Берии разработать план ликвидации Троцкого и подобрать исполнителей.

Ниже последует рассказ Судоплатова о его встрече со Сталиным:

“Сталин был внимательным, спокойным и сосредоточенным, слушая собеседника, он обдумывал каждое сказанное ему слово. Берию Сталин выслушал с большим вниманием. По мнению Берии, левое движение за рубежом находилось в состоянии серьезного разброда из-за попыток троцкистов подчинить его себе. Тем самым Троцкий и его сторонники бросали серьезный вызов Советскому Союзу. Они стремились лишить СССР позиции лидера мирового коммунистического движения. Берия предложил нанести решительный удар по центру троцкистского движения за рубежом и назначить меня ответственным за проведение этих операций. Моя задача состояла в том, чтобы, используя все возможности НКВД, ликвидировать Троцкого. Возникла пауза. Разговор продолжил Сталин.

— В троцкистском движении нет важных политических фигур, кроме самого Троцкого. Если с Троцким будет покончено, угроза Коминтерну будет устранена.

Сталин начал неторопливо высказывать неудовлетворенность тем, как ведутся разведывательные операции. По его мнению, в них отсутствовала должная активность. Он подчеркнул, что устранение Троцкого в 1937 году поручалось Шпи-гельгласу, однако тот провалил это важное правительственное задание.

Затем Сталин посуровел и, чеканя слова, словно отдавая приказ, проговорил:

— Троцкий должен быть устранен в течение года, прежде чем разразится неминуемая война. Без устранения Троцкого, как показывает испанский опыт, мы не можем быть уверены, в случае нападения империалистов на Советский Союз, в поддержке наших союзников по международному коммунистическому движению. Им будет очень трудно выполнить свой интернациональный долг по дестабилизации тылов противника, развернуть партизанскую войну.

После оценки международной обстановки и предстоящей войны в Европе Сталин перешел к вопросу, непосредственно касавшемуся меня. Мне надлежало возглавить группу боевиков для проведения операции по ликвидации Троцкого, находившегося в это время в изгнании в Мексике.

Я попросил разрешения привлечь к делу ветеранов диверсионных операций в гражданской войне в Испании.

— Это ваша обязанность и партийный долг — находить и отбирать подходящих и надежных людей, чтобы справиться с поручением партии. Вам будет оказана любая помощь и поддержка. Докладывайте непосредственно товарищу Берии и никому больше. Представлять всю отчетность по операции исключительно в рукописном виде.

Аудиенция закончилась, мы попрощались и вышли из кабинета.

Берия сказал:

— Эйтингон — подходящая кандидатура, к концу дня я жду вас обоих с предложениями.

Я рассказал Эйтингону о замысле операции в Мексике...

Мой первоначальный план состоял в том, чтобы использовать завербованную Эйтингоном агентуру среди троцкистов в Западной Европе, и в особенности в Испании. В соответствии с нашим планом, необходимо было создать две самостоятельные группы. Первая группа “Конь” под началом Давида Альфаро Сикейроса, мексиканского художника, лично известного Сталину, ветерана гражданской войны в Испании. Он переехал в Мексику и стал одним из организаторов мексиканской компартии. Вторая — так называемая группа “Мать” под руководством Каридад Меркадер.

К 1938 году Рамон и его мать Каридад, оба жившие в Париже, приняли на себя обязательства по сотрудничеству с советской разведкой. В сентябре Рамон по наводке братьев Руа-нов познакомился с Сильвией Агелоф, находившейся тогда в Париже, и супругами Розмерами, дружившими с семьей Троцкого. Следуя инструкциям Эйтингона, он воздерживался от любой политической деятельности.

Берия распорядился, чтобы я отправился вместе с Эйтингоном в Париж для оценки группы, направляемой в Мексику.

До Парижа добрались поездом. Там я встретился с Рамо-ном и Каридад Меркадер, а затем, отдельно, с членами группы Сикейроса. Эти две группы не общались и не знали о существовании друг друга.

Эйтингон прибыл в Нью-Йорк в октябре 1939 года и основал в Бруклине импортно-экспортную фирму, которую мы использовали как свой центр связи. И самое важное, эта фирма предоставила “крышу” Рамону Меркадеру, обосновавшемуся в Мексике с поддельным канадским паспортом на имя Фрэнка Джексона. Теперь он мог совершать частые поездки в Нью-Йорк для встреч с Эйтингоном, который снабжал его деньгами.

Постепенно в Мексике нашлось прикрытие и для группы Сикейроса. Эйтингоном были разработаны варианты проникновения на виллу Троцкого в Койакане. Группа Сикейроса планировала взять здание штурмом, в то время как главной целью Рамона, не имевшего понятия о существовании группы Сикейроса, было использование своего любовного романа с Сильвией Агелоф для того, чтобы подружиться с окружением Троцкого.

Рамон был похож на звезду французского кино Алена Делона. Сильвия не устояла перед присущим ему своеобразным магнетизмом еще в Париже. Она ездила с Рамоном в Нью-Йорк...

В троцкистских кругах Рамон держался независимо, не предпринимая никаких попыток завоевать их доверие “выражением симпатии к общему делу”. Он продолжал разыгрывать из себя бизнесмена, “поддерживающего Троцкого в силу эксцентричности своего характера”, а не как преданный последователь.

24 мая 1940 года группа Сикейроса ворвалась в резиденцию Троцкого. Они изрешетили автоматными очередями комнату, где находился Троцкий. Но, поскольку они стреляли через закрытую дверь и результаты обстрела не были проверены, Троцкий, спрятавшийся под стол в углу, остался жив.

Покушение сорвалось из-за того, что группа захвата не была профессионально подготовлена для конкретной акции. Эйтингон по соображениям конспирации не принимал участия в этом нападении.

Мы с Берией поехали к Сталину на ближнюю дачу. Я доложил о неудачной попытке Сикейроса ликвидировать Троцкого.

Сталин вовсе не был в ярости из-за неудачного покушения на Троцкого. Если он и был сердит, то хорошо маскировал это. Внешне он выглядел спокойным и готовым довести до конца операцию по уничтожению своего противника...

Сталин подтвердил свое прежнее решение, заметив:

— Акция против Троцкого будет означать крушение всего троцкистского движения. И нам не надо будет тратить деньги на то, чтобы бороться с ними и их попытками подорвать Коминтерн и наши связи с левыми кругами за рубежом. Приступите к выполнению альтернативного плана, несмотря на провал Сикейроса, и пошлите телеграмму Эйтингону с выражением нашего полного доверия”.

А теперь мы имеем уникальную возможность услышать самого Рамона Меркадера — о том, как он выполнил завершающий этап операции “ликвидация” 20 августа 1940 года. Вот что он рассказал Судоплатову в 1969 году в ресторане Дома литераторов:

“— Во время моей встречи с матерью и Эйтингоном на явочной квартире в Мехико Эйтингон предложил следующее:

в то время как я буду находиться на вилле Троцкого, сам Эйтингон, Каридад и группа из пяти боевиков предпримут попытку ворваться на виллу. Начнется перестрелка с охранниками, во время которой я смогу ликвидировать Троцкого.

Я не согласился с этим планом и убедил его, что один приведу смертный приговор в исполнение. Как свой человек я пришел на виллу. После обычных приветствований Троцкий сел за письменный стол и читал мою статью, которую я написал в его защиту. Когда я готовился нанести удар ледорубом, Троцкий слегка повернул голову, и это изменило направление удара ледорубом, ослабив его силу. Вот почему Троцкий не был убит сразу и закричал, призывая на помощь. Я растерялся и не смог заколоть Троцкого, хотя имел при себе нож. Крик Троцкого меня буквально парализовал.

В комнату вбежала жена Троцкого с охранниками, меня сбили с ног, и я не смог воспользоваться пистолетом. Однако в этом, как оказалось, не было необходимости. Троцкий умер на следующий день в больнице.

Меня сбил с ног рукояткой пистолета один из охранников Троцкого, потом мой адвокат использовал этот эпизод для доказательства того, что я не был профессиональным убийцей. Я же придерживался версии, что мною руководила любовь к Сильвии и что троцкисты растрачивали средства, которые я жертвовал на их движение, и пытались вовлечь меня в террористическую деятельность. Я не отходил от согласованной версии: мои действия вызваны чисто личными мотивами...”

Меркадера арестовали как Фрэнка Джексона, канадского бизнесмена, и его подлинное имя власти не знали в течение шести лет.

Личность Меркадера спецслужбам удалось установить лишь после того, как на Запад перебежал один из видных деятелей испанской компартии, находившийся до своего побега в Москве.

Судоплатов продолжает рассказывать:

“Когда в Мексику доставили из испанских полицейских архивов досье Меркадера, личность его была установлена, отпираться стало бессмысленно. Перед лицом неопровержимых улик Фрэнк Джексон признал, что на самом деле является Рамоном Меркадером и происходит из богатой испанской семьи. Но он так и не признался, что убил Троцкого по приказу советской разведки. Во всех своих открытых заявлениях Меркадер неизменно подчеркивал личный мотив этого убийства.

Женщина, присматривающая за Рамоном в тюрьме, влюбилась в него. Позднее он женился на ней и привез ее с собой в Москву, когда был освобожден из тюрьмы 20 августа 1960 года. В тюрьме он отсидел двадцать лет.

До 1960 года Рамон никогда не бывал в Москве. В Москве Меркадер был принят председателем КГБ Шелепиным, вручившим ему Звезду Героя Советского Союза...

Меркадер был профессиональным революционером и гордился своей ролью в борьбе за коммунистические идеалы. Он не раскаивался в том, что убил Троцкого, и сказал:

— Если бы пришлось заново прожить сороковые годы, я сделал бы все, что сделал.

В середине 70-х годов Меркадер уехал из Москвы на Кубу, где был советником у Кастро. Скончался он в 1978 году, тело его было тайно доставлено в Москву. Похоронили Меркадера на Кунцевском кладбище. Там он и покоится под именем Ра-мона Ивановича Лопесса, Героя Советского Союза”.

Судоплатов подвел такой итог:

Сталин и Троцкий противостояли друг другу, прибегая к крайним методам для достижения своих целей, но разница заключалась в том, что в изгнании Троцкий противостоял не только Сталину, а и Советскому Союзу как таковому. Эта конфронтация была войной на уничтожение...

Моральный фактор

Историки и исследователи военного искусства много внимания и усилий потратили на анализ подготовки Сталиным вооруженных сил страны к отражению гитлеровской агрессии. Единодушно, например, их мнение, что Сталин вполне обоснованно оттягивал нападение Германии, заключая с ней договоры и секретные соглашения. Ему удалось выиграть два года отсрочки, но этого все равно было мало для полной готовности армии и особенно — для оснащения ее новыми видами вооружения.

Но (что просто удивительно!) остается пока за пределами внимания ученых крупнейшее стратегическое “мероприятие”, которое Сталин осуществил и добился очень хороших результатов, также сыгравших важнейшую роль для достижения победы в Великой Отечественной войне.

О моральном факторе говорили и писали много — о том, что о боевом духе армии перед войной заботились политработники, партийные и комсомольские организации. Все это было и сыграло свою большую, мобилизующую роль.

Но я имею в виду более широкую политико-воспитательную работу Сталина — сплочение нации, всего народа, воспитание его в новом духе. Не только для стойкости в годы войны, но и в целом для осуществления исторической миссии построения социализма.

Сталин видел разобщенность людей, как тогда называли — классовый антагонизм, раскаленный пролитой кровью в ходе гражданской войны. Он повседневно ощущал на себе накал внутрипартийной борьбы, всевозможных оппозиционных и групповых встрясок, искусственно раздирающих партию и народ на противоборствующие силы. А для ближайших задач и, особенно, для перспективы нужна была сплоченная партия, единый народ, объединенные общими идеями и устремлениями. Сталин понимал: без всего этого невозможно осуществить намеченные исторические преобразования. И, как показывает его деятельность, он многие годы прилагал силы и мозговую энергию для внедрения, укрепления, выращивания новых общенациональных патриотических качеств. Первое из них — дружба народов (не буду о ней много писать), и то, что Сталину удалось ее привить всем национальностям, составляющим Советский Союз, это очевидно. Второе — высокие морально-нравственные качества, которыми, как считал вождь, должен обладать советский человек, строитель нового социалистического общества.

Сталин осуществил просто титаническую работу — он преобразовал, перенацелил все виды искусства: литературу, кино, театр, живопись, — вообще все, что влияет на морально-нравственное формирование человеческой личности. Представители всех видов искусства были сориентированы работать на социализм.

Это была величайшая сталинская победа, здесь он проявил себя как подлинный вождь. Сколько бы ни куражились над этим словом нынешние недоброжелатели, именно понятие вождь как нельзя лучше подходит к выдающемуся руководителю, о чем будет сказано в этой главе.

Сталин долго присматривался к морально-нравственному состоянию народа, к причинам, его объединяющим или раз валивающим и разобщающим. Он убедился, что, кроме политико-воспитательных мероприятий, большую, если не главную, роль играет искусство. Он прислушивался к интеллигенции, к ее громким, публичным словам и шепоту в своей среде, определял силы, рычаги, методы, двигающие жизнь деятелей культуры. И только когда понял механику, которая формирует духовную жизнь, моральную прочность нации, только тогда решился влиять на этот процесс, направлять его путь, который, как он считал, обеспечит воспитание нового советского человека со всеми высокими морально-нравственными качествами, необходимыми строителю социализма, а потом и коммунизма.

В 1905 году Ленин в статье “Партийная организация и партийная литература” писал о том, что “партия должна организовать литературное дело, поставить его на службу народу”. Сразу после Октябрьской революции этим делом занялся Пролеткульт — Пролетарская культурно-просветительская организация. Ее задача — “дать рабочему классу целостное воспитание, направляющее коллективную волю и мышление”. “Выработка самостоятельной духовной культуры” предусматривала отказ от старого наследия; Пушкин, Гоголь, Достоевский и другие русские классики объявлялись “писателями буржуазного толка”. Пролеткульт вел борьбу за создание новой, особой формы рабочей культуры, свободной от всяких мелкобуржуазных влияний.

Как и следовало ожидать, Пролеткульт со всеми его “ррре-волюционными” заскоками бесславно распался. На его место в 1925 году пришел РАПП — Российская ассоциация пролетарских писателей, которая кое-что унаследовала от Пролеткульта, например, задачу: “пролетариат должен завоевать руководящую роль на фронте культурного и литературного строительства”. Лидерами РАППа были Вардин, Авербах, Лелевич.

Сталин доброжелательно относился к Иллариону Вардину (это его псевдоним, настоящая фамилия Мгеладзе). Он был членом партии с 1906 года, начинал революционную деятельность на Кавказе. В гражданской войне был начальником политотдела конной армии Буденного, к формированию которой, как известно, имел прямое отношение Сталин.

Вардин был вхож к Генеральному секретарю в любое время. Через него Сталин знал все подробности жизни не только РАППа, но и всей писательской братии. Позднее Сталин охладел к Вардину, потому что он и сменивший его чрезвычайно нахрапистый Авербах переметнулись (а может быть, и раньше были в нем) в лагерь троцкистов и стали активно участвовать в борьбе за власть. РАПП претендовал на безраздельный идеологический и политический контроль над советской литературой.

Сталин сначала поддерживал рапповцев. Хотя и критиковал их за политические ошибки и перехлесты.

Евгений Громов написал солидную книгу “Сталин, власть и искусство” (М., 1998 г.). Солидную не только по объему — 459 страниц, но и по содержанию. Автор проделал большую исследовательскую работу. Жаль, что он унижается до уровня “демократических” нравов такими эпитетами — “кремлевский владыка”, “тиран”, “кремлевский критик” и т. п. Эта недоброжелательность снижает безусловную научную ценность работы. Но автор приводит много подлинных документов, часть которых я буду заимствовать. Не во всем наши комментарии совпадут, но документ говорит сам за себя, а комментарии лишь показывают тенденциозную направленность. Иногда Громову удается быть объективным. Вот, например, его суждения о РАППе и Сталине:

“Почему Сталин, обладавший уже властью, не приказал просто: рапповцев прогнать, никаких дискуссий на сей счет не заводить. Но нет, нераскаявшихся руководителей РАППа выслушивают, с ними спорят, их убеждают, на это сам хозяин не жалеет времени. Того же Авербаха он пока терпит, встречается с ним за одним столом. Конечно, здесь играет роль то обстоятельство, что бывшего рапповского лидера активно поддерживает Горький. И все же дело не только в Горьком.

Авербах, которого его противники иронически называли “кремлевским барчонком”, давно уже занимал прочное место в неписаной иерархии советских властных структур. Он находился в родственных связях с семьями Я. Свердлова и Г. Ягоды, что способствовало его крутому взлету сначала в комсомольской карьере, а потом в литературной. Женат Авербах был на дочери известного ленинского соратника Бонч-Бруевича, что помогало нередко установить хорошие контакты со старыми большевиками, многие из которых занимали еще влиятельные посты. Главное же состояло в том, что почти десять лет рапповцы находились в эпицентре культурной жизни, занимая в ней, во все возрастающей степени, руководящее положение. У них имелось немало сторонников в литературных кругах, еще больше, может быть, в партийных — в ЦК, обкомах, райкомах, в государственных управленческих учреждениях, аппарате НКВД, а также в средствах массовой информации, высших учебных заведениях и, конечно, в комсомоле, среди рабфаковской молодежи.

В культурной политике, как и во внутренней в целом, Сталин опирался не только на административно-командные методы. Обычно он их дополнял (или маскировал) методами терпеливого убеждения в правильности принимаемых решений, содержание которых настойчиво разъяснялось как самим вождем, так и его помощниками, подчиненными разных рангов. Сталинский тоталитаризм не надо упрощать. Но и не надо искусственно усложнять”.

К 1932 году Сталин убедился: РАПП — не та организация, которая нужна партии для проведения своей политики в области литературы и искусства. 23 апреля 1932 года постановлением ЦК ВКП(б) “О перестройке литературно-художественных организаций” РАПП был распущен.

Распустив РАПП, Сталин одним этим завоевал солидный авторитет у истинной творческой интеллигенции. Сталин проявил себя тогда незаурядным организатором и психологом. Запуганные предшествующими репрессиями и проработоч-ными кампаниями советские писатели видели в нем единственную надежду на творческое понимание и улучшение своей жизни. И тянулись к вождю. В основе этого тяготения лежали зачастую и глубокие мотивы. Немало литераторов, в том числе и из самых талантливых, искренне верили тогда в социалистическую идею. Они полагали, что РАПП являл собой грубый идеологический перегиб и вульгаризаторское извращение ленинских партийных принципов. И вот теперь наступает торжество истины и справедливости.

Сталин многие годы дружил с Горьким, это действительно была настоящая дружба, а не просто добрые служебные отношения. Сталин уважал Горького. Алексей Максимович отвечал ему тем же, хотя кое в чем не соглашался со Сталиным и открыто ему об этом говорил. Горький бывал на квартире Сталина в Кремле и на даче в Сочи. Сталин часто навещал особняк Горького у Никитских ворот. Здесь происходили встречи и с другими писателями. Сталин вел себя в их среде как равный (он в одной из анкет до революции в графе профессия написал “литератор”), человек начитанный (в ссылках на это хватало времени), широко мыслящий, он участвовал в спорах и дискуссиях литераторов, знал, кто с кем дружит, с кем враждует.

Сталин поделился с Горьким своим замыслом о создании Союза писателей, попросил его совета и помощи. Чтобы лучше узнать на этот счет мнение самих писателей, их настроения, нужды, пожелания, Сталин просил Горького приглашать побольше гостей в свой дом “на рюмку чая”.

Первая большая встреча с писателями состоялась на квартире у Горького 19 октября 1932 года. На ней присутствовали Сталин, Молотов, Ворошилов, Бухарин и Постышев. Подробности о ней почти неизвестны. Вторая прошла 26 октября. Со стороны властей — в том же составе, только Бухарина заменил Каганович. Как и первая, встреча не стенографировалась. О ней известно больше по воспоминаниям очевидцев. А подробную запись сделал Зелинский. Он впоследствии послал эту запись в Кремль с просьбой разрешить ее напечатать. Такое разрешение ему не дали, но и замечаний она не вызвала. Теперь этот материал опубликован. Я пересказываю его с сокращениями, привлекает подлинность и объективность событий, которые описаны очевидцем.

Присутствовало на встрече около 50-ти человек. Приглашение на нее было окружено атмосферой некоторой таинственности — звонили по телефону и приглашали на вечер к Горькому. С какой целью — не говорили. О том, что там может быть Сталин, и речи не шло.

Список приглашенных составлялся Авербахом и Ермило-вым — рапповцы, теперь уже бывшие, как видно, не сдавали своих позиций. Им, особенно Авербаху и Киршону, покровительствовал Горький, хотя в свое время и его травили эти “неистовые ревнители”.

Председательствовал на встрече Горький. Во вступительной речи он поругал рапповцев, но довольно сдержанно.

Выступает Авербах. Генсек откровенно показывает, что ему скучно его слушать. Горький же “болеет” за своего протеже...

Эмоционально выступает Сейфуллина. “Я, товарищи, в отчаянии от того, что вы хотите снова ввести в состав Оргкомитета трех рапповцев... Мы, наконец, вздохнули и снова получили возможность писать. Ведь у нас некоторых писателей довели до того, что они слепнут”.

В зале шум, голоса: “Неправда!” Катаев пытается прервать оратора. Видно, что отнюдь не все присутствующие настроены против рапповцев. Но Сталин явно симпатизирует Сей-фуллиной и предлагает продлить ей время для выступления. Он высказывает уверенность, что “и другие так думают”, только не все решаются это показать. Страх перед рапповцами еще велик.

В дискуссию вступает Сталин:

— “Пущать страх”, отбрасывать людей легко, а привлекать их на свою сторону трудно. За что мы ликвидировали РАПП? Именно за то, что РАПП оторвался от беспартийных, что перестал делать дело партии в литературе. Они только “страх пущали”... А “страх пущать” — это мало. Надо “доверие пу-щать”... Вот почему мы решили ликвидировать всякую групповщину в литературе.

Далее он остановился на творческих задачах, стоящих перед новым союзом, особо оговорив вопрос о пьесах. Сказал — что было выслушано с особым вниманием — и о материальной базе будущего сообщества: “Будет построен литературный институт вашего имени, Алексей Максимович, а также писательский городок с гостиницей, столовой, библиотекой...”

Особенно любопытны наблюдения Зелинского о второй части заседания.

Подобные встречи сопровождались обычно обильным угощением с горячительными напитками. Кое-кто из писателей своей нормы не знал. Генсек постепенно взял на себя роль тамады, никого не останавливал, а скорее поощрял, что отвечало обычаям грузинского застолья. Кроме того, Сталин знал — алкоголь развязывает языки. На писательской встрече он “нещадно” подливал сотрапезникам полными стаканами водку и коньяк. Сам он, по наблюдению Зелинского, выпил три четверти бутылки, но не опьянел.

Поэт В. Луговской предложил выпить за здоровье товарища Сталина. И вдруг изрядно охмелевший Г. Никифоров встал и закричал на весь зал — воистину, что у трезвого на уме, то у пьяного на языке:

— Надоело! Миллион сто сорок семь тысяч раз пили за здоровье товарища Сталина! Небось, ему это даже надоело слышать...

Сталин тоже поднимается. Он протягивает через стол руку Никифорову, пожимает:

— Спасибо, Никифоров, правильно. Надоело это уже. В зале многие шумели даже во время речи Сталина. И, снова скажу, жадно тянулись к нему. В перерыве между заседаниями его осаждали вопросами, вступали в спор. С восторгом чокались. Пели вместе песни. Решали бытовые проблемы. Л. Леонов хлопотал перед вождем о дачах — негде отдыхать, работать. Генсек был этим разговором не слишком доволен, но не без иронии посоветовал занять дачу Каменева. Эта перспектива, если верить Зелинскому, радует Леонова. А почему не верить? Как только “освободилась” дача арестованного Бабеля, Союз писателей тотчас поднял вопрос, когда и кому ее занять...

Фадеев, который, возможно, чувствовал себя неловко по отношению к Шолохову, очень “ухаживал” за ним во время этой встречи, И предложил выпить “за самого скромного из писателей, за Мишу Шолохова”. Сталин поднимает за него тост.

Возникает кулуарный, вроде бы между делом, разговор о творческом методе. Кажется, что Сталин занимает здесь гораздо более либеральную позицию, чем рапповцы, в частности Киршон. Первый марксист страны говорит прямо-таки крамольные вещи: “Можно быть хорошим художником и не быть материалистом-диалектиком. Были такие художники. Шекспир, например”. “И Пушкин”, — добавляет Никифоров.

Авербах, громко: “Да, но мы хотим создать социалистическое искусство, товарищ Сталин”. Никулин: “Смотрите, смотрите, не успели его еще ввести в Оргкомитет, а он уже кричит, и кричит уже на Сталина”. Все хохочут. Но Сталин продолжает спокойно: “Мне кажется, если кто-нибудь овладеет как следует марксизмом, диалектическим материализмом, он не станет стихи писать, он будет хозяйственником или в ЦК захочет попасть. Теперь все в ЦК хотят попасть... Но вы же не должны забивать художнику голову тезисами. Художник должен правдиво показать жизнь. А если он будет правдиво показывать нашу жизнь, то в ней он не может не заметить, не показать того, что ведет ее к социализму. Это и будет социалистический реализм”. (Кстати, именно на этой встрече Сталин назвал писателей “инженерами человеческих душ”).

Споривший с вождем Авербах защищал не только какой-то теоретический постулат, а весь РАПП. “Неистовые ревнители” являлись фанатиками диалектико-материалистического метода в художественном творчестве. Что это такое конкретно, не знал никто, но рапповцы могли любого неугодного им автора отлучить от марксизма, поскольку они присваивали себе монополию на его истолкование. И вот теперь вождь фактически их дезавуирует. Удар смертельный...

Таким образом, Сталин первым ввел в литературную жизнь Союза термин “социалистический реализм”. Позднее в беседе с Горьким Сталин более подробно обосновал это понятие:

— Нам не стоит особо подчеркивать пролетарский характер советской литературы и искусства — это не будет способствовать единению творческих сил. Не надо и забегать вперед, выдвигая термин “коммунистический реализм”. Скромнее и точнее говорить пока о социалистическом реализме. Достоинством такого определения является, во-первых, краткость (всего два слова), во-вторых, понятность и, в-третьих, указание на преемственность в развитии литературы (литература критического реализма, возникшая на этом этапе буржуазно-демократического общественного движения, переходит, перерастает на этапе пролетарского социалистического движения в литературу социалистического реализма).

На расширенном заседании Политбюро, когда рассматривались дела комиссии по подготовке съезда писателей, был поднят вопрос и о социалистическом реализме. Рапповцы опять защищали свой “диалектико-материалистический” метод. Какая была свободная и горячая дискуссия, показывает количество выступлений: Киршон — 15 раз, Афиногенов — 4 раза, Сталин — более 10 раз.

В конечном счете было записано решение о том, что социалистический реализм определяет позиции партии в вопросах литературы.

Моя писательская судьба сложилась очень удачно — я был в эпицентре литературно-общественной жизни в 80—90-е годы: шесть лет работал главным редактором самого элитного журнала “Новый мир”, в нем печатались все ведущие писатели того времени: Леонов, Солженицын, Распутин, Катаев, Бондарев, Гранин, Айтматов, Мариэтта Шагинян, Вознесенский, Евтушенко, Гамзатов и многие другие. Я читал их рукописи первым. Беседовал с ними, порой высказывал пожелания свои и членов редколлегии (а это были тоже очень именитые писатели). Замечания обычно касались стилистики или сокращения (журнал иногда не мог поместить очень объемные романы).

Никогда, ни в одной беседе, не было сказано ни одного слова о социалистическом реализме. Многие мои собеседники живы, они могут это подтвердить.

На VIII съезде писателей, который проходил в июле 1986 года в Кремле, меня избрали первым секретарем Союза писателей СССР. По иронии судьбы я стал и последним Первым секретарем с 1986 по 1991 год, после чего Советский Союз развалили и Союз писателей СССР перестал существовать. Он распался (его растащили) на несколько враждующих (неизвестно из-за чего) групповых союзников, которые потеряли все общественные и материальные преимущества Большого Союза: издательства, дома творчества (более 20-ти в самых живописных уголках страны), около сотни “толстых” журналов (включая республиканские). Я уже не говорю о тиражах этих журналов. Например, “Новый мир” я передал С. Залыгину при тираже более полумиллиона, сегодня он едва набирает десять тысяч! Союз писателей СССР не получал от государства ни копейки дотаций, а сам отчислял в госбюджет до 800 миллионов рублей. (Построить школьный комплекс со спортзалом и стадионом стоило тогда до 1 миллиона рублей.)

Я сделал это отступление, движимый не только ностальгией (она есть, не отрицаю), но, главным образом, я хотел показать читателям, что в этих вопросах разбираюсь не как человек со стороны, а как профессионал.

* * *

Вернемся, однако, к соцреализму.

Прошу читателей обратить внимание на то, что сказано в постановлении: соцреализм — это “позиция партии”. В 80— 90-х годах из соцреализма “демократы” сделали жупел, который якобы обязывал писателей писать по каким-то насильственно определенным канонам. Представлялось это так: садится писатель за стол, кладет перед собой шаблоны соцреализма и начинает творить по этому лекалу. А если не соблюдает этот метод, Сталин сажает его в тюрьму или ставит к стенке.

Большую глупость и примитивность, чем преподносят СМИ о соцреализме сейчас, придумать невозможно! Что касается репрессий, то о них подробно уже сказано в предыдущих главах. Писатели не были исключением, их сажали за политические, троцкистские, заговорщические дела, за антисоветскую болтовню, а не за то, что они в своем творчестве отступали от соцреализма.

Ни один литератор не доходил до такого идиотизма, чтобы, садясь за новую рукопись, говорить себе: “Буду руководствоваться методом соцреализма”. Подобные измышления могут писать только люди, ничего не понимающие в творчестве или заведомые лжецы, готовые порочить все, что происходило в советские времена.

Писатели писали как хотели и что хотели. А вот оценку их произведений партия делала, исходя из своего принципа: соответствует книга политике партии в воспитании высоких идейных и нравственных качеств советского человека или не соответствует. И не надо придумывать и кричать о тоталитаризме, запретах. Все это пропагандистские помои. Во все времена при любом строе цари, короли, правительства оценивали, приближали, награждали тех, кто был лоялен (не обязательно даже к ним лично). Так было всегда. Даже в далекие “дописательские” времена бояре одаривали шубами с боярского плеча сказочников, шутов, живописцев, скоморохов за их искусство.

Почему “демократы” лишают такого оценочного и поощрительного права главу государства?

Сталин имел на это все основания и широко пользовался ими. Но помнил Сталин еще и рекомендации своего учителя Ленина о том, что искусство должно служить народу, а народы Советского Союза строят социализм, значит, развивая мысль Ленина, искусство должно служить делу строительства социализма. Не надо забывать: Сталин — профессиональный революционер, который осуществляет программу партии.

Новоявленные критики утверждают, что он душил, зажимал, регламентировал, — это не более чем политическая желчь людей, движимых определенной заданностью: охаивать все советское. Сталин нигде и ни в чем не был таким примитивным. Даже недоброжелательный его критик (которого я упоминал), обобщая деятельность Сталина в области искусства, пишет:

“Необходимо иметь в виду, что вопросами политики в области искусства и литературы Сталин занимался порою не меньше, чем важнейшими военными или экономическими проблемами, но занимался он этими делами не время от времени, а постоянно, систематически...

Сталин наложил неизгладимый отпечаток на всю советскую художественную культуру, и сей вывод надо признать независимо от того, нравится нам это или не нравится”.

Через все постановления ЦК ВКП(б) в литературе и искусстве проходит красной нитью одна мысль: надо создавать талантливые произведения о современности, их очень мало. В нашей стране главные герои литературного произведения — это активные строители новой жизни... Советская литература должна уметь показать наших героев, должна уметь заглянуть в наше завтра.

Советский народ хотели воспитывать в первую очередь на героических образах, обобщающих практику социалистического строительства. Это можно расценить как настойчивость Сталина и партии в их приверженности к социалистическому реализму.

Ну и что же в том плохого?

На положительных (да и отрицательных) примерах вырастили поколение честных тружеников, которые построили Великую державу и защитили ее от фашистского нашествия. Разве лучше перестроечное поколение, выросшее на уголовщине, убийствах, сексуальных извращениях, которыми день и ночь “накачивают” людей телевидение и карманные книжонки с изображениями киллеров и проституток на обложках.

До войны, я помню, когда спрашивали нас при окончании школы: кем ты хочешь быть? — мы отвечали: инженером, врачом, летчиком, агрономом. Сегодня я услышал и ушам не поверил — молоденькая школьница-выпускница, чистейшее существо с розовыми щечками, на этот вопрос ответила не задумываясь: “Валютной ночной бабочкой, они хорошо зарабатывают”.

Признаемся честно, воспитание на положительных примерах более приемлемо для детей, родителей, народа в целом, да и для руководства страны, которое обязано осуществлять свою воспитательную политику. Однако идеологи “демократического” толка переворачивают эту тенденцию на свой хулительный лад. В воспитании молодежи на положительных явлениях и примерах они усматривают желание Сталина, чтобы воспевали его и его эпоху. Одним словом, “культ” — и ничего больше. Вот как подтверждает это “уважаемый” литературовед Е. Громов: “Совершенно очевидно, что Сталину всегда хотелось, чтобы впрямую воспевалась “его” эпоха. Зная настроения патрона, Жданов неоднократно и директивно призывал творческую интеллигенцию повернуться лицом к социалистической действительности”.

Сталин, партийная официальная критика поддерживали писателей, которые писали правду, даже если в произведениях были трагические сюжеты, связанные с гибелью героев: “Разгром” Фадеева, “Чапаев” Фурманова, “Железный поток” Серафимовича, позднее — “Молодая гвардия” Фадеева, “Звезда” Казакевича.

Да, отдавалось особое почетное внимание талантливым произведениям с положительным героем. Что вызывает особую ярость критиков соцреализма? И с каких это пор нельзя пропагандировать добрые дела и поступки? Почему это осуждают, называют лакировкой?

Для ответа на эти вопросы придется выйти за чисто творческие рамки. Кто не хочет улучшения духовно-нравственных качеств советского человека? Кому это не нравится?

Вот здесь показывает свое гнусное обличье госпожа грязная политика, а точнее — политическая оппозиция, а еще точнее — троцкистско-сионистское мурло.

Кого они травят? Есенина, Маяковского, Шолохова, Булгакова и других великих русских писателей.

Кто критикует, организованно травит? Очень любопытный ответ на этот вопрос дает “доброжелатель” Сталина Громов:

“В резком, с прямыми политическими обвинениями, нередко грубыми, а то и вульгарно-хамскими выпадами, планомерном осуждении трогательно объединились “неистовые ревнители” всех мастей, лефовцы, театральные критики из мейерхольдовского круга, ведущие партийные литераторы, занимавшие ключевые позиции в печати и управленческих органах. Назовем лишь несколько имен: Авербах, Киршон, Пи-кель. Раскольников, Безыменский, Билль-Белоцерковский, Лелевич, Блюм, Шкловский, Алперс, Бачелис, М. Кольцов, Пельше, Луначарский...”

Булгаков подсчитал: за 10 лет о нем было опубликовано 3 похвальных отзыва и 298 “враждебно-ругательных”. Сталин взял под защиту этого талантливого “белогвардейского” автора. Он неоднократно смотрел его пьесу во МХАТе — “Дни Турбиных”, а позднее — “Бег”. Сталин объяснял свои симпатии так: “Булгаков здорово берет! Против шерсти берет! Это мне нравится”.

Он помог Булгакову устроиться на работу в Художественный театр. Не раз говорил с ним, подбадривал по телефону. Сам объяснял почему:

— Пьесы нам сейчас нужнее всего. Пьеса доходчивей. Наш рабочий занят. Он восемь часов на заводе. Дома у него семья, дети. Где ему сесть за толстый роман... пьесы сейчас — тот вид искусства, который нам нужнее всего. Пьесу рабочий легко просмотрит. Через пьесы легко сделать наши идеи народными, пустить их в народ. Пьесы авторы-коммунисты пишут плохие, им надо поучиться у превосходного профессионала Булгакова, автора “Дней Турбиных”.

Эмигранта графа Алексея Толстого Сталин приласкал, вернул на родину, помог перековаться в советского писателя.

Семнадцать лет прожил в эмиграции русский писатель Александр Куприн. В Париже писал не лояльные к советской власти произведения. Но в середине 20-х годов отошел от политики и весной 1937 года вернулся на родину.

* * *

Особое внимание Сталин уделял кино. Он считал, что нет равных кино по силе психологического воздействия на большие массы людей, поэтому его надо использовать как очень эффективное воспитательное средство в деле укрепления новой социалистической морали. В Кремле бывший Зимний сад был переоборудован под удобный кинозал. Здесь Сталин просматривал иногда по два-три фильма подряд. Обычно приглашались на просмотры и члены Политбюро — вечером, после окончания работы. Здесь и отдыхали, и продолжали работать, обмениваясь мнениями о фильмах, о режиссерах, актерах.

Сталину очень нравился фильм “Чапаев” режиссеров братьев Васильевых, захватывала великолепная игра артиста Бабочкина. Этот фильм покорял Сталина не только высокой художественностью, но и могучим воспитательным воздействием, к чему Сталин стремился как лидер партии, имеющей свою определенную программу.

Используя этот опыт, он попросил одного из ведущих тогда режиссеров, Довженко, создать похожий на “Чапаева” фильм о Щорсе — “украинском Чапаеве”. Сталин хотел за счет исторической параллели способствовать еще большему сближению братских народов России и Украины.

В представлении нынешних толкователей деятельности Сталина в этом смысле ничего нет проще: вызвал “диктатор” режиссера Довженко и приказал сделать фильм о Щорсе. Но на самом деле с работниками любого вида искусства Сталин был вежлив, тактичен, высоко ценил талант, заботился о творчестве. (Разумеется, не забывая и о том, что эта забота принесет свою отдачу, пользу проводимой им воспитательной политике.)

Режиссер Довженко так вспоминает пожелание Сталина, когда тот предложил подумать о Щорсе: “Ни мои слова, ни газетные статьи ни к чему не обязывают. Вы — человек свободный. Хотите делать “Щорса” — делайте, но если у вас имеются иные планы — делайте другие. Не стесняйтесь”.

Довженко искренне уважал Сталина, он согласился снимать этот фильм. Вождь читал сценарий, делал замечания. Довженко не со всеми соглашался. Кроме того, мешали завистники и оппортунисты (без них нигде не обходилось: в кино было настоящее засилье “одной” национальности, а Довженко — славянин, “хохол”), гадили ему как могли. Глава киноведомства Дукельский командирует Маневича в Киев посмотреть с пристрастием отснятые материалы по “Щорсу”.

Четыре года работал над фильмом Довженко. Сталин высоко оценил его на просмотре. Не сделал ни одного замечания, пригласил Довженко к себе на дачу, и они вдвоем долго “обмывали” этот фильм. Был он отмечен и Сталинской премией.

Партия поддерживала и других талантливых деятелей кино; кроме премий и орденов, например, в 1935 году персонально были премированы автомобилями С. Эйзенштейн, С. и Г. Васильевы, В. Пудовкин, А. Довженко, Ф. Эрмлер, Г. Козинцев, Л. Трауберг и другие.

Сталин не был сухарем, нравились ему комедийные фильмы, например “Веселые ребята” Александрова. Критики изругали фильм за “американизм”, обвинили даже в плагиате голливудского опыта. А Сталин посмотрел фильм и сказал: “Хорошо! Я будто месяц пробыл в отпуске”.

Много помогал Сталин режиссеру М. Ромму и сценаристу А. Каплеру в работе над фильмами “Ленин в Октябре”, “Ленин в 1918 году”, Ф. Эрмлеру — “Великий гражданин”. В замечаниях к последнему очень характерно определение Сталиным сути борьбы с оппозицией:

“Дело надо поставить так, чтобы борьба между троцкистами и Советским правительством выглядела не как борьба двух партий за власть, из которых одной “повезло” в этой борьбе, а другой “не повезло”, что было бы грубым искажением действительности, а как борьба двух программ, из которых первая программа соответствует интересам революции и поддерживается народом, а вторая противоречит интересам революции и отвергается народом”.

В предвоенные годы большое внимание уделялось сплочению народов стран, укреплению их дружбы, моральной прочности, боевого духа, учитывая, что предстоит защищать Родину с оружием в руках.

Была создана большая серия так называемых оборонных фильмов, несущих нагрузку патриотического воспитания: “Если завтра война”, “Петр I”, “Мы из Кронштадта”, “Александр Невский”, “Минин и Пожарский”, “Суворов”, “Арсен”.

В марте 1941 года было присвоено шесть Сталинских премий за художественную прозу, в том числе А. Толстому — за “Петра I”, Шолохову — за “Тихий Дон”, Сергееву-Ценско-му — за “Севастопольскую страду”. А за кинофильмы было дано 25 премий (!), в том числе и за указанные выше истори-ко-патриотические.

Кстати, о Сталинских премиях. Уж как ни изгаляются по этому поводу хулители “культа личности”! Надо же — свое имя присвоил! Ленина обошел! Никакой скромности!

Все это от тенденциозного желания (или задания) опорочить Сталина. Ленинская премия уже была, она учреждена Совнаркомом СССР 23 июня 1925 года, правда, первые годы она присуждалась за достижения в научной деятельности, но позднее ее диапазон был простерт на литературу и другие виды искусства.

Сталинскими премии назывались по решению Политбюро, сам Сталин пытался их назвать как-то иначе. Но премии были “его детищем”, он разработал статус, участвовал в работе комиссии, читал выдвинутые на конкурс книги (по 500 страниц в сутки), смотрел все кинофильмы, пьесы, памятники, картины, архитектурные творения. Это была титаническая работа. (Не надо забывать его главную, государственную деятельность.) Он вообще, кажется, успевал везде.

Сталинская премия учреждена постановлением Совнаркома СССР 20 декабря 1939 года, позднее, 9 сентября 1966 года, была переименована в Государственную.

Здесь мне придется сделать еще одно отступление. Дело в том, что (опять-таки судьба!) мне довелось быть последним председателем Государственного комитета по Ленинским и Государственным премиям. Обычно по традиции председателями назначались первые секретари Союза писателей СССР — Фадеев, Марков. Я был несколько лет заместителем Маркова. После него председательствовал недолго известный художник академик Угаров. Но он скоропостижно скончался. И решением Совнаркома председателем был назначен я. Руководил этим комитетом до развала СССР.

Надо сказать, Сталин не единолично, не по своему капризу раздавал премии, как это часто извращают сегодня. В Государственном комитете по премиям было 75 самых видных деятелей искусства. Кандидатов, соискателей премии выдвигали творческие, производственные коллективы, издательства. Велось широкое обсуждение в прессе. Аппарат комитета (его секции по каждому виду искусства — литературе, живописи, кино, архитектуре, драматургии) готовил справочные материалы, рецензии для членов комитета и прессы.

И наконец, собирались на сессию члены комитета. Они были очень известные, занятые люди, но на сессию съезжались все 75! Это объясняется тем, что каждый из них отстаивал, “проталкивал” коллегу по своему виду искусства. Соискателей после отбора было по 30—40 по каждому виду, а премий Совет Министров выделял по 2—3 на каждый из них.

Борьба шла многодневная, напряженная, пока, наконец, сходились на этих 2—3-х самых достойных. Я до сих пор вспоминаю с восхищением разгоряченные речи, горящие глаза, порывистые жесты самых из самых известных талантливых писателей, артистов, художников, архитекторов, с каким азартом они боролись за своих кандидатов. В то же время многие из них были люди пожилые, увенчанные сединами, но на сессиях они превращались в молодых, отчаянных бойцов. Страсти кипели поистине шекспировские.

И по сей день, иногда, гуляя по Тверской улице, я встречаю знакомых. Если приподнял шляпу, улыбнулся, сказал: “Здравствуйте, Владимир Васильевич!” — значит, этому премию дали. Если отвернулся (а про себя еще, наверное, и обругал), значит — ему отказали.

Сталин не придавал премиям большого значения, хотел ими привлечь на сторону партии работников искусства. Это были своего рода “шубы с боярского плеча”. Премиями привлекали талантливых людей к тематике, нужной партии в воспитании высоконравственных, образованных, сильных духом советских людей, особенно молодежи.

Работы, удостоенные премий, широко пропагандировались в печати, на радио, в политработе в армии (в каждой роте была Ленинская комната, в полку — библиотека). Этим усиливалось воздействие искусства, особенно кино и литературы, в достижении воспитательных целей.

И действительно, люди становились нравственно чистыми, не было нынешнего обвала преступности, каждый мог получить бесплатное образование, вплоть до высшего, в любом университете, институте. Не допускались в кино и литературе животные страсти, порнография, секс на уровне собачьих случек, ныне затопившие телеэкран и книжные полки.

В перестроечном понимании любые ограничения и запреты этого безобразия объявляются “тоталитаризмом, разгулом Цензуры, удушением свободы и прав человека”.

Непонятно, по человеческому разумению, что же плохого в том, что росло и укреплялось здоровое нравственно и физически общество?

Утверждение, что все было направлено на восхваление Сталина, на раздувание “культа личности”, — это тактический прием его извечных хулителей, основанный на лжи, передергивании фактов, обмане, охмурении людей.

Сталин был образцом скромности и порядочности как в быту, так и на службе. Работал день и ночь. Одни ботинки и китель носил годами. Жил на государственной квартире и даче, причем довольно скромных для главы великого государства. Никаких счетов в банках не имел. Жена ему писала: “Иосиф, пришли мне, если можешь, руб. 50, мне выдадут деньги только 15/IX в Промакадемии, а сейчас я сижу без копейки”. Какой большой смысл и подтверждение скромности семейной жизни в ее “если можешь”.

И так было всегда: в день смерти Сталина в его тумбочке (или на сберкнижке, не помню точно) нашли лишь очередную зарплату.

Все разговоры о “балеринах”, “актрисах” — из того же надуманного, иезуитского арсенала. Хотя по нынешним демократическим меркам это совсем даже не грех.

О скромности Сталина знал весь народ. Работники всех видов искусств уважали его, любили искренне и не думали о каком-то там “культе”.

Писатели по роду деятельности высказывали свои чувства письменно, причем настоящие, талантливые литераторы, которых никак не заподозришь в лести.

22 апреля 1936 года Чуковский вместе с Пастернаком присутствуют на Х съезде комсомола. В президиуме появился Сталин с членами Политбюро. Чуковский пишет: “Что сделалось с залом! А ОН стоял немного утомленный, задумчивый и величавый. Чувствовалась огромная привычка к власти, сила и в то же время что-то женственное, мягкое. Я оглянулся: у всех были влюбленные, нежные, одухотворенные и смеющиеся лица. Видеть его — просто видеть — для всех нас было счастьем. К нему все время обращалась с какими-то разговорами Демченко. И мы все ревновали, завидовали — счастливая! Каждый его жест воспринимали с благоговением. Никогда я даже не считал себя способным на такие чувства. Когда ему аплодировали, он вынул часы (серебряные) и показал аудитории с прелестной улыбкой — все мы так и зашептали:

“Часы, часы, он показал часы” — и потом, расходясь, уже возле вешалки вновь вспоминали об этих часах. Пастернак шептал мне все время о нем восторженные слова, а я ему, и оба мы в один голос сказали: “Ах, эта Демченко заслоняет его!..” Домой мы шли вместе с Пастернаком, и оба упивались нашей радостью...”

Чуковский, как известно, был не только детским писателем, а и литературоведом, критиком и вообще высокоэрудированным человеком. Его в какой-то степени даже считали совестью интеллигенции.

Что касается Пастернака, то, что бы ни писали о том, что его притесняли, зажимали, это — неправда. Я бы сказал, и Сталин, и Пастернак взаимно уважали друг друга. Причем у Сталина это чувство было даже прочнее, чем у поэта. Сталин не раз выручал Пастернака от нападок критиков и партийных функционеров.

Очень искренне любил Сталина Твардовский — поэт чистейшей, распахнутой души. Те же чувства питала к Иосифу Виссарионовичу гордая, царственная Анна Ахматова.

Общее отношение писательской среды к Сталину наиболее полно выразил Шолохов на XVIII съезде партии:

“Так повелось, так будет и впредь, товарищи, что и в радости, и в горе мы всегда мысленно обращаемся к нему, к творцу новой жизни. При всей глубочайшей скромности товарища Сталина придется ему терпеть излияния нашей любви и преданности, так как не только у нас, живущих и работающих под его руководством, но и у всего трудящегося народа все надежды на светлое будущее человечества неразрывно связаны с его именем”.

Шолохова многие годы травили оппозиционеры, но и по сей день это продолжается! Они не раз подставляли его путем интриг и клеветы под нож репрессий, но Сталин спасал его от ареста.

Были, конечно, и те, кто ненавидел Сталина и высказывал это устно и письменно, например, Мандельштам.

Любой человек обидится на поношение. Почему Сталину отказывают в самолюбии? И он обиделся. Но сам же защищал Мандельштама, потому что ценил его талант. Даже упрекал его друзей за то, что не боролись за своего товарища. Привожу широко известный разговор с Пастернаком.

Вот что рассказывала 3. Пастернак:

“Помнится, в четвертом часу пополудни раздался длительный телефонный звонок. Вызывали “товарища Пастернака”. Какой-то молодой мужской голос, не поздоровавшись, произнес:

— С вами будет говорить товарищ Сталин.

— Что за чепуха! Не может быть! Не говорите вздору! Молодой человек: — Повторяю: с вами будет говорить товарищ Сталин.

— Не дурите! Не разыгрывайте меня!

Молодой человек: — Даю телефонный номер. Набирайте! — Пастернак, побледнев, стал набирать номер.

Сталин: — Говорит Сталин. Вы хлопочете за вашего друга Мандельштама?

— Дружбы между нами, собственно, никогда не было. Скорее наоборот. Я тяготился общением с ним. Но поговорить с вами — об этом я всегда мечтал.

Сталин: — Мы, старые большевики, никогда не отрекались от своих друзей. А вести с вами посторонние разговоры мне незачем.

На этом разговор оборвался”.

В этом кратком диалоге Сталин выглядит гораздо порядочнее собеседника, ему явно не нравится поведение поэта, который пытается отмежеваться от опального товарища.

Кроме персонального внимания к деятелям искусства, с благословения и при участии Сталина проводились “дни национальных культур”, или “декады”. Это были грандиозные праздники, в Москву приезжали несколько сот артистов, писателей, музыкантов, целые труппы театров, хоры, ансамбли. Театры, концертные залы, парки отводились бесплатно для показа достижений одной из республик.

Такие “декады” являлись праздниками национальных культур, торжеством братских искусств, дружбы народов, сталинской национальной политики.

Перед войной усилиями Сталина был создан монолит братства народов. Их духовная прочность — тот самый “постоянно действующий фактор”, о который разбились полчища фашистских захватчиков.

Что бы ни писали, как бы ни клеветали насчет “искусственно созданной”, “плакатной” дружбы народов, я — живой свидетель реального существования облагораживающего воздействия этой дружбы на жизнь всей страны и на каждого из нас. Не с позиций своих постов, о которых я упоминал, а из траншеи рядового солдата, окопного фронтовика, я заявляю: мы жили и воевали одной боевой семьей, мы ходили в атаки, рукопашные бои, не думая о том, кто справа и слева — казах, украинец, еврей или татарин, — все мы были братьями по оружию. Любили, выручали, поддерживали друг друга. Вместе нас и хоронили в могилах, которые справедливо называют братскими. И лежат в них без гробов, завернутые в плащи-накидки, русские, киргизы, белорусы, молдаване, туркмены.

Меня охватывает глубочайшее презрение и брезгливое чувство прикосновения к чему-то очень омерзительному и пакостному, когда я читаю статьи или вижу телепередачи проходимцев, ничего не знающих о жизни фронтовиков и движимых только двумя стимулами: первый (как они сами говорят на своем уголовном языке) — “зеленая капуста”, т. е. доллары, и второй — холуйское желание услужить, угодить, попасть в унисон с дирижерами из-за океана.

Как вывод, не требующий никаких доказательств, скажу: Сталину удалось создать поистине нерушимую дружбу народов СССР как составную часть прочности и мощности государства, особенно в военное время; благодаря этой прочности мы отстояли в годы войны, а потом за короткий срок восстановили народное хозяйство.

Бессарабия и Прибалтика

В секретном протоколе — приложении к советско-германскому договору о ненападении — есть, как вы помните, абзац: “Касательно Юго-Восточной Европы советская сторона указала на свою заинтересованность в Бессарабии. Германская сторона ясно заявила о политической незаинтересованности в этих территориях”.

К осуществлению этого пункта договора Сталина приступил почти через год, в июне 1940 года. Ему хотелось, конечно, чтобы план этот осуществился мирным путем, но так как не было уверенности, что Румыния согласится вернуть эту территорию добровольно, была подготовлена армия.

На базе управления округом было создано полевое управление Южного фронта. В состав этого фронта, кроме войск Киевского военного округа, вошли многие части Одесского военного округа. Командующим Южным фронтом был назначен Жуков.

Вот что рассказывал мне в нашей беседе исполнявший обязанности начальника штаба 49-го стрелкового корпуса И.И. Баранов:

“— В июне 1940 года наш корпус сосредоточился в районе Каменец-Подольска с задачей: быть в готовности для воссоединения Бессарабии и Северной Буковины, захваченных боярским правительством Румынии в 1918—-1920 годах. Так была сформулирована нам задача в приказе. В эти дни в Москве, как мы знали, велись переговоры с румынской делегацией об освобождении Бессарабии мирным путем. Поэтому мы имели указания не переходить границы и не проявлять никаких действий против румынской армии. Однако командование корпуса, сориентированное на возможные боевые действия, проводило рекогносцировки местности и готовило части на тот случай, если придется осуществлять задачу, применив оружие...”

В Москве между тем в эти дни происходили тайные переговоры между Молотовым и послом Германии фон Шуленбургом. 23 июня Молотов в очередной раз встретился с Шуленбургом. Вот что сообщает об этом германский посол в своей телеграмме в Берлин от 23 июня 1940 года:

“Срочно!

Молотов сделал мне сегодня следующее заявление. Разрешение бессарабского вопроса не терпит дальнейших отлагательств. Советское правительство все еще старается разрешить вопрос мирным путем, но оно намерено использовать силу, если румынское правительство отвергнет мирное соглашение. Советские притязания распространяются и на Буковину, в которой проживает украинское население...”

На эту телеграмму Риббентроп ответил Шуленбургу телеграммой от 25 июня 1940 года:

“Пожалуйста, посетите Молотова и заявите ему следующее:

1. Германия остается верной московским соглашениям. Поэтому она не проявляет интереса к бессарабскому вопросу. Но на этих территориях живут примерно 100 000 этнических немцев, и Германии, естественно, их судьба небезразлична, она надеется, что их будущее будет гарантировано...

2. Претензия Советского правительства в отношении Буко-вины — нечто новое. Буковина была территорией австрийской короны и густо населена немцами. Судьба этих этнических немцев тоже чрезвычайно заботит Германию...

3. Полностью симпатизируя урегулированию бессарабского вопроса, имперское правительство вместе с тем надеется, что в соответствии с московскими соглашениями Советский Союз в сотрудничестве с румынским правительством сумеет решить этот вопрос мирным путем. Имперское правительство, со своей стороны, будет готово, в духе московских соглашений, посоветовать Румынии, если это будет необходимо, достигнуть полюбовного урегулирования бессарабского вопроса в удовлетворительном для России смысле.

Пожалуйста, еще раз подчеркните господину Молотову нашу большую заинтересованность в том, чтобы Румыния не стала театром военных действий...”

Не стоит думать, что последняя фраза была продиктована какими-то гуманными соображениями. Дело в том, что из Румынии Германия получала нефть и сельскохозяйственную продукцию, в которой была очень заинтересована, и поэтому опасалась, чтобы в случае военных действий этот источник сырья не пострадал.

Выполняя указания своего министра иностранных дел, Шуленбург встретился с Молотовым, о чем доложил телеграммой от 25 июня 1940 года:

“Срочно!

Инструкции выполнил, встречался с Молотовым сегодня в 9 часов вечера. Молотов выразил свою признательность за проявленное германским правительством понимание и готовность поддержать требования Советского Союза. Молотов заявил, что Советское правительство также желает мирного разрешения вопроса, но вновь подчеркнул тот факт, что вопрос крайне срочен и не терпит дальнейших отлагательств.

Я указал Молотову, что отказ Советов от Буковины, которая никогда не принадлежала даже царской России, будет существенно способствовать мирному решению. Молотов возразил, сказав, что Буковина является последней недостающей частью единой Украины и что по этой причине Советское правительство придает важность разрешению этого вопроса одновременно с бессарабским. Молотов обещал учесть наши экономические интересы в Румынии в самом благожелательном для нас духе...

Сталин очень торопился. Германский посол не успел еще получить ответа на свою телеграмму об очередной беседе, как его опять пригласили в Кремль. Шуленбург докладывает об этом Риббентропу в телеграмме от 26 июня:

“Очень срочно!

Молотов вызвал меня сегодня днем и заявил, что Советское правительство, основываясь на его (Молотова) вчерашней беседе со мной, решило ограничить свои притязания северной частью Буковины с городом Черновицы (Черновцы). Согласно советскому мнению граница должна пройти... (дальше указываются пункты, через которые должна пройти граница. — В. К.). Молотов добавил, что Советское правительство ожидает поддержки Германией этих советских требований.

На мое заявление, что мирное разрешение вопроса могло бы быть достигнуто с большей легкостью, если бы Советское правительство вернуло Румынии золотой запас румынского национального банка, переданный в Москву на сохранение во время первой мировой войны. Молотов заявил, что об этом не может быть и речи, поскольку Румыния достаточно долго эксплуатировала Бессарабию”.

Следует сказать несколько слов о золотом запасе Румынского национального банка. Это золото было вывезено во время войны, ибо Румыния боялась, что оно будет захвачено противником. Но после революции, когда румынские войска заняли Бессарабию, Советское правительство наложило арест на это золото и заявило, что оно будет передано Румынии лишь после того, как она вернет Бессарабию. Однако, как видно из заявления Молотова германскому послу, Сталин считал, что Румыния, владея Бессарабией до 1940 года, уже получила от этого достаточно прибыли и что о возвращении золота не может быть и речи. Много позже, в 1948 году, уже после того как гитлеровцы были изгнаны из Румынии совместными силами румынской и советской армий, этот золотой запас Сталин возвратил правительству теперь уже Румынской

Народной Республики.

В беседе 26 июня Молотов высказал Шуленбургу следующее соображение: Советское правительство представит свои требования румынскому правительству через посланника в Москве в течение нескольких ближайших дней и ожидает, что Германия безотлагательно посоветует румынскому правительству подчиниться советским требованиям, так как в противном случае война неизбежна.

И опять Сталин очень спешил. Не по прошествии нескольких дней, о которых Молотов говорил Шуленбургу, а в тот же день, 26 июня, он вызвал к себе румынского посланника Г.Давидеску и заявил ему следующее: “В 1918 году Румыния, пользуясь военной слабостью России, насильственно отторгла от Советского Союза (России) часть его территории — Бессарабию... Советский Союз никогда не мирился с фактом насильственного отторжения Бессарабии, о чем правительство СССР неоднократно и открыто заявляло перед всем миром. Теперь, когда военная слабость СССР отошла в область прошлого, а создавшаяся международная обстановка требует быстрейшего разрешения полученных в наследство от прошлого нерешенных вопросов для того, чтобы заложить наконец основы прочного мира между странами, Советский Союз считает необходимым и своевременным в интересах восстановления справедливости приступить совместно с Румынией к немедленному решению вопроса о возвращении Бессарабии Советскому Союзу. Правительство СССР считает, что вопрос о возвращении Бессарабии органически связан с вопросом о передаче Советскому Союзу той части Буковины, население которой в своем громадном большинстве связано с Советской Украиной как общностью исторической судьбы, так и общностью языка и национального состава”.

Молотов потребовал ответа не позднее завтрашнего дня, то есть 27 июня.

После беседы с румынским посланником Молотов немедленно сообщил Шуленбургу о состоявшемся разговоре и требованиях, предъявленных Советским правительством Румынии. Шуленбург тут же телеграфировал об этом Риббентропу. Риббентроп незамедлительно позвонил в Бухарест своему посланнику и дал ему такое указание:

“Вам предписывается немедленно посетить министра иностранных дел и сообщить ему следующее:

Советское правительство информировало нас о том, что оно требует от румынского правительства передачи СССР Бессарабии и северной части Буковины. Во избежание войны между Румынией и Советским Союзом мы можем лишь посоветовать румынскому правительству уступить требованиям Советского правительства...”

Как известно, возвращение Бессарабии произошло без кровопролития. Румынская армия получила приказ своего правительства отходить без боя, организованно. Но, видимо, потому, что это освобождение было результатом сговора наших государственных руководителей с Гитлером, нигде не печатались подробности освободительного похода, как-то не полагалось об этом писать и говорить. И даже из рукописи мемуаров Жукова были изъяты страницы (первые издания вышли без них) о его личном участии в этой бескровной операции. Вот что содержалось в рукописи:

“...в Киев мне позвонил нарком обороны С. К. Тимошенко и передал решение правительства о создании Южного фронта в составе трех армий для освобождения Северной Буковины и Бессарабии из-под оккупации Румынии. Командующий фронтом назначался я по совместительству.

В состав фронта включались две армии Киевского округа: 12-я армия под командованием генерал-майора Ф. А. Пару-синова и 5-я армия под командованием генерал-лейтенанта В. Ф. Герасименко; третья создавалась из войск Одесского военного округа под командованием генерал-лейтенанта И. В. Болдина...”

Далее Жуков описывает, как во избежание столкновений наше и румынское командования договорились о передвижении войск по времени и по рубежам:

“При этом Румыния обязывалась оставить в неприкосновенности железнодорожный транспорт, оборудование заводов, материальные запасы.

Однако нами было установлено, что румынское правительство и командование, не выполнив обязательств, начали спешно вывозить в Румынию с освобождаемой территории все, что можно было вывезти”.

Со свойственной Жукову решительностью и оригинальностью маневра он немедленно принял меры, чтобы воспрепятствовать нарушению обязательств. Меры эти были настолько неожиданны и эффективны, что румынское руководство в полной панике обратилось с жалобой к Сталину.

Жуков так излагает свой разговор со Сталиным:

“На второй день этих событий я был вызван И. В. Сталиным по ВЧ. И. В. Сталин спросил:

— Что у вас происходит? Посол Румынии обратился с жалобой на то, что советское командование, нарушив заключенный договор, выбросило воздушный десант на реку Прут, отрезав все пути отхода. Будто бы вы высадили с самолетов танковые части и разогнали румынские войска.

— Разведкой было установлено грубое нарушение договора со стороны Румынии, — ответил я. — Вопреки договоренности из Бессарабии и Северной Буковины вывозится железнодорожный транспорт и заводское оборудование. Поэтому я приказал выбросить две воздушно-десантные бригады с целью перехвата всех железнодорожных путей через Прут, а им в помощь послал две танковые бригады, которые подошли в назначенные районы одновременно с приземлением десантников.

А какие же танки вы высадили с самолетов по реке Прут? — спросил И. В. Сталин.

— Никаких танков по воздуху мы не перебрасывали, — ответил я. — Да и перебрасывать не могли, так как не имеем еще таких самолетов. Очевидно, отходящим войскам с перепугу показалось, что танки появились с воздуха...

И. В. Сталин рассмеялся и сказал:

— Соберите брошенное оружие и приведите его в порядок. Что касается заводского оборудования и железнодорожного транспорта — берегите его. Я сейчас дам указание Наркомату иностранных дел о заявлении протеста румынскому правительству”.

Этот эпизод ярко подтверждает, что и в мирных, бескровных операциях Сталин продолжал осуществлять свой стратегический замысел по лишению Германии удобных плацдармов для нападения на СССР.

Почему же так торопился Сталин с возвращением Бессарабии? После того как капитулировала Франция, и ни одного английского солдата не было на материке, трудно было не увидеть, что война в Европе заканчивается, что, по сути дела, у Гитлера не осталось там противников. Вот Сталин и спешил, понимая, что после завершения войны в Европе вероятность нападения Германии на Советский Союз становится все более реальной, несмотря на имеющийся договор. Сталин хотел побыстрее реализовать свой стратегический замысел — отодвинуть границу на Запад.

То, что касалось Бессарабии, было осуществлено за короткое время. Но в секретном дополнительном протоколе было предусмотрено еще, как уже говорилось, включение Прибалтики в сферу влияния Советского Союза. Напомню этот пункт:

“В случае территориально-политического переустройства областей, входящих в состав прибалтийских государств (Финляндия, Эстония, Латвия, Литва), северная граница Литвы одновременно является границей сфер интересов Германии и СССР. При этом интересы Литвы по отношению Виленской области признаются обеими сторонами”.

Посол фон Шуленбург в своем письме в министерство иностранных дел от 11 июля 1940 года среди прочего отмечал:

“Политические интересы Москвы сфокусированы сейчас целиком на событиях в прибалтийских государствах и на отношениях с Турцией и Ираном.

Большинство западных дипломатов считают, что все три прибалтийских государства будут преобразованы в организмы, полностью зависящие от Москвы, то есть будут включены в состав Советского Союза. Дипломатические миссии этих государств в Москве, как ожидается, будут распущены и исчезнут в самое короткое время...”

Беспокойство Сталина в стратегическом отношении по поводу прибалтийских республик было связано с тем, что их территория в случае войны представляла собой широкий и удобный плацдарм для вторжения в нашу страну. Причем нельзя было не учитывать, что с 1919 года, когда контрреволюционные силы свергли Советскую власть в Литве, Латвии и Эстонии, там в течение двадцати лет существовали режимы, проводившие политику, враждебную Советскому Союзу. В этих странах были и профашистские круги, которые твердо держали курс на сближение с Германией, особенно после прихода Гитлера к власти.

Советский Союз в сентябре 1939 года предложил правительствам Эстонии, Латвии и Литвы подписать договоры о взаимной помощи. Такие договоры были подписаны в Москве в сентябре и октябре 1939 года. Советская сторона по этому договору обещала названным странам в случае нападения или угрозы нападения на них со стороны любой европейской державы оказать помощь всеми средствами, включая и военные. Для того чтобы выполнить это обязательство, Советский Союз получал право разместить в прибалтийских странах свои войска и создать на их территории морские и воздушные базы.

Буржуазные правительства прибалтийских республик, конечно же, не хотели дальнейшей советизации своих государств и прилагали всяческие усилия к тому, чтобы избавиться от советской опеки. Собирались секретные конференции министров иностранных дел, генеральные штабы разрабатывали планы, как действовать в случае военного столкновения с советскими частями, профашистские организации устраивали провокации против советских воинов, проживавших на территории этих республик.

В конце февраля 1940 года литовский президент А. Сметона направил в Берлин директора департамента государственной безопасности министерства внутренних дел А. Повилайтиса с секретной миссией — получить согласие Германии на то, чтобы она установила над Литвой протекторат или взяла ее под свою политическую опеку. Германское правительство обещало сделать это осенью 1940 года, после завершения военных операций на западе. В общем, отношение властей прибалтийских стран к советским гарнизонам, мягко говоря, было недружественным.

В то же время коммунистические партии и прогрессивные круги прибалтийских республик вели большую агитационную работу, что в конце концов завершилось установлением в них Советской власти: 21 июля 1940 года вновь избранные Народные сеймы Латвии и Литвы и Государственная дума Эстонии провозгласили свои страны Советскими Социалистическими республиками и приняли декларацию о вступлении их в Советский Союз.

Послы бывших прибалтийских правительств искали помощи у Германии, они обратились с нотами в министерство иностранных дел, просили защиты, выражали свое негодование, называли происходящее незаконными действиями. Но, как мы знаем, сговор между Гитлером и Сталиным, оформленный соответствующим секретным протоколом, уже существовал, и Германия ничего не предприняла для оказания помощи прибалтийским республикам. Представитель министерства иностранных дел Германии 24 июля 1940 года от имени МИД Германии оповестил об этом послов. Вот что сказано в его послании:

“Сегодня я дружески вернул литовскому и латвийскому послам их ноты относительно включения их стран в состав СССР и в свое оправдание заявил, что мы можем принимать от посланников только те ноты, которые они представляют от имени своих правительств...

Эстонский посланник тоже хотел вручить мне сегодня аналогичную ноту. Я попросил его воздержаться от этого, указав вышеупомянутые причины...”

Таким образом, официальный Берлин заявил своим недавним друзьям о том, что они уже, собственно, не представляют никаких правительств.

Германия и СССР продолжали за кулисами решать свои проблемы.

Москва — Берлин. 1940 год

К концу 1940 года Германия, оккупировав основные страны Европы, по сути дела, провела все подготовительные меры к своей главной большой войне — против СССР. Последней очень весомой акцией в этом явился пакт Берлин — Рим — Токио, который объединял антисоветские силы и ставил СССР под угрозу нападения с Запада и с Востока.

Верный своей тактике — предварительной политической и дипломатической подготовке, Гитлер начинает (конечно, скрытно) новый этап действий. Для маскировки удара ему надо было предпринять убедительные, отвлекающие внимание Советского правительства шаги. Именно такую игру и начал Гитлер через своего министра иностранных дел Риббентропа. 13 октября 1940 года Риббентроп послал Сталину пространное письмо. Вот выдержки из него:

“Дорогой господин Сталин!

Более года назад по вашему и фюрера решению были пересмотрены и поставлены на абсолютно новую основу отношения между Германией и Советской Россией. Я полагаю, что это решение найти общий язык принесло выгоду обеим странам, начиная с признания того, что наши жизненные пространства могут соседствовать без претензий друг к другу, и кончая практическим разграничением сфер влияния, что привело к германо-советскому пакту о дружбе и границе...”

Далее Риббентроп сделал обзор событий, происшедших за минувший год. Он убеждал Сталина, что пакт Берлин — Рим — Токио вовсе не направлен против Советского Союза. “Три державы в одинаковой степени придерживались того мнения, что этот пакт ни в коем случае не нацелен против Советского Союза, что, напротив, дружеские отношения трех держав и их договоры с СССР ни в коем случае не должны быть этим соглашением затронуты...”

Затем Риббентроп изложил главную мысль, ради которой было написано такое пространное письмо:

“В заключение я хотел бы заявить в полном соответствии с мнением фюрера, что историческая задача четырех держав заключается в том, чтобы согласовать свои долгосрочные политические цели и, разграничив между собой сферы интересов в мировом масштабе, направить по правильному пути будущее своих народов...”

Если говорить прямым, недипломатическим языком, Германия предлагала Советскому Союзу вступить в союз с государствами, образовавшими треугольник Берлин — Рим — Токио, и таким образом превратить этот треугольник в четырехугольник, договориться о разделении сфер влияния в мировом масштабе, или если не в мировом, то уж, во всяком случае, на континенте Европы и Азии.

Далее Риббентроп писал:

“Мы были бы рады, если бы господин Молотов нанес нам в Берлин визит для дальнейшего выяснения вопросов, имеющих решающее значение для будущего наших народов и для обсуждения их в конкретной форме... Его визит, кроме того, предоставит фюреру возможность лично высказать господину Молотову свои взгляды на будущий характер отношений между нашими странами... Если затем, как я с уверенностью ожидаю, мне придется поработать над согласованием нашей общей политики, я буду счастлив снова лично прибыть в Москву, чтобы совместно с Вами, мой дорогой господин Сталин, подвести итог обмену мнениями и обсудить, возможно, вместе с представителями Японии и Италии, основы политики, которая сможет всем нам принести практические выгоды.

С наилучшими пожеланиями, преданный Вам

Риббентроп”.

Шуленбург передал это письмо Молотову, за что получил настоящую головомойку от Риббентропа, тот просто негодовал: почему он отдал Молотову письмо, адресованное лично Сталину?! Шуленбург оправдывался перед министром, и мне кажутся любопытными некоторые его аргументы — приведу отдельные выдержки из его телеграммы:

“Письмо, предназначенное Сталину, я вручил Молотову потому, что хорошо знаю существующие здесь деловые и личные отношения... Предложение с моей стороны вручить письмо непосредственно Сталину вызвало бы серьезное раздражение господина Молотова. Мне казалось необходимым избежать этого, так как Молотов — ближайшее доверенное лицо Сталина и нам придется в будущем иметь с ним дело по всем крупнейшим политическим вопросам...

То, что письмо не было вручено до 17 октября, объясняется тем, что я не смог прибыть в Москву до вечера 15 октября из-за опоздания самолета. Перед тем как вручить письмо, мы должны были сначала перевести его на русский язык, поскольку мы знаем из опыта, что переводы, сделанные советскими переводчиками, плохи и полны ошибок. Учитывая чрезвычайную политическую важность письма, было необходимо передать его Сталину в безупречном переводе, так чтобы в его содержание не вкрались неточности. При самых энергичных усилиях было невозможно в более короткий срок перевести это длинное и важное послание на русский язык и отпечатать по-русски окончательный экземпляр”.

Молотов действительно передал это письмо Сталину, как и обещал, и 22 октября вручил ответное письмо Сталина в запечатанном конверте. Но при этом у Молотова была и копия этого письма. Вот оно:

“Дорогой господин Риббентроп!

Я получил Ваше письмо. Искренне Вас благодарю за Ваше доверие, а также за содержащийся в Вашем письме ценный анализ недавних событий.

Я согласен с Вами в том, что, безусловно, дальнейшее улучшение отношений между нашими странами возможно лишь на прочной основе разграничения долгосрочных взаимных интересов. Господин Молотов согласен с тем, что он обязан отплатить Вам ответным визитом в Берлин. Поэтому он принимает Ваше приглашение.

Нам остается договориться о дате его прибытия в Берлин. Для господина Молотова наиболее удобно время с 10 по 12 ноября. Если это также устраивает и германское правительство, вопрос можно считать решенным.

Я приветствую выраженное Вами желание снова приехать в Москву, чтобы подвести итог обмена мнениями, начавшегося в прошлом году, по вопросам, интересующим обе страны, и я надеюсь, что это желание будет претворено в жизнь после поездки господина Молотова в Берлин.

Что касается обсуждения ряда проблем совместно с Японией и Италией, то, в принципе не возражая против идеи, я считаю, что этот вопрос должен будет подвергнуться предварительному рассмотрению.

С совершенным почтением, преданный Вам

Сталин”.

* * *

Дальше я буду рассказывать о встрече с Гитлером и договоре, используя то, что мне стало известно из бесед с Молотовым. Большая удача для писателя — получить такой материал, как говорится, из первых рук, от одного из двоих участников совершенно секретных переговоров. В этом деле мне действительно очень повезло, и я могу порадоваться еще одному не менее важному источнику информации о такой сугубо конфиденциальной встрече. Молотова сопровождал в числе других и присутствовал на беседах в качестве переводчика Валентин Михайлович Бережков, отличный дипломат и талантливый литератор. В своих книгах он подробно рассказал о многих годах дипломатической работы, в том числе и о поездке с Молотовым в Берлин в ноябре 1940 года. Я не раз встречался с Бережковым и расспросил его о деталях, которые были мне необходимы для описания этой поездки.

Перед отъездом Молотова состоялась продолжительная беседа со Сталиным. Вячеслав Михайлович получил подробные указания — о чем говорить, что выяснить, с чем соглашаться. Я не раскрываю эти вопросы подробно, они станут видны в процессе переговоров. Молотов информировал Сталина по несколько раз в день и получал от него необходимые советы.

9 ноября 1940 г. утром, в назначенное время, от перрона Белорусского вокзала отошел необычный литерный поезд, состоявший из нескольких вагонов западноевропейского образца. В них расположились члены и сотрудники советской правительственной делегации.

Но не успел поезд пройти и десятка метров, как вдруг с резким толчком остановился. Что такое? Через несколько минут опять поехали. И вторично, не дойдя до конца платформы, поезд вновь остановился с еще более резким толчком. Забегали, засуетились железнодорожники, произошла какая-то заминка. Что случилось?

Оказывается, этим же поездом ехал германский посол граф фон Шуленбург. Это он дважды останавливал состав стоп-краном только потому, что к моменту отхода поезда из посольства ему не доставили... парадный мундир, в котором он собирался выйти из вагона в Берлине.

В конце концов поезд ушел, так и не дождавшись парадного мундира.

Машину с чемоданами фон Шуленбурга не пропустили на привокзальную площадь, т. к. она не имела специального пропуска. Когда стал известен инцидент с мундиром германского посла, следом за поездом были посланы две легковые автомашины. Они должны были догнать состав и на одной из промежуточных станций погрузить багаж графа.

Все это происходило поздней осенью, в гололедицу. Машины мчались по Можайскому шоссе с огромной скоростью, одна с багажом, другая резервная. Где-то по дороге, в районе Голицыне или Кубинки, первая машина потерпела аварию. Но в Вязьме парадные доспехи были благополучно доставлены вконец изнервничавшемуся послу...

В пути, а он был довольно продолжительным — три дня, сопровождающие Молотова референты, советники, технические служащие работали в обычном режиме, как в Москве. Связь поддерживалась по радио. Составлялись справки и обзоры о международных событиях, учитывались отклики прессы на предстоящую встречу, о ней было объявлено уже официально.

Поезд прибыл к Ангальскому вокзалу Берлина утром 12 ноября. Встреча была по высшему разряду — с почетным караулом, оркестром. Приветствовали Молотова министр иностранных дел Риббентроп и фельдмаршал Кейтель. Делегацию разместили в отеле “Бельвю” — старинном дворце для приема гостей правительственного уровня.

В первый день Молотова принял министр иностранных дел Риббентроп, о чем немедленно был извещен Сталин.

12 ноября 1940 г.

СТАЛИНУ Отправлена в 16 ч 40 мин Принята по телефону в 18 ч 20 мин

Состоялся первый более чем двухчасовой разговор с Риббентропом. Ввиду того, что сейчас должны идти на беседу к Гитлеру, сообщаю о разговоре с Риббентропом кратко. Пространно повторив свое письмо к Сталину, он добавил, что интересы Германии идут в восточной и западной Африке; Италии — в северо-восточной Африке; Японии — на юге, а у СССР также на юге — к Персидскому заливу и Аравийскому морю. Пока я только кратко мог ответить, что мысли Риббентропа весьма интересны, заслуживают обсуждения в Берлине, а затем в Москве с его участием, что мне нужно выяснить у него предварительно ряд вопросов в связи с тройственным пактом и что в принципе возможны акции четырех держав, а также что я считаю прошлогоднее советско-германское соглашение исчерпанным в ходе событий за исключением вопроса о Финляндии, но что у меня есть и другие вопросы взаимоотношений с Германией, Италией и Японией. 12.Х1.40 г.

Молотов

Через несколько часов поступил ответ. Обратите внимание на четкость формулировок Сталина и его проникновение в смысл, который кроется в, казалось бы, незначительных деталях.

Телеграмма И. В. Сталина В. М. Молотову

12 ноября 1940 г. Отправлена в 22 ч 50 мин

В твоей шифровке о беседе с Риббентропом есть одно неточное выражение насчет исчерпания соглашения с Германией за исключением вопроса о Финляндии. Это выражение неточное. Следовало бы сказать, что исчерпан протокол к договору о ненападении. А не соглашение. Ибо выражение “исчерпание соглашения” немцы могут понять как исчерпание договора о ненападении. Что, конечно, было бы неправильно. Жду твое сообщение о беседе с Гитлером.

На следующий день состоялась первая встреча Молотова с Гитлером.

Меня интересовала чисто человеческая, психологическая сторона их беседы. Я просил Молотова описать внешность фюрера, его жесты, манеру говорить. Вячеслав Михайлович рассказал следующее:

— На этих встречах, пожалуй, был не столько диалог, сколько монолог. Гитлер уже привык, чтобы его слушали, он был вождь, он уже был приучен к тому, чтоб изрекать. Вот и при первой встрече он очень много говорил о своих планах и показывал широту, масштабность своего мышления, свободно делил мир, распоряжался странами и народами.

Я спросил Молотова, какой был главный смысл этих переговоров.

— Главным было то, что Германия хотела втянуть нас в военный пакт. То есть из того, что называлось треугольником Берлин — Рим — Токио, сделать четырехугольник, четвертую сторону которого составлял бы Советский Союз. Гитлер откровенно предложил поделить сферы влияния, себе он оставлял Европу, Японии — Дальний Восток и прилегающие острова Океании, Италии — средиземноморские страны, а Советскому Союзу он предлагал устремить свое внимание на юг, то есть искать выход к Персидскому заливу и Индийскому океану через территории прилегающих в этом месте к нему стран.

Я поинтересовался:

— Если бы мы согласились на такую комбинацию, может, не было бы и Великой Отечественной войны?

Молотов, прищурив глаза, с улыбкой посмотрел на меня и иронически сказал:

— Сразу видно, что вы не политик и не дипломат. Разве могли мы, Советская страна, пойти на такой сговор с империалистами и делить мир для его последующего захвата силой оружия? Как бы мы выглядели перед народами мира с нашими заявлениями об интернационализме? Нет, мы не могли пойти на такой сговор, несмотря на то, что Гитлер предлагал нам очень выгодные дополнения — например, то, что будем владеть проливами, соединяющими Черное море со Средиземным. Ну и еще одно из главных тайных намерений Гитлера заключалось в том, чтобы привязать нас к себе в борьбе с Англией, в войне, которую он тогда вел...

В это время мне не были известны секретные протоколы, подписанные Молотовым, относительно Польши и других стран, поэтому я ничего не мог ему возразить. Не знал я и стенограмм бесед Молотова и Гитлера, а Молотов, так твердо заявляя о своих интернационалистских взглядах, очевидно, не предполагал, что эти документы станут когда-либо достоянием широкой общественности.

Первая беседа Молотова с Гитлером состоялась в новом здании имперской канцелярии. Его построили недавно, уже при Гитлере, в духе величественной и военной строгости. Кабинет Гитлера был очень большой, на стенах висели огромные гобелены, на полу лежал толстый ковер, слева в углу стоял тоже очень большой письменный стол, там же находился большой глобус на подставке из черного дерева, тот самый глобус, о котором позднее так много писали журналисты, говоря о претензиях Гитлера на мировое господство.

Когда вошли Молотов и сопровождавший его на первой беседе переводчик Павлов, Гитлер был в кабинете один, сидел за столом. Он встал и быстрыми шагами пошел навстречу Молотову к середине кабинета.

Фюрер в этой огромной зале казался маленьким, он был в военном кителе без погон, на груди Железный крест, на рукаве широкая красная повязка с черной свастикой в белом кружке.

В то же время через боковую дверь вошли министр иностранных дел Риббентроп, советник германского посольства в Москве Хильгер и личный переводчик Гитлера Шмидт. Гитлер пригласил всех к диванам и столу — что-то вроде гостиной в одном из углов кабинета. Гитлер сел напротив Молотова, их разделял стол.

Гитлер говорил без подготовленного текста, четкими фразами, прерывая свою речь паузами для перевода. Шмидт раскрыл большую папку с линованной бумагой и стенографировал разговор.

У Молотова с Гитлером было две продолжительные беседы. Нам, наверное, будет интересно узнать, что докладывал Молотов Сталину и Политбюро. Ниже я расскажу об этом, а пока последуем за ним в Берлин и понаблюдаем, как проходила заключительная беседа Молотова с Риббентропом. Она состоялась 13 ноября в 21 час. 40 минут в министерстве иностранных дел на Вильгельмштрассе.

С помощью Бережкова восстановим детали этой встречи.

Кабинет министра, значительно меньший, чем у Гитлера, был обставлен с роскошью. Узорчатый паркетный пол так блестел, что в нем, словно в зеркале, отражались все предметы. На стенах висели старинные картины, окна обрамляли портьеры из дорогой гобеленовой ткани, вдоль стен на подставках стояли статуэтки из бронзы и фарфора. Державшийся в присутствии Гитлера в тени Риббентроп вел себя теперь совсем по-иному. Он разыгрывал вельможу аристократа, но манеры его были скорее развязными, нежели величественными. Его окружала многочисленная свита и фоторепортеры, перед которыми он охотно позировал. Во время взаимных приветствий и общей беседы, длившейся несколько минут, Риббентроп стоял посреди комнаты со скрещенными на груди руками и вскинутой вверх головой. Наконец он сказал, обращаясь к свите и репортерам:

— Господа, вам придется нас покинуть. Нам предстоят еще важные дела. Надеюсь, вы нас извините...

Все быстро откланялись и вышли из кабинета. Риббентроп пригласил участников беседы к стоявшему в углу кабинета круглому столу и, когда все расселись, заявил, что в соответствии с пожеланием фюрера было бы целесообразно подвести итоги переговоров и договориться о чем-то в принципе. Затем он вынул из нагрудного кармана своего серо-зеленого кителя сложенную в четверть листа бумажку и, медленно развернув ее, сказал:

— Здесь набросаны некоторые предложения германского правительства...

Держа листок перед собой, Риббентроп зачитал эти предложения. Это были проекты договора о присоединении Советского Союза к пакту Берлин — Рим — Токио и секретного протокола о разделе сфер влияния.

Мне кажется, читателям будет интереснее узнать содержание последнего документа не в пересказе, а прочитать в подлиннике. Привожу те части его, которые отражают главный смысл.

“Проект. Секретный протокол № 1

В связи с подписанием Соглашения, заключенного между нами, Представители Германии, Италии, Японии и Советского Союза заявляют следующее:

1) Германия заявляет, что, без учета тех территориальных изменений, которые произойдут в Европе после заключения мира, ее основные территориальные интересы лежат в Центральной Африке.

2) Италия заявляет, что, без учета тех территориальных изменений, которые произойдут в Европе после заключения мира, ее основные территориальные интересы лежат в Северной и Северо-восточной Африке.

3) Япония заявляет, что ее основные территориальные интересы лежат в районе Восточной Азии к югу от Японской империи.

4) Советский Союз заявляет, что его основные территориальные интересы лежат к югу от территории Советского Союза в направлении Индийского океана.

Четыре Державы заявляют, что, сохраняя за собой право регулировать отдельные несущественные вопросы, они будут взаимно уважать территориальные интересы друг друга и не станут создавать препятствий для их осуществления...”

Молотов, заслушав проекты договора и секретных протоколов (их было два, второй касался проливов), сказал, что сейчас нет смысла возобновлять дискуссии на эту тему, но нельзя ли получить зачитанный текст? Риббентроп ответил, что у него только один экземпляр, что он не имел в виду передавать эти предложения в письменном виде, и поспешно спрятал бумажку в карман.

Оцените, уважаемые читатели, — я вас знакомлю с выдержками из той бумаги, которую Риббентроп спрятал в карман, не вручив копии даже Молотову!.. Разумеется, это шутка — огромным секретом проекты были тогда, позднее они были опубликованы за рубежом и у нас.

Неожиданно завыл сигнал воздушной тревоги. Все переглянулись, наступило молчание. Где-то поблизости раздался глухой удар, в высоких окнах кабинета задрожали стекла.

— Оставаться здесь небезопасно, — сказал Риббентроп. — Давайте спустимся вниз, в мой бункер. Там будет спокойнее...

В одном из подвальных помещений был оборудован подземный кабинет Риббентропа. На полированном письменном столе находилось несколько телефонных аппаратов. В стороне стояли круглый столик и глубокие мягкие кресла.

Когда беседа возобновилась, Риббентроп снова стал распространяться о необходимости изучить вопрос о разделе сфер мирового влияния. Есть все основания считать, добавил он, что Англия фактически уже разбита...

Когда я расспрашивал Молотова об этой беседе, он, улыбаясь, сказал:

— Я поддел Риббентропа вопросом: “Если Англия разбита, то почему мы сидим в этом бомбоубежище?” Риббентроп был явно смущен. Я постоянно хотел заставить Гитлера и Риббентропа решать более злободневные сегодняшние проблемы, а не болтать о переделе карты Европы и Азии.

Я спросил Молотова напрямую:

— Может быть, вы подписали те проекты договора позднее?

— Ну что вы, разве могли мы, интернационалисты, пойти на такой сговор против других народов! — ответил твердо Молотов.

Кривил душой старый политик! Стенограмма, бесстрастно отражающая содержание разговора, не подтверждает его слов. Молотов не дал согласия на вступление в пакт, но и не отверг напрочь это предложение. Риббентроп в конце той беседы еще раз напомнил о германском предложении “сотрудничать в деле ликвидации Британской империи”.

Он сказал:

— Как ясно заявил фюрер, интересы Советского Союза и Германии требуют, чтобы партнеры стояли не друг против друга, а спина к спине с тем, чтобы поддержать друг друга в своих устремлениях. В сравнении с этими большими и главными вопросами все остальные являются абсолютно незначительными и будут автоматически урегулированы сразу же после того, как будет достигнута общая договоренность.

В заключение он хотел бы напомнить господину Молотову, что последний должен ответить ему на вопрос, привлекает ли Советский Союз в принципе идея получения выхода к Индийскому океану.

В своем ответе Молотов указал, что немцы считают войну с Англией уже выигранной. Поэтому, если, как было сказано по другому поводу, Германия ведет войну против Англии не на жизнь, а на смерть, ему не остается ничего иного, как предположить, что Германия ведет борьбу “на жизнь”, а Англия — “на смерть”. Он вполне одобряет идею о сотрудничестве с той оговоркой, что стороны должны прийти к полному взаимопониманию. Эта мысль уже была выражена в письме Сталина. Разграничение сфер влияния также должно быть продумано. По данному вопросу, однако, он, Молотов, не может в настоящее время занять определенную позицию, так как не знает, каково мнение Сталина и других его друзей в Москве. Однако он должен заявить, что все эти великие вопросы завтрашнего дня не могут быть отделены от вопросов сегодняшнего дня и от проблемы выполнения существующих соглашений. Прежде чем приступить к решению новых задач, нужно закончить то, что уже было начато. Беседы, которые он, Молотов, имел в Берлине, без сомнения, были очень полезны. И он считал бы уместным, чтобы поднятые вопросы в дальнейшем обсуждались через дипломатические каналы посланиями обеих сторон.

Молотов, как видим, оставлял за нашей страной право и обсуждать и, возможно, участвовать в осуществлении глобальных агрессивных замыслов, предусмотренных секретным протоколом.

О любопытном эпизоде, подтверждающем это мнение, рассказал Бережков:

“— После заключительной встречи Гитлер шел с Молотовым по анфиладам имперской канцелярии к выходу. Я следовал вплотную за ними, чтобы переводить беседу, носившую общий характер. Остальная свита оставалась на почтительном расстоянии. Перед тем как попрощаться с советским гостем, Гитлер сказал:

— Я считаю Сталина выдающейся исторической личностью. Да и сам я рассчитываю войти в историю. Поэтому естественно, чтобы два таких политических деятеля, как мы, лично встретились. Я прошу вас, господин Молотов, передать господину Сталину мои приветы и мое предложение о такой встрече в недалеком будущем...

Молотов поблагодарил и пообещал передать это Сталину”.

Теперь уже ясно, что предложение о встрече было рассчитано на дезориентацию Сталина.

Дух дальнейшего сотрудничества с Берлином проявился и в сделанном Молотовым на сессии Верховного Совета заявлении: “Мы всегда были того мнения, что сильная Германия является необходимым условием прочного мира в Европе... Германия находится в положении государства, стремящегося к скорейшему окончанию войны и миру, а Англия и Франция стоят за продолжение войны”.

Сталин продолжал политику оттягивания начала войны любым способом.

* * *

А теперь я вас познакомлю с тем, чего не знал Молотов в те дни, когда вел беседы с Гитлером.

Вдень прибытия советской делегации, 12 ноября 1940 года, Гитлер отдал распоряжение: “Политические переговоры с целью выяснить позицию России на ближайшее время начинаются. Независимо от того, какой будет исход этих переговоров, следует продолжать все уже предусмотренные ранее приготовления для Востока. Дальнейшие указания на этот счет последуют, как только мною будут утверждены основные положения операционного плана”.

Так что все разговоры Гитлера с Молотовым, проекты договоров, секретных и открытых, предложения о разделе сфер влияния — все это было фикцией, направленной на усыпление бдительности советского руководства, и особенно Сталина.

Тысячи статей, и даже книг, живописуют, как Сталин поддался на уловку Гитлера, какой он недальновидный политик и совсем не стратег, как много бед свалилось на Советскую страну из-за некомпетентности Сталина!

Я умышленно выбрал слово “живописуют”, потому что все подобные обвинения в адрес Сталина являются именно сочинительством — живописью на бумаге (которая, как известно, все терпит).

Не буду оправдывать Сталина, приводить какие-то аргументы и документы, он в этом не нуждается. Сам Сталин лучше всех ответит и отметет все вздорные обвинения в свой адрес.

Я лишь обращаю особое внимание читателей на дату — 18 ноября 1940 года. А теперь мы, тихие и невидимые, посидим на заседании Политбюро ЦК, на котором было заслушано сообщение Молотова об итогах переговоров в Берлине.

Я привожу запись Чадаева, который присутствовал на этом заседании как управляющий делами Совнаркома и по должности обязан был вести протокол. Нам повезло — в более поздней беседе с академиком Куманевым Яков Емельянович к сухому протоколу прибавил свои наблюдения и комментарии.

Молотов подробно доложил о результатах встречи с Гитлером.

— Беседа началась с длинного монолога Гитлера, — заявил он. — И надо отдать должное Гитлеру — говорить он умеет. Возможно, что у него даже был приготовлен какой-то текст, но фюрер им не пользовался. Речь его текла гладко, без запинок. Подобно актеру, отлично знающему роль, он четко произносил фразу за фразой, делая паузы для перевода. Смысл рассуждений Гитлера сводился к тому, что Англия уже разбита и что ее окончательная капитуляция — дело ближайшего будущего. Скоро, уверял Гитлер, Англия будет уничтожена с воздуха. Затем он сделал краткий обзор военной ситуации, подчеркнув, что Германская империя уже сейчас контролирует всю континентальную Западную Европу. Вместе с итальянскими союзниками германские войска ведут успешные операции в Африке, откуда англичане вскоре будут окончательно вытеснены. Из всего сказанного, заключил Гитлер, можно сделать вывод, что победа держав “оси” предрешена. Поэтому, продолжал он, настало время подумать об организации мира после победы. Тут Гитлер стал развивать такую идею: в связи с неизбежным крахом Великобритании останется ее “бесконтрольное наследство” — разбросанные по всему земному шару осколки империи. Надо, мол, распорядиться этим “бесхозным” имуществом. Германское правительство, заявил Гитлер, уже обменивалось мнениями с правительствами Италии и Японии и теперь хотело бы иметь соображения Советского правительства. Более конкретные предложения на этот счет он намеревался сделать позднее.

Молотов сделал небольшую паузу, затем продолжал:

— Когда Гитлер закончил речь, которая вместе с переводом заняла около часа, пришлось взять слово мне. Не вдаваясь в обсуждение предложений Гитлера, я заметил, что следовало бы обсудить более конкретные, практические вопросы. В частности, не разъяснит ли рейхсканцлер, что делает германская военная миссия в Румынии и почему она направлена туда без консультации с Советским правительством? Ведь заключенный в 1939 г. советско-германский пакт о ненападении предусматривает консультации по важным вопросам, затрагивающим интересы каждой из сторон. Советское правительство также хотело бы знать, для каких целей направлены германские войска в Финляндию? Почему и этот серьезный шаг предпринят без консультации с Москвой?

Эти замечания подействовали на Гитлера словно холодный душ. Он даже весь как-то съежился, и на лице его на какое-то мгновение появилось выражение растерянности. Но актерские способности все же взяли верх, и он, драматически сплетя пальцы и запрокинув голову, вперил взгляд в потолок. Затем, поерзав в кресле, скороговоркой объявил, что немецкая военная миссия направлена в Румынию по просьбе правительства Антонеску для обучения румынских войск. Что касается Финляндии, то там германские части вообще не собираются задерживаться, они лишь переправляются через территорию этой страны в Норвегию. (Но факты говорили о другом: немцы прочно оседали на советских границах. — В. К.)

Объяснение фюрера, — докладывал далее Молотов,— не удовлетворило советскую делегацию. У Советского правительства, заявил я, на основании донесений наших представителей в Финляндии и Румынии, создалось совсем иное впечатление. Войска, которые высадились в южной части Финляндии, никуда не продвигаются и, видимо, собираются здесь надолго задержаться. В Румынии дело не ограничилось одной военной миссией. В страну прибывают все новые германские воинские соединения. Для одной миссии их слишком много. Какова же подлинная цель перебросок этих войск? В Москве подобные действия не могут не вызвать беспокойства, и германское правительство должно дать четкий ответ.

Сославшись на свою неосведомленность (а это испытанный дипломатический маневр), Гитлер пообещал поинтересоваться этими вопросами. Он снова стал разглагольствовать о своем плане раздела мира, заметив, что СССР мог бы проявить интерес к территориям, расположенным к югу от его государственной границы в направлении Индийского океана. Гитлер заявил о том, что Советскому Союзу следовало бы приобрести выход к Персидскому заливу, а для этого захватить Западный Иран и нефтяные промыслы англичан в Иране.

— Разумеется, — вставил И. В. Сталин, — Советский Союз не удастся поймать на эту удочку. Ведь это наш сосед и с ним отношения должны быть очень теплыми, хорошими.

— Мне пришлось перебить Гитлера, — продолжал Молотов, — и заметить, что мы не видим смысла обсуждать подобного рода комбинации. СССР заинтересован в обеспечении спокойствия и безопасности тех районов, которые непосредственно примыкают к его границам. Тут Гитлер кивнул Риббентропу, и тот предложил рассмотрел проект протокола о присоединении Советского Союза к военному блоку Германии, Италии и Японии. Для нас было совершенно ясно, что острие его было направлено против СССР и, естественно, это предложение советская делегация решительно отклонила.

— И правильно, — гневно вставил Сталин. Молотов рассказал о содержании переговоров в Берлине, которые были продолжены на следующий день и мало чем отличались от предыдущих.

— Покидая фашистскую Германию, — сказал он в заключение, — все члены советской делегации были убеждены: затеянная по инициативе немецкой стороны встреча явилась лишь показной демонстрацией. Главные события лежат впереди. Сорвав попытку поставить СССР в условия, которые связали бы нас на международной арене, изолировали бы от Запада и развязали бы действия Германии для заключения перемирия с Англией, наша делегация сделала максимум возможного. Общей для всех членов делегации являлась также уверенность в том, что неизбежность агрессии Германии против СССР неимоверно возросла, причем в недалеком будущем.

После ответов Молотова на вопросы членов Политбюро ЦК выступил Сталин. Он сказал:

— В переписке, которая в те месяцы велась между Берлином и Москвой, делались намеки на то, что было бы неплохо обсудить назревшие вопросы с участием высокопоставленных представителей обеих стран. В одном из немецких писем прямо указывалось, что со времени последнего визита Риббентропа в Москву произошли серьезные изменения в европейской и мировой ситуации, а потому было бы желательно, чтобы полномочная советская делегация прибыла в Берлин для переговоров. В тех условиях, когда Советское правительство неизменно выступает за мирное урегулирование международных проблем, мы ответили положительно на германское предложение о проведении в ноябре этого года совещания в Берлине. Стало быть, поездка в Берлин советской делегации состоялась по инициативе Германии. Как нам известно, Гитлер сразу же после отбытия из Берлина нашей делегации громогласно заявил, что “германо-русские отношения окончательно установлены!” Но мы хорошо знаем цену этим утверждениям! Для нас еще до встречи с Гитлером было ясно, что он не пожелает считаться с законными интересами Советского Союза, продиктованными требованиями безопасности нашей страны. Мы рассматривали берлинскую встречу как реальную возможность прощупать позицию германского правительства. Позиция Гитлера во время этих переговоров, в частности его упорное нежелание считаться с естественными интересами безопасности Советского Союза, его категорический отказ прекратить фактическую оккупацию Финляндии и Румынии — все это свидетельствует о том, что, несмотря на демагогические заявления по поводу неущемления “глобальных интересов” Советского Союза, наделе ведется подготовка к нападению на нашу страну. Добиваясь берлинской встречи, нацистский фюрер стремился замаскировать свои истинные намерения...

Ясно одно: Гитлер ведет двойную игру. Готовя агрессию против СССР, он вместе с тем старается выиграть время, пытаясь создать у Советского правительства впечатление, будто готов обсудить вопрос о дальнейшем мирном развитии совет-ско-германских отношений”.

Далее Сталин говорил о лицемерном поведении гитлеровской верхушки в отношении Советского Союза, о позиции Англии и Франции во время летних московских переговоров 1939 г., когда они были не прочь натравить Германию на СССР.

— Именно в то время, — подчеркнул Сталин, — нам удалось предотвратить нападение фашистской Германии. И в этом деле большую роль сыграл заключенный с ней пакт о ненападении...

...Но, конечно, это только временная передышка, непосредственная угроза вооруженной агрессии против нас лишь несколько ослаблена, однако полностью не устранена. В Германии действуют в этом направлении мощные силы и правящие круги рейха не думают снимать с повестки дня вопрос о войне против СССР. Наоборот, они усиливают враждебные против нас действия, как бы акцентируя, что проблема нападения на Советский Союз уже предрешена.

Спрашивается, а какой был смысл разглагольствований фюрера насчет планов дальнейшего сотрудничества с Советским государством? Могло ли случиться, что Гитлер решил на какое-то время отказаться от планов агрессии против СССР, провозглашенных в его “Майн кампф”? “Разумеется, нет”, — твердо сказал Сталин.

Далее он кратко охарактеризовал Гитлера.

— История еще не знала таких фигур как Гитлер, — сказал Сталин. — В действиях Гитлера не было единой целенаправленной линии. Его политика постоянно перестраивалась, часто была диаметрально противоположной. Полная путаница царила и царит в теоретических положениях фашизма. Гитлеровцы называют себя националистами, но они фактически являются партией империалистов, причем наиболее хищнических и разбойничьих среди всех империалистов мира. “Социализм”, “национализм” — это только фиговые листки, которыми прикрываются гитлеровцы, чтобы обмануть народ, одурачить простаков и прикрыть ими свою разбойничью сущность. В качестве идеологического оружия они используют расовую теорию. Это человеконенавистническая теория порабощения и угнетения народов...

Гитлер постоянно твердит о своем миролюбии, но главным принципом его политики является вероломство. Он был связан договорами с Австрией, Польшей, Чехословакией, Бельгией и Голландией. И ни одному из них он не придал значения и не собирался соблюдать и при первой необходимости вероломно их нарушил. Такую же участь готовит Гитлер и договору с нами. Но, заключив договор о ненападении с Германией, мы уже выиграли больше года для подготовки к решительной и смертельной борьбе с гитлеризмом. Разумеется, мы не можем советско-германский пакт рассматривать основой создания надежной безопасности для нас. Гарантией создания прочного мира является укрепление наших Вооруженных Сил. И в то же время мы будем продолжать свою миссию поборников мира и дружбы между народами...

Гитлер сейчас упивается своими успехами. Его войска молниеносными ударами разгромили и принудили к капитуляции шесть европейских стран. Этот факт можно рассматривать только как огромный стратегический успех фашистской Германии. Ведь в Европе не нашлось силы, которая могла бы сорвать агрессию гитлеровского рейха. Теперь Гитлер поставил перед собой цель расправиться с Англией, принудить ее к капитуляции. С этой целью усилилась бомбардировка Британских островов, демонстративно готовилась десантная операция. Но это не главное для Гитлера, главное для него — нападение на Советский Союз.

Тихо, но твердо Сталин произнес:

— Мы все время должны помнить об этом и усиленно готовиться для отражения фашистской агрессии. Наряду с дальнейшим укреплением экономического и военного могущества страны наша партия должна широко разъяснять трудящимся нависшую опасность международной обстановки, постоянно разоблачать гитлеровских агрессоров, усилить подготовку советского народа к защите социалистического Отечества. Вопросы безопасности государства встают сейчас еще более остро. Теперь, когда наши границы отодвинуты на запад, нужен могучий заслон вдоль их с приведенными в боевую готовность оперативными группировками войск в ближнем, но... не в ближайшем тылу.

Мы должны повести дело так, чтобы быстрее заключить пакт о нейтралитете между Советским Союзом и Японией. Германия нашла общий язык с Японией в своих великодержавных стремлениях. Япония признала право Германии вмешиваться в дела всех стран. Надо ее нейтрализовать. Вместе с тем надо усилить военно-экономическую помощь китайскому народу. Нам необходимо вести дело на ослабление гитлеровской коалиции, привлекать на нашу сторону страны-сателлиты, попавшие под влияние и зависимость гитлеровской Германии.

Повторяю: обратите внимание на то, к о г д а Сталин это говорил — в середине ноября 1940 года!

Нужны ли после такой речи какие-то особые доказательства его прозорливости, могучего стратегического мышления и безграничной заботы о благополучии государства и народа?

Подготовка полководцев

В конце декабря 1940 года Сталин провел совещание военных: были приглашены все командующие округами и армиями, начальники штабов округов и армий, члены Военных советов, начальники академий, профессора, руководящий состав Генерального штаба. Присутствовали некоторые члены Центрального Комитета и Политбюро.

Доклад по общим вопросам боевой и оперативной подготовки Красной Армии сделал начальник Генерального штаба генерал армии К. А. Мерецков. Он особо отметил недостаточную подготовленность высшего командного состава и штабов всех степеней.

Один из основных докладов делал Жуков: “Характер современной наступательной операции”.

Был интересен для присутствующих доклад генерал-полковника Д. Г. Павлова “Об использовании механизированных соединений в современной наступательной операции”. В то время это был вопрос, который занимал не только руководство Красной Армии, но и генеральные штабы и командование многих армий мира. Павлов, используя опыт пребывания на полях сражений в Испании, правильно оценил и преподнес возможности танковых и механизированных соединений, но в то же время отметил и уязвимость их от огня артиллерии, и особенно, авиации.

Начальник Главного управления ВВС Красной Армии генерал-лейтенант П. В. Рычагов, тоже отличившийся в боях в Испании и получивший там звание Героя Советского Союза, очень содержательно изложил доклад на тему: “Военно-воздушные Силы в наступательной операции и в борьбе за господство в воздухе”.

В прениях по этим и другим докладам было высказано много полезных мнений, и большинство сходилось на необходимости оснастить армию современной техникой, развивать бронетанковые и механизированные войска, а также использовать боевой опыт современной войны на Западе.

Совещание было организовано и проводилось по инициативе Сталина. На другой день после закрытия совещания Сталин вызвал Тимошенко, упрекнул его за то, что тот закрыл совещание, не узнав его мнения о заключительном выступлении наркома. На это Тимошенко ответил:

— Я послал Вам проект своего выступления и полагал, что с ним Вы ознакомились, и если не было замечаний, значит все в порядке.

Это подтверждает, что Сталин намеревался быть на закрытии совещания, но по каким-то важным обстоятельствам не присутствовал.

На следующий день начиналась большая военная игра, о которой Тимошенко доложил Сталину. Сталин спросил:

— Кто командует играющими сторонами? Тимошенко ответил:

— За “синюю” (западную) играет генерал армии Жуков, за “красную” (восточную) — генерал-полковник Павлов.

— Хорошо, — сказал Сталин, — проводите игру, но в конце не распускайте командующих.

Военная игра проводилась на картах, ею руководили нарком обороны Тимошенко и начальник Генерального штаба Мерецков. Они подыгрывали “синей” и “красной” сторонам, а в целом военно-стратегическая обстановка была создана применительно к тем силам, которыми располагала Германия, и к тем приемам, которые она могла применить при нападении на Советский Союз, — то есть то, что было известно уже по сведениям нашей разведки. К тому же игра разворачивалась на картах, где местность представляла собой реально нашу границу и территорию, на которой могли сосредоточить свои войска Германия и наши приграничные округа.

Общий разбор игры, по распоряжению Сталина, проводился в Кремле. На этом разборе Сталин присутствовал.

Ход игры изложил начальник Генерального штаба армии генерал Мерецков. Когда он привел силы сторон и уточнил, что “синие” в начале игры имели преимущество в танках и авиации, Сталин, у которого в этот день было неважное настроение, несколько нервничал из-за того, что в игре при объективной оценке действий сторон верх одержали “синие”, а не “красные”. На изложение Мерецкова он бросил реплику:

— Не забывайте, что на войне важно не только арифметическое большинство, но и искусство командиров и войск.

Затем выступил нарком Тимошенко, он дал свою оценку действий игравших, а также сказал об оперативно-тактическом росте высшего командного звена.

После Тимошенко слово было предоставлено генерал-полковнику Павлову. Сталин сразу же спросил его:

— В чем кроются причины неудачных действий войск “красной” стороны?

Павлов попытался отделаться шуткой:

— В военных играх так бывает.

Но Сталину эта шутка не понравилась, и он заметил:

— Командующий войсками округа должен владеть военным искусством, уметь в любых условиях находить правильное решение, чего у вас в проведенной игре не получилось.

После Павлова слова попросил Жуков. Он сказал:

— Для повышения военной грамотности лично командующих и работников штабов округов и армий, необходимо начать практику крупных командно-штабных полевых учений со средствами связи под руководством наркома обороны и Генштаба. — Сказал Жуков и о том, что его беспокоило: — По-моему, в Белоруссии укрепленные рубежи (УРы) строятся слишком близко к границе, и они имеют крайне невыгодную оперативную конфигурацию, особенно в районе Белостокского выступа, что позволяет противнику ударить из района Бреста и Сувалки в тыл всей нашей белорусской группировке. Кроме того, из-за небольшой глубины УРы не могут долго продержаться, так как они насквозь простреливаются артиллерийским огнем. Считаю, что нужно было строить УРы где-то глубже.

Жуков говорил это, исходя из только что проведенной игры, где он, в качестве наступающей стороны, увидел эти недостатки укрепленных районов на границе. Но эти УРы были на территории Белорусского округа, и поэтому Павлов нервно отреагировал:

— А на Украине УРы строятся правильно?

— Я не выбирал рубежей для строительства УРов на Украине, — ответил Жуков, — однако полагаю, что там тоже надо было бы строить их дальше от границы.

— Укрепленные районы строятся по утвержденным планам Главного Военного совета, а конкретное руководство строительством осуществляет заместитель наркома обороны маршал Шапошников, — резко возразил Ворошилов.

Жуков не стал продолжать дискуссию и сел на свое место. Выступил на этом совещании и маршал Кулик. Он ратовал за артиллерию на конной тяге, просто недопонимал значение механизированных и танковых войск.

— С формированием танковых и механизированных корпусов пока следует воздержаться, — сказал Кулик. Тимошенко на это возразил:

— Руководящий состав армии хорошо понимает необходимость быстрейшей механизации войск. Один Кулик все еще путается в этих вопросах.

Сталин тоже бросил реплику:

— Победа в войне будет за той стороной, у которой больше танков и выше моторизация войск.

На следующий день после совещания Сталин вызвал Жукова в Кремль. Без долгих предисловий сказал:

— Политбюро решило освободить Мерецкова от должности начальника Генерального штаба и на его место назначить вас.

Для Жукова это была очень большая неожиданность, не только потому, что он не представлял себя штабным работником, но и вообще такое высокое назначение, как пост начальника Генерального штаба, конечно, ввело его в замешательство, он долго молчал... затем ответил:

— Я никогда не работал в штабах. Всегда был в строю. Начальником Генерального штаба быть не могу.

— Политбюро решило назначить вас, — сказал Сталин и сделал ударение на слове “решило”.

Жуков понял, что возражать против решения Политбюро, и главное, когда об этом говорит сам Сталин, нет смысла, и поэтому ответил:

— Ну а если не получится из меня хороший начальник Генштаба, буду проситься обратно в строй.

Сталин улыбнулся:

— Вот и договорились! Завтра будет постановление ЦК.

По поводу этой работы Сталина с полководцами любопытный вывод сделал маршал Еременко в своих воспоминаниях, опубликованных в 1964 году: “Сталин был так далек от войск, он не желал прислушиваться к мнению военачальников. Об этом красноречиво говорит тот факт, что будущий Верховный Главнокомандующий не присутствовал на Военном совете, где рассматривались и обсуждались основные вопросы нашей военной доктрины”.

При жизни Сталина Еременко был его “любимчиком”, Верховный прощал будущему маршалу многие ошибки и неудачи в проведении операций (один позорный для Еременко проигранный поединок в 1942 году с Гудерианом чего стоит!) Сразу после войны Еременко в своих статьях и книгах пел дифирамбы “великому полководцу всех времен и народов”. Но появился новый Генсек — Хрущев, ненавидящий Сталина, и Еременко выдает такой пассаж! Диалектика — все течет, все изменяется? Не все. Не зря говорят: человек с годами теряет здоровье, красоту, порывы честолюбия, и только глупость не покидает его.

Стратегические планы

С глубокой древности каждый полководец или глава государства, думая о возможности войны или же планируя нападение на кого-нибудь, заранее рассчитывает свои силы и возможности, а также силы противника, которые будут ему противостоять. В древние времена эти планы, вероятно, были просто в голове полководцев, но они все равно были. Без предварительного планирования и расчета вообще невозможно достигнуть победы. Это знал каждый, кто брался за оружие. С течением времени, с ростом армий и масштабов сражений появлялась необходимость составления обширных планов, которые в голове удержать было уже просто невозможно. Учитывая то, что руководит выросшей армией не один полководец, а многие помощники больших, средних и малых рангов, и что при этом у всех должно быть одинаковое понимание предстоящих действий, стали составляться письменные планы. Эти планы были в каждой стране, в каждом государстве, и вполне естественно, что, зная о их существовании, будущие соперники всегда стремились как-то к ним добраться, то есть вели разведку и добывали эти планы или полностью, или частично. В XIX веке, когда армии стали массовыми и воевали уже не армии, а целые народы, перед началом войны и тем более во время войны в противоборстве участвовала вся экономика, все хозяйство страны, — к такой войне надо было все спланировать заранее.

Были ли у нас такие планы? Разумеется, были. На основе нашей военной науки и планирование тоже находилось на соответствующем уровне. Но, как выяснилось позднее, составленные планы не соответствовали сложившейся к тому времени политической обстановке и особенно тем формам и способам ведения войны, которая уже велась гитлеровцами в Европе.

Не надо быть глубоким аналитиком для того чтобы понять, почему произошла такая беда. Если начальник Генерального штаба, главный, кто руководит составлением планов обороны страны и ведения войны с потенциальными противниками, маршал Егоров оказался “иностранным шпионом”, многие работники центрального аппарата, в том числе заместитель наркома обороны маршал Тухачевский и почти все командующие военными округами, тоже оказались “иностранными агентами”, то вполне естественно было предположить, что составленные ими планы стали “известны нашим врагам” и их надо было немедленно “перерабатывать”. И, разумеется, перерабатывать коренным образом, чтобы они были не похожи на те, которые уже известны врагу. А раз так, то и тот, кто пытался сохранить какие-то разумные мысли из старых планов, мог быть заподозрен в близости к “врагам народа”.

В тридцатые годы сложилась не только теория, но и практика составления двух планов. Один план — мобилизационный, в котором предусматриваются порядок и сроки проведения всех мероприятий по мобилизационному развертыванию Вооруженных Сил, переводу экономики и различных государственных учреждений на режим деятельности в условиях военного времени. Такой план разрабатывался как в масштабе Вооруженных Сил в целом, так и в воинских объединениях, соединениях, частях, а также учреждениях и на промышленных предприятиях. Согласно ему, сразу же при объявлении мобилизации осуществляется призыв в армию и перевод производства на военную продукцию.

Кроме того, в Генеральном штабе составлялся план стратегического развертывания Вооруженных Сил. В нем предусматривалось: сосредоточение сил на избранных направлениях, создание необходимых группировок войск, передвижение их в назначенные районы, перебазирование авиации, развертывание тыла и средств технического обеспечения, занятие соединениями и частями исходных районов, рубежей, огневых позиций, — и осуществление всего этого в соответствии с общим стратегическим замыслом.

С 1928-го по 1931 год Генеральным штабом руководил Борис Михайлович Шапошников, а с 1931-го по 1937 год — тоже опытный, еще дореволюционный офицер Александр Ильич Егоров. После ареста Егорова с 1937-го по август 1940 года начальником Генерального штаба был снова Б. М. Шапошников. В мае 1940 года ему было присвоено звание маршала.

Произошли изменения не только в руководстве Генерального штаба, они совпали с изменением и политической обстановки. Осенью 1939-го и весной 1940 года, как уже рассказывалось ранее, государственная граница СССР в Европе была отнесена на несколько сот километров на запад. В Красной Армии быстро росла численность соединений, которые оснащались новейшей техникой и вооружением. В связи с этим, план стратегического развертывания Вооруженных Сил опять надо было перерабатывать, что и проводилось с осени 1939 года в Генеральном штабе. Первый вариант был готов к июлю 1940 года.

Здесь я должен сделать маленькое отступление и сказать, что сведения о разработке мобилизационных планов и плана стратегического развертывания составляют строжайшую государственную и военную тайну, и, наверное, потому даже по прошествии большого времени после победы над фашистской Германией об этих планах в воспоминаниях военачальников и государственных деятелей говорилось лишь в общих чертах.

Накануне войны при разработке планов обороны страны считалось (с учетом происходящего в Европе), что наиболее вероятным нашим противником будет фашистская Германия в союзе с Италией, Румынией, Финляндией и Венгрией. Предполагалось также, что и Турция под давлением гитлеровцев может открыто выступить против СССР. Второй реальный противник, который может одновременно с Германией начать военные действия на Дальнем Востоке, была Япония. Поэтому планы обороны страны разрабатывались для двух направлений, но главным, разумеется, был Западный фронт, где считалось необходимым сосредоточить основную мощь Советских Вооруженных Сил.

Несмотря на то, что гитлеровцы уже показали свою стратегию и тактику ведения молниеносной войны путем внезапного нападения готовыми, отмобилизованными армиями, работники нашего Генерального штаба продолжали вести расчеты, исходя из опыта отмобилизовывания армий в период первой мировой войны (с учетом, конечно, более высоких темпов развертывания в связи с появлением более широкой сети железных, шоссейных дорог, а также авиации). Предусматривалось, что Германии для сосредоточения сил на советских границах потребуется 10—15 дней, Румынии — 15—20 дней, Финляндии и немецким частям, которые туда прибудут, — 20—25 дней. В этом был серьезный просчет.

Ожидалось, что на наших западных границах Германия вместе со своими союзниками развернет 233 дивизии, 10 тысяч 550 танков, 13 тысяч 900 самолетов и до 18 тысяч полевых орудий.

Наш Генштаб на западных границах предусматривал сосредоточить: 146 стрелковых дивизий (из них 23 со сроком готовности от 15 до 30 дней), 8 моторизованных, 16 танковых и 10 кавалерийских дивизий, 14 танковых бригад, 172 полка авиации. Если все дивизии сложить — стрелковые и специальные, — то будет около 180 дивизий.

В соответствии с советской доктриной, наши войска, отразив первое нападение противника, должны были сами перейти в наступление, разгромить войска противника в Восточной Пруссии и в районе Варшавы и выйти на Вислу в ее нижнем течении. Одновременно на левом крыле фронта должен быть нанесен вспомогательный удар на Иван-город с задачей разгрома люблинской группировки противника и последующего выхода на Вислу в ее среднем течении.

В плане подробно описаны направления ударов, районы сосредоточения, количество войск, их задачи, а также задачи флотов, авиации и так далее.

План разрабатывался начальником Генштаба Б. М. Шапошниковым, генерал-лейтенантом Н. Ф. Ватутиным, который занимал должность начальника оперативного управления, и его заместителем генерал-майором Г. К. Маландиным. Но поскольку проект плана составлялся в единственном экземпляре, человеком, непосредственно писавшим его, был заместитель начальника оперативного управления генерал-майор А. М. Василевский. Первый вариант подписан начальником Генерального штаба Б. М. Шапошниковым, пока без наркома. Этот план обороны СССР, с опорой на тщательно обоснованный анализ складывающейся стратегической обстановки, вероятных группировок противника и ожидаемых его агрессивных действий, в основном верно определил наиболее опасный театр войны и главное направление основных усилий Советских Вооруженных Сил.

Существовали, конечно, недостатки в этом плане. Основной из них, кроме временного просчета, заключался в том, что разработан был всего один вариант, а, как правило, такие планы предусматривают несколько вариантов действий как противника, так и своих войск.

Вот что пишет А. М. Василевский в своей книге воспоминаний о разработке данного плана:

“Этот проект и план стратегического развертывания войск Красной Армии докладывались непосредственно И. В. Сталину в сентябре 1940 года в присутствии некоторых членов Политбюро ЦК партии. От Наркомата обороны план представляли нарком С. К. Тимошенко, начальник Генерального штаба К. А. Мерецков и его первый заместитель Н. Ф. Ватутин. Мы с генералом А. Ф. Анисовым, доставив в Кремль план, во время его рассмотрения в течение нескольких часов находились в комнате секретариата И В. Сталина. Прежде чем рассказывать о дальнейшем ходе событий, упомяну о том, почему в представлении ЦК партии важнейшего оперативного документа не участвовал один из его основных составителей и автор главных его идей. Дело в том, что в августе 1940 года на должность начальника Генерального штаба вместо Б. М. Шапошникова был назначен генерал армии К. А. Мерецков.

О том, что предшествовало перемещению Б. М Шапошникова, я знаю со слов Бориса Михайловича. Как он рассказывал, И. В. Сталин, специально пригласивший его для этого случая, вел разговор в очень любезной и уважительной форме. После советско-финского вооруженного конфликта, сказал он, мы переместили Ворошилова и назначили наркомом Тимошенко. Относительно Финляндии вы оказались правы: обстоятельства сложились так, как предполагали вы. Но это знаем только мы. Между тем всем понятно, что нарком и начальник Генштаба трудятся сообща и вместе руководят Вооруженными Силами. Нам приходится считаться, в частности, с международным общественным мнением, особенно важным в нынешней сложной обстановки. Нас не поймут, если мы при перемещении ограничимся одним народным комиссаром. Кроме того, мир должен был знать, ЧТО уроки конфликта с Финляндией полностью учтены. Это важно для того, чтобы произвести на наших врагов должное впечатление и охладить горячие головы империалистов Официальная перестановка в руководстве как раз и преследует эту цель.

— А каково ваше мнение? — спросил Сталин. - Исключительно дисциплинированный человек, Борис Михайлович ответил, что он готов служить на любом посту, куда его назначат. Вскоре на него было возложено руководство созданием оборонительных сооружений, он стал заместителем наркома обороны и направлял деятельность Главного военно-инженерного управления на строительство укрепленных районов. Для нас, работников Генштаба, причина перевода Б. М. Шапошникова на другую должность осталась непонятной. Не скрою, мы очень сожалели об этом”.

Таким образом, получилось, что проект нового плана докладывал Сталину уже новый начальник Генерального штаба — генерал армии К. А. Мерецков.

Сталин не согласился с мнением Генштаба о вероятном направлении главного удара противника на северо-западе. Видимо, помня “свой” план разгрома Деникина (он исходил Из того, что Донбасс, юг Украины — это могучий промышленно-экономический пролетарский район) и не принимая во внимание, что прошло очень много времени и обстановка в корне изменилась, Сталин опять тяготел к этому южному району и приказал доработать план в том направлении, что главные сражения должны были состояться на юге. Поэтому произошла полная переориентировка, перенацеливание основных наших усилий с северо-западного на юго-западное направление.

Жуков в своих воспоминаниях писал:

“Сейчас некоторые авторы военных мемуаров утверждают, что перед войной у нас не было мобилизационных планов вооруженных сил и планов оперативно-стратегического развертывания. В действительности оперативный и мобилизационный планы вооруженных сил в Генеральном штабе, конечно, были. Разработка и корректировка их не прекращалась никогда. После переработки они немедленно докладывались руководству страны и по утверждении тотчас же доводились до военных округов...

Еще осенью 1940 года ранее существовавший оперативный план был основательно переработан, приближен к задачам, которые необходимо было решать в случае нападения. Но в плане были стратегические ошибки, связанные с одним неправильным положением...

И. В. Сталин был убежден, что гитлеровцы в войне с Советским Союзом будут стремиться в первую очередь овладеть Украиной, Донецким бассейном, чтобы лишить нашу страну важнейших экономических районов и захватить украинский хлеб, донецкий уголь, а затем и кавказскую нефть. При рассмотрении оперативного плана весной 1941 года И. В. Сталин говорил: “Без этих важнейших жизненных ресурсов фашистская Германия не сможет вести длительную и большую войну”.

И. В. Сталин для всех нас был величайшим авторитетом, никто тогда и не думал сомневаться в его суждениях и оценках обстановки. Однако в прогнозе направления главного удара противника И. В. Сталин допустил ошибку”.

В то время правильность стратегических решений Сталина вроде бы подтверждалась информацией, полученной от разведки. Нарком государственной безопасности Меркулов в начале апреля 1941 года доложил Сталину:

“...Выступление Германии против Советского Союза решено окончательно и последует в скором времени. Оперативный план наступления предусматривает молниеносный удар на Украину и дальнейшее продвижение на восток...”

В этом документе четко просматривается желание поддакнуть Сталину, заслужить его благосклонность. Впрочем, у гитлеровцев при разработке плана войны был и южный вариант, но к тому времени, когда докладывал Меркулов (апрель 1941 года), этот вариант давно отпал, и военная разведка Генштаба уже имела более точные сведения и докладывала о них Сталину. Вот что пишет об этом Жуков:

“23 марта 1941 года начальник разведывательного управления генерал Ф. И. Голиков представил руководству доклад, содержавший сведения источника исключительной важности.

В этом документе излагались варианты возможных направлений ударов немецко-фашистских войск при нападении на Советский Союз. Как потом выяснилось, они последовательно отражали разработку гитлеровским командованием плана “Барбаросса”; а в одном из вариантов, по существу, отражена была суть этого плана.

В докладе говорилось: “Из наиболее вероятных военных действий, намеченных против СССР, заслуживают внимания следующие:

...Вариант № 3 по данным... на февраль 1941 года:

“...для наступления на СССР, — написано в сообщении, — создаются три армейские группы: 1-я группа под командованием генерал-фельдмаршала Лееба наносит удар в направлении Ленинграда; 2-я группа под командованием генерал-фельдмаршала Бока — в направлении Москвы и 3-я группа под командованием генерал-фельдмаршала Рундштедта — в направлении Киева. Начало наступления на СССР — ориентировочно 20 мая”.

Генерал Голиков, не желая попасть в немилость, так как знал мнение и желание Сталина оттянуть начало войны, делал свои выводы, совершенно не вытекающие из развед-данных:

“I. На основании всех приведенных выше высказываний и возможных вариантов действий весной этого года считаю, что наиболее возможным сроком начала действий против СССР будет являться момент после победы над Англией или после заключения с ней почетного для Германии мира.

2. Слухи и документы, говорящие о неизбежности весной этого года войны против СССР, необходимо расценивать как дезинформацию, исходящую от английской и даже, может быть, германской разведки”.

6 мая 1941 года И. В. Сталину направил записку народный комиссар Военно-Морского Флота адмирал Н. Г. Кузнецов:

“Военно-морской атташе в Берлине капитан 1 ранга Воронцов доносит, что, со слов одного германского офицера из ставки Гитлера, немцы готовят к 14 мая вторжение в СССР через Финляндию, Прибалтику и Румынию. Одновременно намечены мощные налеты авиации на Москву и Ленинград и высадка парашютных десантов в пограничных центрах...”

Данные, изложенные в этом документе, также имели исключительную ценность. Историки (да и сам Кузнецов) отмечают этот доклад как заслугу адмирала. Однако выводы, предлагавшиеся руководству адмиралом Н. Г. Кузнецовым, не соответствовали приведенным им же фактам: “Полагаю, что сведения являются ложными и специально направлены по этому руслу с тем, чтобы проверить, как на это будет реагировать СССР”. (Выводы эти в мемуарах не публикуются). А Сталин, выслушивая подобные “качели”, должен был им верить.

В самые последние дни перед нападением поступало особенно много предупреждений о готовящейся войне от разведчиков, дипломатов (наших и иностранных), зарубежных доброжелателей, перебежчиков. Но, с другой стороны, Берия, самый близкий человек, которому Сталин верил безгранично, докладывал 21 июня 1941 года следующее:

“Я вновь настаиваю на отзыве и наказании нашего посла в Берлине Деканозова, который по-прежнему бомбардирует меня “дезой” о якобы готовящемся Гитлером нападении на СССР. Он сообщил, что это нападение начнется завтра. То же радировал и генерал-майор В. И. Тупиков, военный атташе в Берлине. Этот тупой генерал утверждает, что три группы армий вермахта будут наступать на Москву, Ленинград и Киев, ссылаясь на берлинскую агентуру”.

А 16 июня 1941 года на стол Генсека положили от наркома государственной безопасности СССР В. Н. Меркулова донесение из Берлина:

“Источник, работающий в штабе германской авиации, сообщает:

1. Все военные мероприятия Германии по подготовке вооруженного выступления против СССР полностью закончены, и удар можно ожидать в любое время”.

Далее излагались многочисленные конкретные факты, подтверждающие этот вывод. Сталин был дезориентирован противоположными докладами самых близких и, вроде бы, самых осведомленных работников.

21 июня на сообщении нашего военного атташе во Франции генерала Суслопарова о том, что, по достоверным данным, нападение назначено на 22 июня, Сталин написал: “Эта информация является английской провокацией. Разузнайте, кто автор этой провокации, и накажите его”.

А Берия расправлялся с теми разведчиками, которые присылали правдивую информацию, ничего не подозревая о том, что Сталин верит договорам, заключенным с Гитлером, и находится в сетях хорошо организованной немецкой дезинформации.

Вот одна из резолюций Берии 21 июня 1941 года на документе, обобщающем донесения разведчиков:

“В последнее время многие работники поддаются на наглые провокации и сеют панику. Секретных сотрудников “Ястреба”, “Кармен”, “Верного” за систематическую дезинформацию стереть в лагерную пыль, как пособников международных провокаторов, желающих поссорить нас с Германией. Остальных строго предупредить”.

Почему так упорно не хотели видеть реальную обстановку Сталин, Берия да и многие другие руководители того времени? Заподозрить их в злом умысле, конечно же, нельзя. Не могли они желать беды и поражения своей стране и армии. Ошибались?

Да, пожалуй, это самое подходящее определение их действий. И в этом даже есть некоторое им оправдание. Дело в том, что сегодня мы судим о разведывательных сведениях, зная, какие из них были правдивые, а какие ложные. А в годы, которые предшествовали нападению, к Сталину стекался огромный поток самых противоречивых сведений. Да еще вносили путаницу комментарии политиков, военных, дипломатов, и каждый из них старался убедить, что именно его аргументы и суждения правильные.

Прямо скажем, непросто было Сталину разобраться в этом информационном хаосе. И при всем при том он был, как говорится, себе на уме: все читал, всех слушал, но в глубине души верил, что он не только договорился с Гитлером, но и перехитрил его.

Ко всей этой путанице и неразберихе в сведениях надо добавить и хорошо задуманную и проведенную немцами операцию по дезинформации.

Для иллюстрации дезинформационных мер со стороны гитлеровцев приведу несколько кратких выдержек из документов.

“Указания ОКБ. Управлению военной разведки и контрразведки.

В ближайшие недели концентрация войск на Востоке значительно увеличится... Из этих наших перегруппировок у России ни в коем случае не должно сложиться впечатление, что мы подготавливаем наступление на Восток... Для работы собственной разведки, как и для возможных ответов на запросы русской разведки, следует руководствоваться следующими основными принципиальными положениями:

1. Маскировать общую численность немецких войск на Востоке, по возможности, распространением слухов и известий о якобы интенсивной замене войсковых соединений, происходящей в этом районе. Передвижения войск обосновывать их переводом в учебные лагеря, переформированием...

2. Создавать впечатление, что основное направление в наших перемещениях сдвинуто в южные районы генерал-губернаторства... и что концентрация войск на Севере относительно невелика...”

И далее много мер такого же рода.

Как видим, эту дезинформацию гитлеровцам удалось подсунуть. В сосредоточение сил рейха для начала войны Сталин не верил. А если и предпринимались меры, то мы считали, как того хотели немцы, что главный удар будет нанесен на юге.

“...Распоряжение начальника штаба верховного главнокомандования вооруженных сил от 12 мая 1941 г. по проведению второй фазы дезинформации противника в целях сохранения скрытности сосредоточения сил против Советского Союза.

1. Вторая фаза дезинформации противника начинается с введением максимально уплотненного графика движения эшелонов 22 мая. В этот момент усилия высших штабов и прочих участвующих в дезинформации органов должны быть в повышенной мере направлены на то, чтобы представить сосредоточение сил к операции “Барбаросса” как широко задуманный маневр с целью ввести в заблуждение... противника. По этой же причине необходимо особенно энергично продолжать подготовку к нападению на Англию...

2. Все наши усилия окажутся напрасными, если немецкие войска определенно узнают о предстоящем нападении и распространят эти сведения по стране... Распоряжения по этому вопросу должны разрабатываться для всех вооруженных сил в централизованном порядке.

...Вскоре на ряд министерств будут возложены задания, связанные с демонстративными действиями против Англии...”

И так далее.

Таким образом, и своим войскам гитлеровское командование карты не открывало. На французском побережье с полным напряжением шла подготовка операции вторжения “Морской лев”. А когда подготовка по плану “Барбаросса” была завершена, то, как пишет немецкий генерал Циммерман, “в начале июня в ставку главного командования немецкими войсками Запада прибыл порученец начальника генерального штаба сухопутных войск и сообщил собравшимся офицерам, что все проделанные подготовительные работы являются просто мероприятием, необходимым для введения противника в заблуждение, и что теперь их можно прекратить... Все эти приготовления проводились только в целях маскировки готовящейся Восточной кампании, которая в ту пору являлась для верховного главнокомандующего уже решенным делом”.

Высокий профессионализм показало немецкое руководство в проведении дезинформации. Но не менее высоко было искусство советской разведки, особенно военной. Она добыла более чем достаточно достоверной информации для того, чтобы наше руководство могло правильно оценить ситуацию и отразить нападение Германии.

Однако Сталин верил в свой сговор с Гитлером и никому не позволял разубеждать себя в этом желательном для него секретном партнерстве. Да и как было не верить — Гитлер выполнял условия сговора пунктуально: поделил Польшу, соблюдал нейтралитет в войне СССР с Финляндией, присоединении Прибалтики, Западной Белоруссии и Украины, Бессарабии...

И самое главное — Сталин был убежден: не так уж глуп Гитлер, чтобы нападать на СССР, не развязав себе руки окончанием войны против Англии, и воевать одновременно на два фронта.

Подводя итог и оценивая действия Сталина в последние предвоенные месяцы, в той сложнейшей, противоречивой ситуации можно утверждать, что Сталин ошибался тактически, в определении конкретного времени нападения (хотя и Гитлер изменял не раз это время), но стратегические расчеты Сталина были верны: начало войны он отсрочил, армию (хоть не полностью) перевооружил, промышленность перестроил, идейно народ подготовил.

Планы Гитлера

Сразу договоримся — не принимать во внимание карикатурные и надуманные выпады против Гитлера, которые долгое время применяла наша пропаганда, заявления о “бесноватости фюрера”, о том, что он “ефрейтор” с шизофреническими заскоками и т. п. Оставим это на совести наших политиканов. По их мнению, издевка и оскорбление принижают, развенчивают врага. Недальновидность и неразумность такой пропаганды можно показать всего одним вопросом: если ефрейтор загнал нас на Волгу, то что же собой мы представляли?

Нет, Гитлер был выдающимся организатором — за шесть лет, с 1933-го по 1939 годы, он создал мощную армию, которая прибрала к рукам почти всю Европу. И стратег он был сильный. То, что ошибался и зарвался в своих политических расчетах, это другой разговор.

В годы войны (и до нее) Гитлер, по воле судьбы, стал главным оппонентом Сталина, поэтому, мне кажется, будет для нас интересным и полезным периодически заглядывать “на ту сторону”, дабы представлять, что там происходило. Тем более что все происходившие на той стороне события, в какой-то степени, предопределяли принятие Сталиным определенных решений.

Разные ученые и историки спорили между собой по поводу того, когда конкретно Гитлер решил напасть на Советский Союз. На мой взгляд, это не такая уж важная деталь, во всяком случае, не принципиальная. То, что рано или поздно Гитлер поведет свои вооруженные силы на Россию, было предрешено еще в начале его политической биографии. Я уже цитировал его слова из “Майн кампф”. Можно было бы привести еще много высказываний, все они, в конечном счете, сводятся к тому, что не только он сам видел возможность расширения территории Германской империи в захвате советских земель, но к этому его толкали реакционные силы, и внутренние, и международные.

Вот рассказ самого Гитлера о том, как созревало у него это решение. Он изложил его на совещании с генералами 23 ноября 1939 года.

“— Цель нашей встречи состоит в том, чтобы вы получили представление о мире моих идей, которые сейчас мною владеют, и чтобы вы узнали о моих решениях... Я в 1933 году пришел к власти. Позади был период тяжелых боев. Все, что было до меня, обанкротилось. Я должен был все реорганизовать снова, начиная с народа и кончая вермахтом. Сначала была предпринята внутренняя реорганизация — устранение явлений распада и пораженчества... После этого я дал приказ вооружаться. И здесь было много пророков, которые предсказывали неудачу, и было очень мало веривших. В 1935 году последовало введение всеобщей воинской повинности. Вслед за этим была осуществлена ремилитаризация Рейнской области — еще одна операция, которую никто не считал возможной. Мне мало кто верил. Затем началось создание укреплений по всей территории, в первую очередь на западе.

Год спустя на повестку дня встала Австрия. И в этом шаге многие сомневались. Однако он принес существенное укрепление рейха. Следующий шаг — Богемия, Моравия и Польша...

Но в это время мне еще не было ясно: должен ли я сначала ударить против Востока и после этого против Запада или наоборот? Мольтке в свое время стоял перед такой же проблемой. События развернулись так, что началось с борьбы против Польши...

Меня могут упрекнуть: борьба и снова борьба. Но я вижу в борьбе сущность всего живого. Никто не может уклониться от борьбы, если он не хочет погибнуть. Численность населения растет, и это требует увеличения жизненного пространства. Моей целью было создать разумное соотношение между численностью населения жизненным пространством. Для этого необходима война. Ни один народ не может уклониться от решения этой задачи, иначе он погибнет. Таковы уроки истории...

Я долго сомневался, где начинать — на Западе или на Востоке. Однако я не для того создал вермахт, чтобы он не наносил ударов. Во мне всегда была внутренняя готовность к войне. Получилось так, что нам удалось сначала ударить по Востоку. Причина быстрого окончания польской войны лежит в превосходстве нашего вермахта. Это — славное явление в нашей истории. Мы понесли неожиданно малые потери в людском составе и вооружении. Теперь мы можем держать на Восточном фронте только несколько дивизий. Создалось положение, которое мы раньше считали недостижимым. Положение таково: на Западе противник сосредоточился за своими укреплениями. Нет возможности на него напасть.

Решает следующее: как долго мы можем выдержать такое положение? Россия в настоящее время не опасна. Она ослаблена многими внутренними событиями, а, кроме того, у нас с ней договор. Однако договоры соблюдаются только до тех пор, пока они целесообразны... Мы сможем выступить против России только тогда, когда у нас будут свободны руки на Западе”.

В 1940 году после разгрома французской армии настал момент, который Гитлер и его сподвижники посчитали самым удобным для осуществления своих агрессивных замыслов.

Фюрер не хотел терять времени. 22 июня 1940 года, в день капитуляции Франции, Гальдер получил указания от Гитлера и Браухича о разработке плана вторжения в Советский Союз.

Лежат передо мной пожелтевшие, постаревшие бумаги. Когда-то их содержание было строжайшей тайной. Сначала эти документы писали от руки, чтобы не посвящать машинисток. Затем, если даже перепечатывали, то всего в нескольких экземплярах. Каждая копия была на особом учете. Передавались эти экземпляры для ознакомления только из рук в руки или через доверенного офицера, причем пакет опечатывался специальными печатями и хитрыми приспособлениями, чтобы о его содержании не мог узнать никто, кроме адресата. Каждый ознакомившийся с текстом заносился в специальный список, чтобы в случае утечки сведений можно было установить, кто именно проболтался или выдал тайну...

Лежат в могилах те, кто разрабатывал эти страшные планы, и те, против кого замышлялись они. Тайны уже не тайны — теперь эти документы, вернее, копии с них, доступны каждому. Вот лежат они и на моем столе. Но строгие слова в самом начале текста все еще как бы предупреждают: “Совершенно секретно”, “Только для командования”, “Передавать только через офицера”.

Каждый из документов разрабатывался иногда длительное время, его созданию предшествовали указания Гитлера, затем появлялись варианты, проекты, разработанные генштабом, потом шли обсуждения на высоком уровне. И, наконец, рождалась окончательная директива, руководствуясь которой армия начинала действовать.

Гитлеровцы давали своим планам условные наименования: “Отто”, “Вейс”, “Грюн” “Гельб”, “Морской лев” и так далее. За такими названиями стоит не только некий аромат рыцарских времен, хотя гитлеровцы и бравировали своими традициями, за ними стоит и штабной профессионализм: без долгих объяснений, с одного слова ясно, о чем идет разговор: “Грюн” — вторжение в Чехословакию, “Вейс” — война с Польшей, “Гельб” — с Францией...

Надо еще помнить, что планы эти рождались за кулисами дипломатических ходов и за широкими декорациями пропаганды и контрпропаганды всеми возможными средствами: в печати, эфире, устно. Причем одной из главных задач всего этого было отвлечь, замаскировать, а проще сказать, обмануть другие страны, их правительства и народы. Добавим сюда еще мощнейшие, тщательно законспирированные сети разведки и контрразведки, которые проникали всюду, опутывали своей невидимой паутиной страну, намеченную для нападения, проникали в ее тайны и сеяли слухи либо отвлекающие внимание от действительных намерений агрессора, либо заранее порождающие страх перед его могуществом.

Один из самых продуманных и тщательно отработанных планов, к которому Гитлер шел многие годы, ради осуществления которого провел так много завоевательных операций в Европе, был план войны против Советского Союза, план, которому Гитлер дал название “Барбаросса” — по имени Фридриха I Барбароссы.

Я много раз читал и перечитывал план “Барбаросса”, и, признаюсь честно, меня каждый раз поражало, восхищало — если на минуту отвлечься от агрессивной бессовестности и коварства этого плана — высокое военно-штабное мастерство его составителей. Может быть, это мое специфическое отношение офицера-генштабиста, но я знаю, как весома и значительна каждая строка в директивном документе, какой скрупулезной работой это достигается, какой огромный багаж знаний и опыта надо иметь, чтобы в несколько слов или фраз вложить большой смысл, да так, чтобы все, кто будет читать и исполнять, замысел правильно поняли, — иначе взаимодействие исполнителей пойдет вразброд, а их, этих исполнителей, сотни, непонимание же и разброд могут стоить десятков, а то и сотен тысяч человеческих жизней.

...Итак, Гитлер дал подробные указания, и они легли в основу будущего плана. Под руководством Гальдера разрабатывались два его варианта, каждый самостоятельно. Над одним из них работали в ОКБ Йодль и его заместитель генерал Варлимонт. Этот вариант шел под кодом “Этюд Лоссберга”. Он был завершен к 15 сентября и отличался от другого варианта — генерала Маркса — тем, что в нем главный удар определялся на северном участке фронта.

Гитлер при принятии окончательного решения согласился с соображениями Йодля.

Кстати, еще на стадии выработки плана “Барбаросса” Гитлер показал себя в некотором отношении более дальновидным, чем его генералитет, который впоследствии обвинял его в необоснованных решениях, а себя выставлял трезвым, разумным и осторожным. Когда речь зашла о постановке целей, то Браухич заявил, что ближайшей целью для группы армий “Север” должны быть Псков и Ленинград, для группы армий “Центр” — Смоленск и Москва, а для группы армий “Юг” — Киев. Иными словами, он вполне авантюристически предлагал, чтобы все три группы армий, идя безостановочно от самой границы, одним махом достигли указанных городов и взяли их. Гитлер же дал указание разделить операцию на два этапа: сначала уничтожить противника в Прибалтике и создать себе тем самым надежную базу для последующей фланговой атаки на Москву. Эти, совершенно разумные с военной точки зрения, указания и были учтены в окончательном плане.

К тому времени, когда были разработаны эти варианты, заместителем начальника генерального штаба был назначен генерал Паулюс, и ему была поставлена задача свести все планы воедино и учесть те замечания, которые высказывал фюрер на различных совещаниях.

Судьба жестоко подшутила над генералом Паулюсом. Именно он, тот, кто составил окончательный план нападения на нашу страну, стал первым пленным немецким фельдмаршалом. Это его 6-я армия была окружена под Сталинградом и уничтожена, а сам он попал в плен.

Кстати, находясь уже в плену, фельдмаршал Паулюс написал некоторые воспоминания и заметки по отдельным вопросам, в том числе и заметки о том, как составлялся план “Барбаросса”. Я думаю, читателям будет интересно это свидетельство одного из соавторов агрессивного плана, несомненно, больше других посвященного в намерения Гитлера.

Очень любопытное совпадение! Бывают же такие невероятные параллели в истории! В конце декабря 1940 года и начале января 1941 года в Москве проходило совещание руководителей партии с военачальниками и проводились оперативные игры, а чуть раньше в Берлине — аналогичные игра и совещание военного и нацистского руководства, где обсуждался и отрабатывался план “Барбаросса”. Эта игра проводилась под руководством генерала Паулюса.

У нас есть возможность узнать о том, как проводилась игра на немецкой стороне. Об этом поведал сам фельдмаршал Паулюс в своих воспоминаниях:

“Подготовительная игра для операции “Барбаросса” проводилась под моим руководством в середине декабря 1940 года в течение двух дней в ставке командования сухопутных войск в Цоссене...

Теперь, когда подлинный ход операции, именуемой походом на Восток, уже принадлежит истории, для интересующегося военными вопросами будет очень полезно ознакомиться с тогдашними мыслями и тогдашними оценками возможностей: ниже я изложу основные точки зрения штабной игры— разумеется, не во всех подробностях, которые подверглись обсуждению.

...Главной целью была Москва. Для достижения этой цели и исключения угрозы с севера должны были быть уничтожены русские войска в Прибалтийских республиках. Затем предполагалось взять Ленинград и Кронштадт, а русский Балтийский флот лишить его базы. На юге первой целью была Украина с Донбассом, а в дальнейшем — Кавказ с его нефтяными источниками. Особое значение в планах ОКБ придавалось взятию Москвы. Однако взятию Москвы должно было предшествовать взятие Ленинграда. Взятием Ленинграда преследовалось несколько военных целей: ликвидация основных баз русского Балтийского флота, вывод из строя военной промышленности этого города и ликвидация Ленинграда как пункта сосредоточения для контрнаступления против немецких войск, наступающих на Москву.

Когда я говорю, что было принято решение, то этим я не хочу сказать, что во мнениях ответственных командиров и штабных офицеров было полное единство. Раздавалось много тревожных голосов как по поводу допустимости всей операции, так и по поводу трудностей, связанных с выполнением поставленной цели. С другой стороны, хотя об этом говорилось мало, высказывалось мнение, что вполне следует ожидать быстрого краха советского сопротивления как следствия внутриполитических трудностей, организационных и материальных; слабостей так называемого колосса на глиняных ногах...”

Прерву цитирование воспоминаний Паулюса и перескажу дальнейший ход событий. Начальник генерального штаба сухопутных войск Гальдер при обсуждении этой игры сказал:

— Вся территория, на которой будут происходить операции, делится припятскими болотами на северную и южную половины. В последней — плохая сеть дорог. Наилучшие шоссейные и железные дороги находятся на линии Варшава — Москва. Поэтому в северной части представляются более благоприятные условия для использования большого количества войск, нежели южнее. Кроме того, в группировке русских намечается значительное массированное скопление войск в направлении русско-германской демаркационной линии. Следует полагать, что сразу же за бывшей русско-польской границей располагается база снабжения русских, прикрытая полевыми укреплениями. Днепр и Западная Двина представляют собой самый восточный рубеж, на котором русские вынуждены будут дать сражение. Если же они будут отходить дальше, то не смогут больше защитить свои промышленные районы. Вследствие этого, наш замысел должен сводиться к тому, чтобы с помощью танковых клиньев не допустить создания русскими сплошного оборонительного фронта западнее этих двух рек. Особенно крупная ударная группировка должна наступать из района Варшавы на Москву. Из предусматриваемых трех групп армий северную необходимо будет направить на Ленинград, а силами южной нанести главный удар в направлении Киева. Конечной целью операции является Волга и район Архангельска. Всего должно быть использовано 105 пехотных, 32 танковые и моторизованные дивизии, из числа которых крупные силы (две армии) вначале будут следовать во втором эшелоне.

На игре присутствовал Гитлер, он согласился с изложенными оперативными замыслами и заметил по этому поводу следующее:

— Важнейшая цель — не допустить, чтобы русские отходили, сохраняя целостность фронта. Наступление следует вести так далеко на восток, чтобы русская авиация не могла совершать налеты на территорию германского рейха и чтобы, с другой стороны, немецкая авиация могла наносить удары с воздуха против русских военно-промышленных районов. Для этого необходимо добиться разгрома русских вооруженных сил и воспрепятствовать их воссозданию. Уже первые удары должны быть нанесены такими частями, чтобы можно было уничтожить крупные силы противника. Поэтому подвижные войска следует использовать на смежных флангах обеих северных групп армий, где будет наноситься главный удар. На севере необходимо добиться окружения вражеских сил, находящихся в прибалтийских странах. Для этого группа армий, которая будет наступать на Москву, должна иметь достаточно войск, чтобы быть в состоянии повернуть значительную часть сил на север. Группа армий, наступающая южнее припятских болот, должна выступить позже и добиться окружения крупных вражеских сил на Украине путем совершения охватывающего маневра с севера... Предусмотренная для проведения всей операции численность войск в 130—140 дивизий достаточна.

18 декабря 1940 года Гитлер подписал полностью отработанный план “Барбаросса”.

Сталин приоткрывает занавес

В путанице и хитросплетениях разведывательных данных Сталин последовательно проводил свой главный стратегический замысел: максимально оттянуть начало войны и подготовить армию к отражению удара Германии. В мае 1941 года Сталин понял: начало войны неотвратимо. Все его старания “не поддаваться на провокации” исчерпаны, надо переходить от стратегии отсрочки начала войны к новой стратегии, соответствующей создавшейся ситуации.

5 мая 1941 года Сталин впервые открыл свои предыдущие и настоящие замыслы. Произошло это на встрече с выпускниками военных академий в Кремле.

В этот день Сталин никого не принимал, тщательно готовился к предстоящему выступлению. Поговорил только с Ждановым, который приехал из Ленинграда согласно новому назначению на должность секретаря ЦК КПСС.

Почему именно в начале мая Сталин открыто заявил о перемене стратегии? Потому что в марте — апреле произошли события, которые показали: “союзник” Гитлер окончательно перестал считаться с договоренностью со Сталиным и перешел к открытым наступательным действиям на востоке.

Произошло следующее. 25 марта 1941 года Югославия (не без помощи “пятой колонны” Гитлера) присоединилась к “оси” Германия — Италия — Япония. На это событие немедленно отреагировали англичане (и тоже не без помощи своей “пятой колонны”), в ночь с 26 на 27 марта совершили государственный переворот в Югославии и привели к власти угодное пробританское правительство Д. Симоновича.

Сталин тоже принял меры для того, чтобы воспрепятствовать продвижению Германии на юг; 6 апреля 1941 года был подписан Договор о дружбе и ненападении между СССР и Югославией.

Буквально через несколько часов Гитлер отреагировал на этот поступок “союзника” Сталина открытым нападением — его войска двинулись в Югославию и Грецию и оккупировали эти страны.

Гитлер не мог поступить иначе: появление в тылу враждебной Югославии не только лишало его сырья, но самое страшное — Югославия, по сути, заменяла разгромленную Францию и становилась потенциально вторым фронтом на западе в случае нападения Германии на Советский Союз.

Для Германии война на два фронта — гибель, это не раз показала история. Поэтому Гитлер без малейших колебаний, не давая возможности новому режиму закрепиться, без дипломатических ухищрений и политических маневров, немедленно силой оружия ликвидировал затею англичан с новым правительством. В разговорах с приближенными Гитлер с раздражением говорил, что “советско-югославский пакт — ярко выраженный фронт Германии”, это отход от договора о дружбе, и вообще у него есть сведения, что Советский Союз предпринимает крупные военные приготовления на всем фронте, от Балтийского до Черного моря.

Союзнические отношения по существу распались, руки Сталина и Гитлера после дружеских объятий схватились за оружие. Сталин разрешил провести в стране скрытую частичную мобилизацию и передислоцировать к западной границе еще пять армий. 4 мая секретным постановлением Политбюро Сталин был назначен Председателем Совета Народных Комиссаров СССР. Сталин оставался первым секретарем ЦК, но поскольку деятельность его в перспективе переключалась на военные проблемы, то для помощи в делах партийных и по работе в Секретариате ЦК был призван из Ленинграда Жданов. Очевидно, при встрече с ним 5 мая Сталин изложил ближайшему теперь соратнику свои стратегические замыслы.

После беседы с Ждановым Сталин до 18.00 готовился к ответственному выступлению. К этому часу в Большом Кремлевском дворце были собраны выпускники, профессора, преподаватели шестнадцати академий и девяти факультетов гражданских вузов, здесь же было и высшее руководство РККА и аппарата ЦК.

Сталин пришел в сопровождении членов и кандидатов в члены Политбюро.

Собрание открыл нарком обороны маршал Тимошенко. Первое слово было предоставлено начальнику Управления учебных заведений РККА генерал-лейтенанту И. К. Смирнову. После него с напутствием выпускникам обратился “всесоюзный староста” М. И. Калинин. Третьим вышел на трибуну Сталин.

Его речь, в связи с исключительной секретностью, не транслировалась по радио и не стенографировалась. Содержание этого выступления на долгие годы как документ не отложилось в архивах. Позднее речь Сталина восстанавливали по конспектам и воспоминаниям участников совещания.

Поздравив выпускников с завершением учебы, Сталин перешел к делу:

“— Товарищи, вы покинули армию три-четыре года тому назад, теперь вернетесь в ее ряды и не узнаете армии. Красная Армия уже не та, что была несколько лет тому назад...

Мы перестроили нашу армию, вооружили ее современной военной техникой. Но надо прежде всего сказать, что многие товарищи преувеличивают значение событий у озера Хасан и Халхин-Гол с точки зрения военного опыта. Здесь мы имели дело не с современной армией, а с армией устаревшей. Не сказать вам всего этого, значит, обмануть вас. Конечно, Хасан и Халхин-Гол сыграли свою положительную роль. Их положительная роль заключается в том, что в первом и во втором случае мы японцев побили. Но настоящий опыт в перестройке нашей армии мы извлекли из русско-финской войны и из современной войны на Западе.

Я говорил, что имеем современную армию, вооруженную новейшей техникой. Что представляет из себя наша армия теперь?

Раньше существовало 120 дивизий в Красной Армии. Теперь у нас в составе армии 300 дивизий. Сами дивизии стали несколько меньше, но более подвижными. Раньше насчитывалось 18—20 тысяч человек в дивизии. Теперь стало 15 тысяч человек.

Из общего числа дивизий третья часть — механизированные дивизии. Об этом не говорят, но это вы должны знать. Из 100 дивизий — две трети танковые, а одна треть механизированные. Армия в текущем году будет иметь 50 тысяч тракторов и грузовиков.

Наши танки изменили свой облик. Раньше все танки были тонкостенные. Теперь этого недостаточно. Теперь требуется броня в 3—4 раза толще. Есть у нас танки первой линии, которые будут рвать фронт. Есть танки второй-третьей линии — это танки сопровождения пехоты. Увеличилась огневая мощь танков...”

Дальше Сталин дал характеристику современной артиллерии, авиации, механизированных частей.

В этой первой части речи Сталина теперь обнаруживается некоторое несоответствие того, о чем он говорил, с тем, в каком состоянии была армия в действительности. Например, не было еще 300 дивизий и тем более “одной трети” из них механизированных дивизий, и “из 100 дивизий — две трети танковых”.

Заявляя о такой боеготовной мощи, Сталин, видимо, рассчитывал на утечку информации и явно хотел припугнуть Гитлера и опять-таки отсрочить его нападение.

Но в этом подсчете просматривается и то, к чему Сталин стремился в своих расчетах за последнее время. В 1939 году он говорил, что необходимо два года для того, чтобы перевооружить и подготовить армию. И вот прошли эти два года, и если не полностью, то в основном Сталин добился своего — армия действительно уже не та. Надо, очень надо еще немного времени чтобы довести Вооруженные Силы до необходимой современной концепции, и Сталин даже в этом выступлении, пугая Гитлера, стремился втайне именно к такой цели.

Дальше в своей речи Сталин говорил о том, что для управления новой техникой, новой армией “нужны командные кадры, которые в совершенстве знают современное военное искусство”.

“— Я бы не говорил об этом, но наши военные школы и академии отстают от современной армии. Наши военно-учебные заведения отстают от роста Красной Армии.

Здесь выступал докладчик товарищ Смирнов и говорил о выпускниках, об обучении их на новом военном опыте. Я с ним не согласен. Наши военные школы еще отстают от армии. Обучаются они еще на старой технике. Вот мне говорили—в артиллерийской академии обучают на трехдюймовой пушке. Так, товарищи артиллеристы? (Обращается к артиллеристам).

У меня есть знакомый (Сталин имел в виду своего сына Якова. — В. К.), который учился в Артиллерийской академии. Я просматривал его конспекты и обнаружил, что тратится большое количество времени на изучение пушки, снятой с вооружения в 1916 году. Он считает, что такая практика недопустима”.

В этом месте задетый за “живое” начальник академии генерал-лейтенант Сивков бросил реплику:

— Изучают и современную артиллерию.

— Прошу меня не перебивать, — строго отрезал Сталин. — Я знаю, о чем говорю! Я сам читал конспекты вашей академии.

Дальше Сталин критиковал обучение летчиков на самолетах устаревшей конструкции. И в этом случае он опирался на информацию, полученную от младшего сына Василия, который учился в летной школе.

Во второй половине своего выступления Сталин перешел к политическим и международным вопросам. Поскольку этот раздел объясняет многие прежние и будущие поступки Сталина и показывает особенно четко его стратегические принципы, считаю необходимым привести более подробную цитату из его речи:

“— Вы придете в части из столицы. Вам красноармейцы и командиры зададут вопросы — что происходит сейчас? Вы учились в академиях, вы были там ближе к начальству — расскажите, что творится вокруг. Почему побеждена Франция? Почему Англия терпит поражение, а Германия побеждает? Действительно ли германская армия непобедима? Надо командиру не только командовать, приказывать, этого мало. Надо уметь беседовать с бойцами. Разъяснять им происходящие события, говорить с ними по душам. Наши великие полководцы всегда были тесно связаны с солдатами. Надо действовать по-суворовски.

Вас спросят, где причины, почему Европа перевернулась, почему Франция потерпела поражение, почему Германия побеждает? Почему у Германии оказалась лучше армия? Это факт, что у Германии оказалась лучше армия и по технике, и по организации. Чем это объяснить?

Ленин говорил, что разбитые армии хорошо учатся. Эта мысль Ленина относится и к нациям. Разбитые нации хорошо учатся. Немецкая армия, будучи разбитой в 1918 году, хорошо училась.

Германцы критически пересмотрели причины своего разгрома и нашли пути, чтобы лучше организовать свою армию, подготовить ее и вооружить. Военная мысль германской армии двигалась вперед. Армия вооружалась новейшей техникой. Обучалась новым приемам ведения войны.

Вообще имеется две стороны в этом вопросе. Мало иметь хорошую технику, организацию, надо иметь больше союзников. Именно потому, что разбитые армии хорошо учатся, Германия учла опыт прошлого.

В 1870 году немцы разбили французов. Почему? Потому что они дрались на одном фронте.

Немцы потерпели поражение в 1916—17 годах. Почему? Потому, что они дрались на два фронта.

Почему французы ничего не учли из прошлой войны 1914—18 годов? Ленин учит: партии и государства гибнут, если закрывают глаза на недочеты, увлекаются своими успехами, почивают на лаврах, страдают головокружением от успехов.

У французов закружилась голова от побед, от самодовольства. Французы прозевали и потеряли своих союзников. Немцы отняли у них союзников. Франция почила на успехах. Военная мысль французской армии не двигалась вперед. Она осталась на уровне 1918 года. Об армии не было заботы, и ей не было моральной поддержки. Появилась новая мораль, разлагающая армию. К военным относились пренебрежительно. На командиров стали смотреть как на неудачников, как на последних людей, которые, не имея фабрик, заводов, банков, магазинов, вынуждены были идти в армию. За военных даже девушки замуж не выходили. Только при таком пренебрежительном отношении к армии могло случиться, что военный аппарат оказался в руках Гамеленов и Арансайдов, которые мало что понимали в военном деле. Такое же было отношение к военным и в Англии

Армия должна пользоваться исключительной заботой и любовью народа и правительства — в этом величайшая моральная сила армии. Армию нужно лелеять. Когда в стране появляется такая мораль, не будет крепкой и боеспособной армии. Так случилось и с Францией. Чтобы готовиться хорошо к войне, не только нужно иметь современную армию, но надо войну подготовить политически.

Что значит политически подготовить войну? Политически подготовить войну — это значит иметь в достаточном количестве надежных союзников из нейтральных стран. Германия, начиная войну, с этой задачей справилась, а Англия и Франция не справилась с этой задачей.

Вот в чем политические и военные причины поражения Франции и побед Германии”.

После исторического экскурса Сталин перешел к анализу и характеристике непосредственного противника, явно желая вселить в военных уверенность в своих силах и развенчать “непобедимость” немецкой армии, уже стоящей у порога.

“—Действительно ли германская армия непобедима? Нет. В мире нет и не было непобедимых армий. Есть армии лучшие, хорошие и слабые. Германия начала войну и шла в первый период под лозунгом освобождения от гнета Версальского мира. Этот лозунг был популярен, встречал поддержку и сочувствие всех обиженных Версалем. Сейчас обстановка изменилась. Сейчас германская армия идет с другими лозунгами. Она сменила лозунги освобождения от Версаля на захватнические.

Германская армия не будет иметь успеха под лозунгами захватнической завоевательной войны. Это лозунги опасные.

Наполеон I, пока он вел войну под лозунгами освобождения от крепостничества, встречал поддержку, имел союзников, имел успех. Когда Наполеон I перешел к завоевательным войнам, у него нашлось много врагов, и он потерпел поражение.

Поскольку германская армия ведет войну под лозунгом покорения других стран, подчинения других народов Германии, такая перемена лозунга не приведет к победе. С точки зрения военной, в германской армии ничего особенного нет и в танках, и в артиллерии, и в авиации.

Значительная часть германской армии теряет свой пыл, имевшийся в начале войны. Кроме того, в германской армии появилось хвастовство, самодовольство, зазнайство. Военная мысль Германии не идет вперед, военная техника отстает не только от нашей, но Германию в отношении авиации начинает обгонять Америка.

Как такое могло случиться, что Германия одерживает победы?

Это удавалось Германии потому, что ее разбитая армия училась, перестроилась, пересмотрела старые ценности.

Случилось это потому, что Англия и Франция, имея успех в прошлой войне, не искали новых путей, не учились. Французская армия была господствующей армией на континенте.

Вот почему до известного момента Германия шла в гору.

Но Германия уже воюет под флагом покорения других народов. Поскольку старый лозунг против Версаля объединял недовольных Версалем, новый лозунг Германии — разъединяет.

В смысле дальнейшего военного роста германская армия потеряла вкус к дальнейшему улучшению военной техники. Немцы считают, что их армия — самая идеальная, самая хорошая, самая непобедимая. Это верно.

Армию необходимо изо дня в день совершенствовать. Любой политик, любой деятель, допускающий чувство самодовольства, может оказаться перед неожиданностью, как оказалась Франция перед катастрофой.

Еще раз поздравляю вас и желаю успеха”.

Речь Сталина длилась сорок минут. Вся торжественная часть заняла один час. К 19.00 были накрыты столы в Георгиевском, Владимирском, Малом и Новом залах, а также в Грановитой палате. На приеме присутствовало две тысячи человек. Было произнесено много тостов, в том числе и за здоровье Сталина. Сам он предлагал тосты за руководящие кадры и преподавателей академии; за “артиллерию — бога современной войны”; за танкистов — “ездящая, защищенная броней артиллерия”. Но кульминацией, квинтэссенцией всего выступления Сталина в этот день было третье его высказывание. Случилось вот что.

Начальник Артиллерийской академии генерал Сивков, переживая за свою неудачную реплику во время выступления Сталина, решил подправить положение и предложил выпить “за мир, за сталинскую политику мира, за творца этой политики, за нашего великого вождя и учителя Иосифа Виссарионовича Сталина!”

Сталин очень разгневался — не на елейность тоста, а из-за того, что эти слова снижали смысл всей предыдущей речи перед выпускниками. Сталин сердито сказал:

“— Этот генерал ничего не понял. Он ничего не понял! Разрешите внести поправку. Мирная политика обеспечивала мир нашей стране. Мирная политика дело хорошее. Мы до поры, до времени проводили линию на оборону — до тех пор, пока не перевооружили нашу армию, не снабдили армию современными средствами борьбы.

А теперь, когда мы нашу армию реконструировали, насытили техникой для современного боя, когда мы стали сильны, — теперь надо перейти от обороны к наступлению.

Проводя оборону нашей страны, мы обязаны действовать наступательным образом. От обороны перейти к военной политике наступательных действий. Нам необходимо перестроить наше воспитание, нашу пропаганду, агитацию, нашу печать в наступательном духе. Красная Армия есть современная армия, а современная армия — армия наступательная”.

Этим заканчивается текст выступления Сталина перед выпускниками академий. Но текст этот (в сборнике документов: Россия XX век 1941 год, изданном в 1998 году) составлен, как я уже говорил, по воспоминаниям и конспектам участников встречи. Текст получился не только адаптированный, но и “приглаженный”, чтобы не давать повода для возможных оппонентов. А правка проведена существенная. Я убедился в этом, побеседовав с некоторыми участниками того выпускного торжества. Один из них — бывший командующий Туркестанским военным округом генерал армии Лященко. Мы с ним однокашники по Ташкентскому военному училищу имени Ленина, правда, Николай Григорьевич закончил это училище на десять лет раньше меня (“Еще басмачей гонял!”). В шестидесятых годах я командовал полком в том округе, ну, а когда оба мы ушли в отставку, поселились в Москве, то подружились очень крепко, несмотря на разницу в званиях.

В июле 1998 года я позвонил Николаю Григорьевичу и поехал к нему, чтобы уточнить содержание речи Сталина и прояснить некоторые ее детали. Опускаю все наши другие разговоры и перехожу сразу к делу.

— Николай Григорьевич, вы были в числе выпускников 1941 года и слушали речь Сталина. Говорят, в своем третьем тосте, когда Сталин поправлял Сивкова, Иосиф Виссарионович сказал слова, которых нет в официально опубликованном тексте, а именно: “Главная угроза сегодня идет от Германии. Спасти Родину мы можем лишь победой в войне против Германии. Поэтому я предлагаю выпить за войну, за наступление в войне, за нашу победу в этой войне. Да здравствует активная наступательная политика Советского государства!”

Лященко, и в своем преклонном возрасте весьма темпераментный, воскликнул:

“— Я не только подтверждаю такие слова Сталина, но расскажу тебе, как едва не пострадал из-за них. Получил я назначение на должность заместителя командира полка. Вскоре после прибытия на новое место службы начальник политотдела дивизии поручил мне провести беседу и рассказать комсоставу о выступлении Сталина. Ну, я выступил и по памяти все пересказал. Вижу: начальство меня слушает и ежится: вроде бы я не то говорю. Начальник политотдела даже спросил:

— Точно ли вы помните слова товарища Сталина?

— Точно, говорю, такие слова не забываются. Вечером вызывают меня в особый отдел:

— На каком основании распространяете слухи о возможной войне с Германией?

— На основании речи товарища Сталина.

— Если он даже так говорил, это военная тайна, сказанная вам доверительно. Вы что, газет не читаете? У нас дружба с Германией.

— Я точно помню — товарищ Сталин сказал именно так: воевать с Германией будем очень скоро. Готовьтесь. Воевать будем наступательно.

Проверяли особисты запросом в Москву, оттуда подтвердили. Меня оставили в покое. Но особист косился и не раз мне напоминал: “Не болтай”. А когда 22 июня грохнуло, все сразу поняли, о чем предупреждал Сталин”.

Слова Сталина о “наступательной” тактике позднее, и особенно в последние годы, истолковали как намерение Советского Союза напасть на Германию первым, и якобы Гитлер, узнав об этом, вынужден был перейти в наступление.

Ложность и дилетантская безграмотность подобных утверждений опровергается всеми выступлениями Гитлера с начала его политической карьеры и в главном теоретическом труде “Моя борьба”, в которых расширение владений Германии и обеспечение счастья немецкого народа виделось в завоевании “восточных территорий”, то есть России. И “Дранг нах остен” — была извечная мечта всех немецких завоевателей прошлого и настоящего.

Наступательность сталинской стратегии заключалась в переходе от уступок агрессору, ради оттягивания его нападения, к активной, суверенной политике, в которой нужно не только улыбаться и идти на попятный, но и показать кулак.

Об этом свидетельствует изменение всей агитационно-пропагандистской работы, а также всех средств массовой информации, которые стали действовать на основании указаний, полученных в ЦК РКП (б) на совещаниях 8—9 мая и 14—15 мая 1941 года.

Содержание самой речи Сталина перед выпускниками академий 5 мая нигде не публиковалось, но новая сталинская стратегия перехода от пассивной политики к активной “наступательной” — именно политике, а не военным действиям, была провозглашена, и началось ее осуществление всей мощью пропаганды и агитации. Однако велась вся эта работа по секретному дополнительному указанию так, чтобы не афишировать охлаждения в отношении с немцами, вести эту работу “деликатно”, “не дразнить гусей”. Что же касалось внутренней жизни партии, и особенно армии, то и здесь стали руководствоваться тезисами: “Всей партийно-воспитательной работе необходимо придать боевой, наступательный характер”.

Следует прямо сказать, новый стратегический замысел Сталина — придать наступательный смысл политике, и особенно духу армии, — несколько запоздал: до нападения Германии оставался один месяц, а за такой срок повернуть всю государственную машину, тем более идеологический настрой народа и армии, ранее направленных на мир, на дружбу с Германией, — за такой короткий срок не удалось. Несмотря на указания ЦК и активную деятельность политорганов, все еще по инерции существовали пацифистские настроения — “нас не трогай — мы не тронем”, пропагандисты на местах ратовали за мир. И даже Жданов, руководивший всей идеологической работой, ощущал трудности перехода к новой стратегии и по поводу медлительности и неразворотливости сказал: “Улита едет!..” И прилагал все силы, чтобы гнать эту “улиту” в хвост и в гриву. Готовилась директива Главкура “О задачах политической пропаганды на ближайшее время”. Главная идея в ней была — готовить личный состав Красной Армии к “всесокрушающей наступательной войне”. Но проект директивы так и не успели доработать — Германия опередила своим нападением.

Нарком ВМФ Н. Г. Кузнецов пишет:

“Государственная машина, направленная по рельсам невероятности нападения Гитлера, была вынуждена остановиться, пережить период растерянности и потом повернуть на 180 градусов”.

Часто цитируемое в последние годы, как доказательство агрессивных намерений Сталина, предложение Жукова от 15 мая 1941 года о превентивном ударе по немецкой армии, сосредоточенной у наших границ, конечно же, никакие не фундаментальные агрессивные замыслы — это самая настоящая спонтанная реакция Генштаба на новую “наступательную стратегию” Сталина, высказанную 5 мая.

Военные, как самые оперативные, “взяли под козырек”, и через десять дней (а может быть, Сталин делился с ними своим замыслом и раньше) представили “наступательный вариант действий”. И если бы Сталин действительно вынашивал агрессивные планы, он должен бы согласиться с предложением Генштаба. Но в том-то и дело, что “наступательная” идея была не в смысле нападения первым, а как развитие прежней доктрины — “бить врага на его же территории, ответным ударом”. Наступление мыслилось главным образом в пропаганде, в дипломатии, в политике как намерение припугнуть, заставить задуматься уже (как было известно) изготовившегося к нападению Гитлера.

Заявление ТАСС от 14 июня 1941 года очень наглядно подтверждает это предположение, оно — последняя попытка отвести удар, даже путем закрытия глаз на неотвратимую опасность.

Геббельс, человек искушенный в пропагандистских делах, записал в дневнике такую фразу: “Сталин и его люди совершенно бездействуют. Замерли, словно кролик перед удавом”.

Эти слова свидетельствуют о плохой информированности германского руководства насчет лихорадочной энергичной наступательной деятельности Сталина в подготовке страны и армии к отражению нападения Германии. Но эти же слова разоблачают геббельсовскую пропаганду, а позднее и тех, кто, опираясь на ее материалы, кричал, что Сталин, Советский Союз первым готовился начать войну против Германии: удав, действительно, готовился и бросился первым, только “кролик” оказался не кроликом, а могучим медведем.

Заявление ТАСС от 14 мая 1941 года было не ошибкой, не “близорукостью” Сталина, а наоборот, его дальновидностью — это заявление говорило всему миру о миролюбивой политике, о желании предотвратить войну, и когда Гитлер кинул свои армии на Советский Союз, всему миру стало ясно, кто настоящий агрессор. Это заявление ТАСС ускорило создание антигитлеровской коалиции. Это заявление опрокинуло, нейтрализовало попытку германской пропаганды (да и аналитиков девяностых годов) обвинить СССР, будто он первым намеревался начать войну.

Великое противостояние

“Наше дело правое. Враг будет разбит. Победа будет за нами”.

И.Сталин, В.Молотов

22 июня 1941 г.

“Товарищи! Граждане! Братья и сестры! Бойцы нашей армии и флота! К вам обращаюсь, друзья мои!”

И.Сталин

3 июля 1941 г.

“Ставка — это мозговой центр войны. Слово, Произнесенное в Ставке, приводило в движение огромные армии... По мере надобности в Ставку вызывались командующие фронтов. Последнее слово в Ставке было за Верховным Главнокомандующим.

Приказы и распоряжения Верховного Главнокомандующего разрабатывались и принимались обычно в рабочем кабинете Сталина...”

Жуков

 

 

Так все начиналось

Вечером 21 июня Тимошенко и Жуков пришли к Сталину и доложили:

— К пограничникам явился немецкий фельдфебель, перебежал с той стороны, утверждает, что он наш друг и доброжелатель, поэтому сообщает: немецкие войска выходят в исходные районы для наступления, которое начнется утром 22 июня.

Сталин спросил:

— А не подбросили немецкие генералы этого перебежчика, чтобы спровоцировать конфликт?

Всеми силами Сталин стремился оттянуть войну, он много месяцев не разрешал предпринимать каких-либо мер у западной границы, которые могли вызвать раздражение немцев, дать им предлог для начала военных действий.

Осторожность Сталина в те дни, и вообще все поступки Сталина, считались единственно правильными, все верили в его абсолютную непогрешимость. Не только возражать ему, а просто не поддерживать, не разделять того, во что верил или хотел верить Сталин, было недопустимо. Но на этот раз обстановка была настолько напряженной, что Тимошенко решился быть более настойчивым и твердо ответил:

— Нет, считаем, перебежчик говорит правду. Сталин, приказал Поскребышеву пригласить членов Политбюро. Они один за другим входили в кабинет, и каждый молча садился на свой, негласно закрепленный за ним стул. Сталин коротко пересказал членам Политбюро сообщение наркома обороны и тут же спросил:

— Что будем делать?

Все молчали. Ответил Тимошенко:

— Надо немедленно дать директиву о приведении всех войск приграничных округов в полную боевую готовность.

— Читайте, — велел Сталин, уверенный, что текст директивы уже подготовлен.

Тимошенко взглянул на Жукова, тот раскрыл папку и прочитал проект. Заслушав его, Сталин возразил:

— Такую директиву сейчас давать преждевременно, может быть, вопрос еще уладится мирным путем...

Сталину все еще казалось — если он не поверит в очередное сообщение разведки, то нападение не состоится, тем более что раньше сообщения о предстоящем нападении уже не раз не подтверждались.

— Надо дать короткую директиву, в которой указать, что нападение может начаться с провокационных действий немецких частей. Войска пограничных округов не должны поддаваться ни на какие провокации, чтобы не вызвать осложнений.

Жуков и Ватутин вышли в приемную, быстро переработали проект директивы в соответствии с указанием Сталина и вернулись в кабинет.

Жуков прочитал новый текст. Сталин взял бумагу, перечитал ее, сделал несколько поправок и передал наркому:

— Подписывайте.

Вот что было в этой первой директиве:

“Военным советам ЛВО, ПрибОВО, ЗапОВО, КОВО, ОдВО. Копия: Народному комиссару Военно-морского Флота.

1. В течение 22—23.6.41 г. возможно внезапное нападение немцев на фронтах ЛВО, ПрибОВО, ЗапОВО, КОВО, ОдВО. Нападение может начаться с провокационных действий.

2. Задача наших войск — не поддаваться ни на какие провокационные действия, могущие вызвать крупные осложнения.

Одновременно войскам Ленинградского, Прибалтийского, Западного, Киевского и Одесского военных округов быть в полной боевой готовности, встретить возможный удар немцев и их союзников.

3. Приказываю:

а) в течение ночи на 22.6.41 г. скрытно занять огневые точки укрепленных районов на государственной границе;

б) перед рассветом 22.6.41 г. рассредоточить по полевым аэродромам всю авиацию, в том числе и войсковую, тщательно ее замаскировать;

в) все части привести в боевую готовность. Войска держать рассредоточенно и замаскированно;

г) противовоздушную оборону привести в боевую готовность без дополнительного подъема приписного состава. Подготовить все мероприятия по затемнению городов и объектов;

д) никаких других мероприятий без особого распоряжения не проводить. 21.6.41 г.

Тимошенко. Жуков”.

После того как Сталин одобрил этот текст и Тимошенко с Жуковым его подписали, Ватутин выехал в Генеральный штаб, чтобы срочно передать директиву в округа. Члены Политбюро вернулись на свои квартиры. Сталин — на дачу.

Сидел в своем кабинете только нарком обороны. С ним был начальник Генштаба, они проверяли, дошла ли директива в округа, быстро ли ее там расшифровывают, приступили ли к выполнению этой директивы войска, какова обстановка на границе.

В 3 часа 07 минут начался настоящий обвал звонков телефона ВЧ. Командующий Черноморским флотом адмирал Октябрьский сообщил:

— Система ВНОС флота докладывает о подходе со стороны моря большого количества неизвестных самолетов.

Тут же зазвонил другой телефон, докладывал начальник штаба Западного округа генерал Климовских:

— Немецкая авиация бомбит города Белоруссии. Следующим был начальник штаба Киевского округа генерал Пуркаев:

— Авиация противника бомбит города Украины.

В 3 часа 40 минут доложил командующий Прибалтийским округом генерал Кузнецов:

  • Вражеская авиация бомбит Каунас и другие города Прибалтики...

Когда речь заходит о том, как Сталин узнал о нападении Германии, обычно приводится эпизод из воспоминаний маршала Жукова; другого варианта я ни в литературе, ни в документах не встречал, поэтому вынужден повторить то, что уже широко известно.

Тимошенко, заслушав этот телефонный смерч, некоторое время был хмур и молчалив, а затем решительно сказал:

— Звони Сталину.

Жуков набрал номер телефона дачи Сталина. Долго никто не поднимал трубку, Жуков настойчиво набирал номер несколько раз, наконец послышался голос генерала Власика, начальника охраны Сталина.

— Прошу срочно соединить меня с товарищем Сталиным, — сказал Жуков. Власик долго молчал, пораженный просьбой Жукова, за долгую свою службу генерал не знал ни одного случая, чтобы кто-либо осмеливался беспокоить Сталина так рано.

Негромко, словно стараясь не разбудить Сталина, генерал ответил:

— Товарищ Сталин спит.

— Будите немедля: немцы бомбят наши города! — сказал Жуков.

Через несколько минут к аппарату подошел Сталин и глухо сказал:

— Слушаю...

— Товарищ Сталин, немецкая авиация бомбит наши города на Украине, в Белоруссии и Прибалтике. Просим разрешения начать ответные боевые действия.

Сталин долго молчал, Жуков слышал только его дыхание в трубке телефона. Молчание Сталина было так продолжительно, что Жуков усомнился, слышал ли его Сталин, и спросил:

— Вы меня поняли?

Но в трубке продолжалось молчание. Наконец Сталин спросил:

— Где нарком?

— Нарком говорит по ВЧ с Киевским округом.

— Приезжайте в Кремль с Тимошенко. Скажите Поскребышеву, чтобы вызвал туда же всех членов Политбюро.

В 4 часа 30 минут 22 июня все члены Политбюро собрались в кабинете Сталина. Жуков и нарком обороны ожидали в приемной. Вскоре их пригласили в кабинет. Когда Жуков и нарком вошли в кабинет, Сталин, обращаясь к Молотову, произнес:

— Надо срочно позвонить в германское посольство. Молотов здесь же, в кабинете, подошел к телефону и позвонил. Разговор его был недолгим, вскоре он сообщил всем присутствующим:

— Посол граф фон Шуленбург просит принять его для срочного сообщения.

— Иди принимай и потом возвращайся немедленно сюда, — сказал Сталин.

* * *

Молотов как нарком иностранных дел принимал германского посла фон Шуленбурга в своем кабинете в Кремле. Несколько часов назад, в 21 час 30 минут вечера, они встречались здесь же. Причем тогда Шуленбург прибыл сюда по приглашению Молотова. Он был явно удивлен или делал вид, что удивлен тем, что его вызвали в субботу, поздно вечером. Это выпадало из существовавших норм дипломатического общения. Молотов сказал тогда немецкому послу, что Советское правительство обратилось к германскому с вербальной нотой, которую передало через своего полпреда в Берлине, однако Риббентроп не принял советского полпреда, и разговор проводился только на уровне статс-секретаря. Учитывая это, Молотов просит Шуленбурга связаться со своим правительством и передать ему содержание этой вербальной ноты. В ней говорится о все учащающихся нарушениях немецкими самолетами советского воздушного пространства; только с 19 апреля по 19 июня 1941 года было зафиксировано 180 перелетов через нашу границу, причем самолеты углублялись на советскую территорию на 100—150 и более километров. Никаких мер в ответ на наши неоднократные заявления германское правительство не принимает и даже не считает нужным ответить на вербальную ноту.

После этого Молотов, как бы уже переходя на неофициальный разговор, спросил графа фон Шуленбурга:

— Какие, собственно, есть претензии у Германии к Советскому Союзу? За последнее время становятся все более устойчивыми слухи о якобы возможной войне между Германией и СССР. Советское правительство, со своей стороны, пытается реагировать на эти слухи. Вот, например, в сообщении ТАСС от 14 июня эти слухи объявляются ложными, германское же правительство по этому поводу не дало ни одного опровержения. Чем это все объясняется?

Фон Шуленбург пожимал плечами, выглядел виноватым, но ничего конкретного не отвечал.

И вот прошло всего несколько часов после той встречи, но теперь перед Молотовым был совсем другой человек, он явно волновался, его руки дрожали. Шуленбург явился в сопровождении советника Хильгера. Он сказал:

— Я с самым глубоким сожалением должен заявить, что еще вчера вечером, будучи на приеме у вас, господа, я ничего не знал. Сегодня ночью была получена телеграмма из Берлина. Германское правительство поручило мне передать Советскому правительству следующую ноту:

“Ввиду нетерпимой далее угрозы, создавшейся для германской восточной границы вследствие массированной концентрации и подготовки всех вооруженных сил Красной Армии, Германское правительство считает себя вынужденным немедленно принять военные контрмеры.

Соответственная нота одновременно будет передана Деканозову в Берлине”.

Шуленбург от себя добавил:

— Я не могу выразить свое подавленное настроение, вызванное неоправданным действием моего правительства. Я отдавал все свои силы для создания мира и дружбы с СССР.

— Что означает эта нота? — спросил Молотов. Шуленбург ответил:

— Это начало войны.

— Никакой концентрации войск Красной Армии на границе с Германией не производилось, — возразил Молотов, — проходили обычные маневры, которые проводятся каждый год, и если бы было заявлено, что почему-либо маневры, по территории их проведения, нежелательны, можно было бы обсудить этот вопрос. От имени Советского правительства должен заявить, что до последней минуты германское правительство не предъявляло нам никаких претензий. Германия совершила нападение на СССР, несмотря на миролюбивую позицию Советского Союза, и тем самым фашистская Германия является нападающей стороной. В четыре часа утра германская армия произвела нападение на СССР без всякого повода и причины. Всякую попытку со стороны Германии найти повод к нападению на СССР считаю ложью или провокацией. Тем не менее факт нападения налицо.

— Я ничего не могу добавить к имеющимся у меня инструкциям, — сказал Шуленбург. — Я не имею инструкций по поводу техники эвакуации сотрудников посольства и представителей различных германских фирм и учреждений. Прошу Вас разрешить эвакуировать германских граждан из СССР через Иран. Выезд через западную границу невозможен, так как Румыния и Финляндия совместно с Германией тоже должны выступить. Я прошу к проведению эвакуации германских граждан отнестись возможно лояльнее. Сотрудники советского посольства и советских учреждений в Германии тоже встретят со стороны германского правительства самое лояльное отношение по части эвакуации. Прошу сообщить, какое лицо будет выделено для осуществления техники этого дела.

— Поскольку к сотрудникам советского посольства и советских учреждений в Германии будет проявлено лояльное отношение, на что я надеюсь, то и к германским гражданам будет проявлено такое же отношение. Для осуществления эвакуации обещаю выделить соответствующее лицо.

Подумав, Молотов спросил:

— Для чего Германия заключала пакт о ненападении, если так легко его порвала?

Я не могу ничего добавить к сказанному мною. Я в течение шести лет добивался дружественных отношений между СССР и Германией, но против судьбы ничего не могу поделать...

Фон Шуленбург говорил еще о том, что он всегда был другом Советской России и очень сожалеет, что ему не удалось предотвратить такие роковые решения, но Молотов этих фраз словно бы уже и не слышал. В его сознании пульсировало только одно слово: война, война, война...

Молотов шел по кремлевским коридорам очень быстро, почти бежал. Распахнув дверь в кабинет Сталина, он прямо с порога громко произнес:

— Германское правительство объявило нам войну! Наступила длительная, тягостная пауза. Члены Политбюро молчали. Молчал Сталин. Первым нарушил затянувшееся молчание Жуков. Он сказал:

— Разрешите немедленно обрушиться на вторгнувшегося противника всеми имеющимися в приграничных округах силами и задержать его дальнейшее продвижение.

Видимо, желая облегчить тяжесть момента, маршал Тимошенко решительно добавил:

Не задержать, а уничтожить!

Сталин поднялся со стула и твердо сказал:

— Давайте директиву.

Как уже говорилось выше, наши военные планы во многом исходили из неоднократно объявленной доктрины: если враг нападет на Советскую страну, то он будет изгнан с нашей земли и разбит на его собственной территории, причем война будет вестись малой кровью, а в тылу врага нам помогут братья по классу. Составной частью доктрины было утверждение Сталина: “Ни одного вершка чужой земли не хотим, но и своей земли ни одного вершка не отдадим никому”.

В 7 часов 15 минут 22 июня была дана войскам директива наркома обороны № 2. В ней приказывалось:

“I. Войскам всеми силами и средствами обрушиться на вражеские силы и уничтожить их в районах, где они нарушили советскую границу. Впредь до особого распоряжения наземными войсками границу не переходить.

2. Разведывательной и боевой авиации установить места сосредоточения авиации противника и группировку его наземных войск. Мощными ударами бомбардировочной и штурмовой авиации уничтожить авиацию на аэродромах противника и разбомбить основные группировки его наземных войск. Удары авиацией наносить на глубину германской территории до 100—150 км, разбомбить Кенигсберг и Мемель. На территорию Финляндии и Румынии до особых указаний налетов не делать”.

Отдавая подобный приказ войскам, ни Сталин, ни руководство Наркомата обороны не знали, что происходит в пограничных округах. Достаточно обратить внимание на нереальность задач, поставленных в этой директиве. К тому моменту огромное количество советских самолетов уже было уничтожено на своих же аэродромах, так что они не могли разбомбить не только Кенигсберг и Мемель, но и выполнять более ограниченные задачи по поддержке боевых действий наземных войск.

Войска не успели выполнить первую директиву от 21 июня, которая предписывала им занять огневые точки укрепленных районов на государственной границе. Директива поступила в войска с большим опозданием: перед рассветом 22 июня во всех западных приграничных округах была нарушена проводная связь с войсками, и штабы округов и армий не имели возможности быстро передать свои распоряжения. Заброшенные ранее немцами на нашу территорию диверсионные группы разрушали проволочную связь, убивали делегатов связи, нападали на командиров. Радиосредствами значительная часть войск приграничных округов не была обеспечена.

В результате такого опоздания распоряжений Генерального штаба и подчиненных ему штабов, войска начали выходить к государственной границе в 4—6 часов утра 22 июня, то есть тогда, когда авиация противника была уже хозяйкой в воздухе и бомбила беспрепятственно движущиеся колонны советских частей.

Директива наркома обороны № 2 оказалась явно нереальной, а потому тоже не была выполнена. По сути дела, Наркомат обороны и сам Сталин не могли компетентно руководить боевыми действиями войск в этот первый день войны.

До 6 часов утра 22 июня в Генеральном штабе, несмотря на все усилия его работников, так и не удалось установить, что же конкретно происходит на государственной границе. В 9 часов 30 минут утра Сталин вновь встретился с Тимошенко и Жуковым, он прочитал представленный ему проект указа о проведении мобилизации, внес исправления и частично сократил размеры мобилизации (все еще не верил, что началась большая война!) Затем вызвал Поскребышева, передал ему текст этого указа и сказал, чтоб утвердили в Президиуме Верховного Совета.

Во время этого посещения Тимошенко положил Сталину на стол проект создания Ставки Главного Командования. Сталин не подписал этот проект сразу и сказал, что обсудит его на Политбюро. Состав Ставки был объявлен на следующий день, 23 июня. Постановлением ЦК ВКП(б) и Совета Народных Комиссаров в нее были введены: народный комиссар обороны С. К. Тимошенко — председатель (а по проекту, предложенному накануне, председателем предлагалось сделать сразу И. В. Сталина); начальник Генерального штаба генерал армии Г. К. Жуков, И. В. Сталин, В. М. Молотов, маршалы К. Е. Ворошилов и С. М. Буденный, нарком Военно-Морского Флота адмирал Н. Г. Кузнецов.

В 12 часов дня 22 июня выступил по радио Молотов. В одной из бесед Молотов рассказал мне, как готовилось это выступление:

— В тот страшный, тревожный день в горячке разговоров, распоряжений, телефонных звонков кто-то сказал, что надо бы выступить по радио, сказать народу о случившемся, призвать к отпору врагу. Все притихли, смотрели на Сталина. Я сказал, что выступать перед народом и страной, конечно же, нужно Сталину. Члены Политбюро молчали, ждали — что скажет на это Иосиф Виссарионович? Он довольно долго не отвечал, прохаживался, как обычно, по кабинету, а потом ответил на это предложение отрицательно. Он считал, что рано ему выступать в первый день, будут еще другие возможности, а сегодня пусть выступит Молотов. После этих слов Сталин стал ходить по кабинету и, как бы ни к кому не обращаясь, рассуждал о том, что стряслось.

Молотов сказал дальше, что он стал делать пометки на бумаге, намереваясь при подготовке выступления использовать то, что говорил Сталин. А Сталин говорил о том, что все вроде бы делали мы правильно, взвешивали, оценивали и всячески показывали и свое стремление к миру, и доброжелательное отношение к Германии, и договор соблюдали неотступно, во всех деталях. Никакого повода не давали немцам для сомнения в нашей искренности в политике и в дипломатии. Потом он посетовал:

— Не хватило нам времени, просчитались мы именно в подсчете времени, не успели осуществить все необходимое для отражения врага. — После паузы, пройдясь по кабинету, добавил: — Вот мы-то договор соблюдали, а они, немцы, Гитлер, так вероломно с нами обошлись, нарушили договор. Ну что же от них ждать? У них свои понятия о порядочности и честности. Мы их считали честными, вот еще и поэтому просчитались, а они оказались коварными. Ну ничего, Гитлер за это жестоко поплатится! Мы ему докажем, что он просчитался, мы уничтожим его!

Сталин сказал также, что Гесс прилетел в Англию, несомненно, для сговора с Черчиллем, и если он добился каких-то гарантий со стороны англичан, то те не откроют второго фронта на западе, чем развяжут Гитлеру руки для действий на востоке. Но если даже такой сговор и состоялся, все равно найдутся у нас и другие союзники на западе. Англия — это еще не все. И потом, как бы подытоживая свои мысли, Сталин произнес:

— Нелегко нам придется, очень нелегко, но выстоять надо, другого выхода у нас нет.

Свое выступление Молотов подготовил здесь же, в кабинете Сталина, причем в подготовке участвовали и другие члены Политбюро, Сталин тоже вставил несколько фраз. Молотов же формулировал окончательный текст с учетом этих отдельных замечаний и того, что Сталин говорил, прохаживаясь по кабинету.

В этом первом официальном выступлении Советского правительства прозвучали слова, которые стали своеобразным девизом всей Великой Отечественной войны, их продиктовал Молотову Сталин: “Наше дело правое. Враг будет разбит. Победа будет за нами!”

Во время нашей беседы Молотов еще вспомнил:

— После моего выступления по радио, когда я вернулся в кабинет Сталина, он сказал: “Вот видишь, как хорошо получилось, правильно, что выступал сегодня ты. Я звонил сейчас командующим фронтами, они не знают даже точной обстановки, поэтому мне просто нельзя было сегодня выступать, будет еще время и повод, и мне придется выступать не раз. А эти наши командующие, там, впереди, видно, разорялись... Просто удивительно, что такие крупные военачальники — и вдруг растерялись, не знают, что им делать. У них есть свои определенные обязанности, и они должны их выполнять, не дожидаясь каких-то наших распоряжений. Даже если бы не было никаких наших директив, все равно они должны были бы сами отражать врага, на то они и армия”.

Около полудня 22 июня Сталин позвонил Жукову:

— Наши командующие фронтами не имеют достаточного опыта в руководстве боевыми действиями войск и, видимо, несколько растерялись. Политбюро решило послать вас на Юго-Западный фронт в качестве представителя Ставки Главного Командования. На Западный фронт пошлем Шапошникова и Кулика. Я их вызвал к себе и дал соответствующие указания. Вам надо вылетать немедленно в Киев и оттуда вместе с Хрущевым выехать в штаб фронта в Тернополь.

Так начался и так завершился для Сталина роковой день — 22 июня 1941 года.

* * *

В первые дни Великой Отечественной воины Сталин не владел ситуацией. Командование Красной Армии плохо знало обстановку и слабо держало в руках управление войсками. В этом отношении первоначально поход гитлеровской армии на Восток был похож на молниеносные удары в Западной Европе, где руководство стран, парализованное внезапным и мощным ударом, оказывалось не в состоянии организовать достойный отпор, хотя располагало силами, порой достаточными для довольно длительного сопротивления, как, например, во Франции.

И вот на советской земле вроде бы повторялся такой же шок руководства страны из-за плохой связи, информации, нарушения управления войсками.

Видимо, чувство растерянности глубоко и надолго запало в душу некоторых членов Политбюро, потому что они, и спустя много лет, в своих воспоминаниях переносили причину этого шока на Сталина.

Считаю необходимым привести документальные факты, не подтверждающие растерянности Сталина. Будем справедливы: где ошибался, там виноват, но чего не было — выдумывать не надо.

Особенно усердствовал в клеветнических воспоминаниях Хрущев, хотя сам он в те дни не был в Кремле рядом со Сталиным. Со слов Берии, Хрущев пустил в обиход сплетню:

“Сталин растерялся и на несколько дней отошел от руководства, скрылся на даче в Кунцеве”. Вот что говорил об этом периоде Хрущев:

— Берия рассказал следующее. Когда началась война, у Сталина собрались члены Политбюро. Сталин был совершенно подавлен морально. Он сделал примерно такое заявление: “Началась война, она развивается катастрофически. Ленин нам оставил пролетарское Советское государство, а мы его просрали”. Он буквально так и выразился, по словам Берии. “Я, — говорит, — отказываюсь от руководства”. И ушел, сел в машину и уехал на ближнюю дачу.

Опять-таки, ссылаясь на Берию, Хрущев пишет:

“После того как Сталин так себя повел, прошло несколько дней. Мы решили поехать к Сталину и вернуть его к деятельности с тем, чтобы использовать его имя и его способности в организации обороны страны.

Когда мы приехали, то я по лицу видел, что Сталин очень испугался. Наверное, он подумал, не приехали ли мы арестовывать его за то, что он отказался от своей роли и ничего не предпринимает по организации отпора немецкому нашествию.

Когда мы стали убеждать, что страна наша огромная, что мы еще имеем возможность организовываться, мобилизовывать промышленность, людей, — одним словом, сделать все, чтобы поднять и поставить на ноги народ в борьбе против Гитлера, только тогда Сталин вроде опять немножко пришел в себя”.

Обратите внимание: кто хочет представить Сталина в таком неприглядном виде? Два члена Политбюро: Берия (если он действительно говорил это Хрущеву) и сам Хрущев. Оба считались единомышленниками Сталина, а в тайне ненавидели его. Хрущев открылся в этом на XX съезде партии, Берия — в борьбе за власть (а может быть, и за жизнь) в 1953 году. Вот такие два “соратника” клевещут на Сталина. Но очень достоверные документы разоблачают их ложь.

Один из этих документов теперь широко известен, но ради установления истины, его надо привести здесь. Я имею в виду регистрацию посетителей, которую поминутно вел дежурный в приемной Сталина, именно в те дни, в которые Сталин, по утверждению Хрущева, якобы отсутствовал, будучи в депрессии.

ИЗ ЗАПИСЕЙ, СДЕЛАННЫХ ДЕЖУРНЫМИ СЕКРЕТАРЯМИ О ПОСЕТИТЕЛЯХ И. В. СТАЛИНА

С 21 ПО 28 ИЮНЯ 1941 г.

21 июня 1941 г.

 

 

 

 

вход

выход

1.

т. Молотов

18.27

23.00

2.

т. Ворошилов

19.05

23.00

3.

т.Берия

19.05

23.00

4.

т. Вознесенский

19.05

20.15

5.

т. Маленков

19.05

22.20

6.

т. Кузнецов

19.05

20.15

7.

т. Тимошенко

19.05

20.15

8.

т.Сафонов

19.05

20.15

9.

т. Тимошенко

20.50

22.20

10.

т. Жуков

20.50

22.20

11.

т. Буденный

20.50

22.20

12.

т. Мехлис

21.55

22.20

13.

т.Берия

22.40

23.00

 

 

Последние

вышли

в 23.00

 

 

22 июня

1941 г.

 

 

 

 

 

 

вход

выход

1.

т. Молотов

5.45

12.05

2.

т.Берия

5.45

9.20

3.

т.Тимошенко

5.45

8.30

4.

т. Мехлис

5.45

8.30

5.

т. Жуков

5.45

8.30

6.

т. Маленков

7.30

9.20

7.

т. Микоян

7.55

9.30

8.

т. Каганович Л.

М. 8.00

9.35

9.

т. Ворошилов

8.00

10.15

10.

т. Вышинский

7.30

10.40

11.

т. Кузнецов

8.15

8.30

12.

т. Димитров

8.40

10.40

13.

т. Мануильский

8.40

10.40

14.

т. Кузнецов

9.40

10.20

15.

т. Микоян

9.50

10.30

16.

т. Молотов

12.25

16.45

17.

т. Ворошилов

11.40

12.05

18.

т. Берия

11.30

12.00

19.

т. Маленков

11.30

12.00

20.

т. Ворошилов

12.30

16.45

21.

т. Микоян

12.30

14.30

22.

т. Вышинский

13.05

15.25

23.

т. Шапошников

13.15

16.00

24.

т. Тимошенко

14.00

16.00

25.

т. Жуков

14.00

16.00

26.

т. Ватутин

14.00

16.00

27.

т. Кузнецов

15.20

15.45

28.

т. Кулик

15.30

16.00

29.

т.Берия

16.25

16.45

Последние вышли

в 16.45

 

 

 

 

23 июня

1941 г.

 

 

 

 

 

 

 

 

вход

выход

1.

Т.

Молотов

3.20

6.25

2.

Т.

Ворошилов

3.25

6.25

3.

Т.

Берия

3.25

6.25

4.

Т.

Тимошенко

3.30

6.10

5.

Т.

Ватутин

3.30

6.10

6.

Т.

Кузнецов

3.45

5.25

7.

Т.

Каганович

4.30

5.20

8.

Т.

Жигарев

4.35

6.10

23 июня 1941 г.

 

 

вход

выход

1. т. Молотов

18.45

1.25

2. т. Жигарев

18.25

20.25

3. т. Тимошенко

18.50

20.45

4. т. Меркулов

19.10

19.25

5. т. Ворошилов

20.00

1.25

6. т. Вознесенский

20.50

1.25

7. т. Мехлис

20.55

22.40

8. т. Каганович

23.15

1.10

9. т. Ватутин

23.55

0.55

10. т. Тимошенко

23.55

0.55

11. т. Кузнецов

23.55

0.50

12. т. Берия

24.00

1.25

13. т. Власик

0.50

0.55

Последние вышли в 1.25

мин.

24.VI 41 г.

 

 

 

 

24 июня 1941 г

вход

выход

1.

т. Малышев

16.20

17.00

2.

т. Вознесенский

16.20

17.05

3.

т. Кузнецов

16.20

17.05

4.

т. Кизаков (Лен.)

16.20

17.05

5.

т. Зальцман

16.20

17.05

6.

т. Попов

16.20

17.05

7.

т. Кузнецов

 

 

 

(Кр.М.Фл.)

16.45

17.00

8.

т. Берия

16.50

20.25

9.

т. Молотов

17.05

21.30

10.

т. Ворошилов

17.30

21.10

11.

т.Тимошенко

17.30

20.55

12.

т. Ватутин

17.30

20.55

13.

т. Шахурин

20.00

21.15

14.

т. Петров

20.00

21.15

15.

т. Жигарев

20.00

21.15

16.

т. Голиков

20.00

21.20

17.

т. Щербаков

18.45

20.55

18.

т. Каганович

19.00

20.35

19.

т. Супрун

20.15

20.35

20.

т. Жданов

21.05

21.30

 

Последние

вышли

в 21.30

 

 

25 июня 1941 г.

 

 

 

 

 

 

вход

выход

1.

т. Молотов

.00

5.50

2.

т. Щербаков

.05

4.30

3.

т. Пересыпкин

.07

1.40

4.

т. Каганович

.10

2.30

5.

т. Берия

.15

5.25

6.

т. Меркулов

.35

1.40

7.

т.Тимошенко

.40

5.50

8.

т. Кузнецов

1.40

5.50

9.

т. Ватутин

1.40

5.50

10.

т.Микоян

2.10

5.30

11.

т. Мехлис

1.20

5.20

 

 

Последние вышли

 

в 5.50

 

 

25 июня 1941 г.

вход

выход

1.

Т.Молотов

19.40

1.15

2.

Т.Ворошилов

19.40

1.15

3.

Т Малышев

20.05

21.10

4.

Т Берия

20.10

21.10

5.

Т Соколов

20.10

20.55

6.

Т Тимошенко

20.20

24.00

7.

Т Ватутин

20.20

21.10

8.

Т Вознесенский

20.25

21.10

9.

Т Кузнецов

20.30

21.40

10.

Т Федоренко

21.15

24.00

11.

Т Каганович

21.45

24.00

12.

Т Кузнецов

21.50

24.00

13.

Т Ватутин

22.10

24.00

14.

Т Щербаков

23.00

23.50

15.

Т Мехлис

20.10

24.00

16.

Т Берия

00.25

1.15

17,

Т Вознесенский

00.25

1.00

18.

Т Вышинский

00.35

1.00

 

 

Последние

вышли

в 1.00

 

 

26 июня 1941 г.

 

 

 

 

 

 

вход

выход

1.

Т Каганович

12.10

16.45

2.

Т Маленков

12.40

16.10

3.

Т Буденный

12.40

16.10

4.

Т Жигарев

12.40

16.10

5.

Т Ворошилов

12.40

16.30

6.

Т Молотов

12.50

16.50

7.

Т Ватутин

13.00

16.10

8.

т. Петров

13.15

16.10

9.

т. Ковалев

14.00

14.10

10.

т. Федоренко

14.10

15.30

11.

т. Кузнецов

14.50

16.10

12.

т. Жуков

15.00

16.10

13.

т. Берия

15.10

16.20

14.

т. Яковлев

15.15

16.00

15.

т.Тимошенко

13.00

16.10

16.

т. Ворошилов

17.45

18.25

17.

т. Берия

17.45

19.20

18.

т. Микоян

17.50

18.20

19.

т. Вышинский

18.00

18.10

20.

т. Молотов

19.00

23.20

21.

т. Жуков

21.00

22.00

22.

т. Ватутин

21.00

22.00

23.

т. Тимошенко

21.00

22.00

24.

т. Ворошилов

21.00

22.10

25.

т. Берия

21.00

22.30

26.

т. Каганович

21.05

22.45

27.

т. Щербаков

22.00

22.10

28.

т. Кузнецов

22.00

22.20

 

 

Последние

вышли

в 23.20

27 июня 1941 г.

 

 

 

 

вход

выход

1.

т. Вознесенский

16.30

16.40

2.

т. Молотов

17.30

18.00

3.

т. Микоян

17.45

18.00

4.

т. Молотов

19.35

19.45

5.

т. Микоян

19.35

19.45

6.

т. Молотов

21.25

24.00

7.

т. Микоян

21.25

2.35

8.

т. Берия

21.25

23.00

9.

т. Маленков

21.30

00.47

10.

т. Тимошенко

21.30

23.00

11.

т. Жуков

21.30

23.00

12.

т. Ватутин

21.30

23.50

13.

т. Кузнецов

21.30

23.30

14.

т. Жигарев

22.05

0.45

15.

т. Петров

22.05

0.45

16.

22.05

0.45

17.

т. Жаров

22.05

0.45

18.

т. Никитин

22.05

0.45

19.

т. Титов

22.05

0.45

20.

т. Вознесенский

22.15

23.40

21.

т. Шахурин

22.30

23.10

22.

т. Дементьев

22.30

23.10

23.

т. Щербаков

23.25

24.00

24.

т. Шахурин

0.40

0.50

25.

т. Меркулов

1.00

1.30

26.

т. Каганович

1.10

1.35

27.

т. Тимошенко

1.30

2.35

28.

т. Голиков

1.30

2.35

29.

т. Берия

1.30

2.35

т.Кузнецов

1.30

2.35

Последние вышли

в 24.00

 

 

 

28 июня

1941 г.

 

 

 

 

 

 

вход

выход

1..

Т Молотов

19.35

00.50

2.

т.Маленков

19.35

23.10

3.

т.Буденный

19.35

19.50

4.

т.Меркулов

19.45

20.05

5.

т.Булганин

20.15

20.20

6.

Т.Жигарсв

20.20

22.10

7.

т.Петров

20.20

22.10

8.

т.Булганин

20.40

20.45

9.

Т.Тимошенко

21.30

23.10

10.

Т.Жуков

21.30

23.10

11.

Т. Голиков

21.30

22.55

12.

Т. Кузнецов

21.50

23.10

13.

Т.Кабанов

22.00

22.10

14.

Т.Стефановский

22.00

22.10

15.

Т.Супрун

22.00

22.10

16,

Т.Берия

22.40

00.50

17.

Т.Устинов

22.55

23.10

18.

Т.Яковлев

 

 

 

 

 

из ГАУ НКО

22.55

23.10

19.

т.Щербаков

22.10

23.30

20.

т.Микоян

23.30

00.50

21.

т.Меркулов

24.00

00.15

 

 

Последние

вышли

в 00.50

 

Из воспоминаний зам. начальника 2-го УНКВД СССР Д. Н. Шадрина об организации временного бомбоубежища для И. Сталина и его окружения

“...До девяти часов (22 июня) никаких распоряжений не было. Потом звонок: “Давай к Сталину!” Приехал я туда вместе с Серовым. Там были уже Берия и Молотов. Сталин говорит:

— Надо подобрать такое место, где можно было бы укрыться от бомбежки и работать. Берия отвечает:

— Вот товарищ Шадрин знает всю Москву, он найдет. Мы с Серовым ушли. Тот спрашивает:

— Куда поедем?

— На улицу Кирова: там штаб — большое здание, а рядом особняк.

Прошли мы внутрь, все посмотрели. Потом пошли с Серовым в штаб. А я знал — там у них был прорыт подземный туннель с выходом прямо на перрон станции метро “Кировская”. Но мы еле-еле по нему прошли. Говорю заместителю начальника штаба:

— Давай, к 16.00 чтобы все очистить! Чтоб весь проход был свободным!

К четырем часам все было очищено! Я звоню Берии: “Лаврентий Павлович, можно смотреть — все подготовлено”. А метро там уже не останавливалось: сразу, как я туда приехал, тут же прекратили мы остановку поездов.

Берии понравилось: “Замечательно, близко! И хорошее укрытие, и хорошую работу можно организовать”. Тут же он начал командовать:

— Вот здесь, между столбами (а там, когда спустишься на станцию “Кировская”, в конце — две колонны с одной стороны были, две — с другой) — сделать кабинет Сталина и приемную.

Пошли опять вверх, в особняк. Берия приказал:

— Вот здесь — кабинет Сталину. Здесь — кабинет Молото-ву, здесь — мне, а здесь, по коридору, — приемную человек на пятьдесят, столы поставишь. Срок тебе — четыре дня!

— Лаврентий Павлович, ну как же можно — за четыре дня? Сегодня уже день прошел, три дня осталось. Как можно сделать? Столько работы!

Через четыре дня Берия звонит Сталину: .

— Иосиф Виссарионович, можно посмотреть. Тот спросил: “Где?” Сказали, что охрана знает. Сталин приехал. Осмотрел. Остался доволен. Работал здесь во время налетов немецкой авиации.

Потом, уже к концу 1941 г., начали делать для Сталина убежище в Кремле. Хорошее сделали, большое — никакая бомба не возьмет! После этого он на “Кировской” уже не работал”.

Я привел регистрацию посетителей и воспоминания Шадрина не случайно. Сделаем простой арифметический подсчет. Указание о подготовке бомбоубежища Шадрин получил после 9 часов 22 июня. Четыре дня шла подготовка убежища. Все эти дни (и позже) Сталин работал, согласно регистрации дежурного, в своем кабинете в Кремле. Через четыре дня Сталин приехал и осмотрел новое рабочее место. Как же воспринимать приведенные выше заявления Берии и Хрущева о растерянности Сталина, его “бегстве” на Кунцевскую дачу?

Мне кажется, воспринимать их измышления следует, как и всякую грязную клевету, с брезгливым презрением.

* * *

В первый день войны Православная Церковь позвала и благословила народ на борьбу с захватчиками.

ОБРАЩЕНИЕ МИТРОПОЛИТА МОСКОВСКОГО И КОЛОМЕНСКОГО, ГЛАВЫ ПРАВОСЛАВНОЙ ЦЕРКВИ В РОССИИ СЕРГИЯ К “ПАСТЫРЯМ И ПАСОМЫМ ХРИСТОВОЙ ПРАВОСЛАВНОЙ ЦЕРКВИ”

22 июня 1941 г.

В последние годы мы, жители России, утешали себя надеждой, что военный пожар, охвативший едва не весь мир, не коснется нашей страны. Но фашизм, признающий законом только голую силу и привыкший глумиться над высокими требованиями чести и морали, оказался и на этот раз верным себе. Фашиствующие разбойники напали на нашу родину. Попирая всякие договоры и обещания, они внезапно обрушились на нас, и вот кровь мирных граждан уже орошает родную землю. Повторяются времена Батыя, немецких рыцарей, Карла шведского, Наполеона. Жалкие потомки врагов православного христианства хотят еще раз попытаться поставить народ наш на колени пред неправдой, голым насилием принудить его пожертвовать благом и целостью родины, кровными заветами любви к своему отечеству.

Но не первый раз приходится русскому народу выдерживать такие испытания. С Божею помощью и на сей раз он развеет в прах фашистскую вражескую силу. Наши предки не падали духом и при худшем положении, потому что помнили не о личных опасностях и выгодах, а о священном своем долге пред родиной и верой и выходили победителями.

Не посрамим же их славного имени и мы — православные, родные им и по плоти, и по вере. Отечество защищается оружием и общим народным подвигом, общей готовностью послужить отечеству в тяжкий час испытания всем, чем каждый может. Тут есть дело рабочим, крестьянам, ученым, женщинам и мужчинам, юношам и старикам. Всякий может и должен внести в общий подвиг свою долю труда, заботы и искусства.

Вспомним святых вождей русского народа, например Александра Невского, Димитрия Донского, полагавших свои души за народ и родину. Да и не только вожди это делали. Вспомним неисчислимые тысячи простых православных воинов, безвестные имена которых русский народ увековечил в своей славной легенде о богатырях Илье Муромце, Добрыне Никитиче и Алеше Поповиче, разбивших наголову Соловья-разбойника.

Православная наша Церковь всегда разделяла судьбу народа. Вместе с ним она и испытания несла, и утешалась его успехами. Не оставит она народа своего и теперь. Благословляет она небесным благословением и предстоящий всенародный подвиг.

Нам, пастырям Церкви, в такое время, когда отечество призывает всех на подвиг, недостойно будет лишь молчаливо посматривать на то, что кругом делается, малодушного не ободрить, огорченного не утешить, колеблющемуся не напомнить о долге и о воле Божией. Положим же души своя вместе с нашей паствой. Путем самоотвержения шли неисчислимые тысячи наших православных воинов, полагавших жизнь свою за родину и веру во все времена нашествий врагов на нашу родину. Они умирали, не думая о славе, они думали только о том, что родине нужна жертва с их стороны, и смиренно жертвовали всем и самой жизнью своей.

Церковь Христова благословляет всех православных на защиту священных границ нашей родины.

Господь нам дарует победу.

Патриарший местоблюститель смиренный Сергий, митрополит Московский и Коломенский

Первые дни

Запустив огромную машину войны и убедившись, что танковые армады и полевые войска, следующие за ними, начали перемалывать все на своем пути, верховное командование Германии во главе с Гитлером переехало из Берлина в новую ставку. Эта ставка была построена специально для руководства операциями против Советского Союза. Она находилась в Восточной Пруссии, недалеко от города Растенбург, рядом с системой Мазурских озер. Гитлеровское командование стремилось к тому, чтобы находиться вне воздействия английской авиации, которая в эти дни интенсивно бомбила города Германии. Строительство ставки началось еще в 1940 году. Был выбран огромный лесной массив, в котором проложили дороги, построили служебные и жилые помещения, подземный мощный узел связи, неуязвимый для бомбардировки с воздуха. Во время строительства к этому лесному массиву никто из жителей не рисковал подходить, потому что понимали — там строится какой-то военный объект, но какой именно, никто не знал. Да и жили вокруг, в своих имениях помещики, бюргеры, люди дисциплинированные, осторожные и приученные не совать нос не в свое дело.

В ставке было несколько зон. Все эти зоны обнесли общим проволочным заграждением и минными полями. В ставку можно было проехать только по определенным дорогам, пройдя проверку на нескольких контрольных пунктах. В лес была проведена и железнодорожная ветка, по которой приходили поезда специального назначения. Это были небольшие эшелоны с персональными салон-вагонами или же служебными вагонами тоже специального назначения.

В северной части лесного массива, неподалеку от штаба верховного командования, находилась небольшая, но самая главная, самая секретная личная зона Гитлера. В ней, кроме Гитлера, жили только наиболее приближенные государственные деятели — Геринг, Гиммлер. Из военных тут жили лишь Кейтель и Йодль. Бетонный бункер Гитлера имел стены шестиметровой толщины. На поверхности были построены длинные помещения с залами для совещаний, небольшое казино, и здесь же находился узел связи.

Вся эта зона, и особенно личная зона Гитлера, охранялась отборнейшими эсэсовцами лейбштандарта — батальона личной охраны фюрера. Командир этого батальона был и комендантом лагеря, он руководил всей системой контрольно-пропускных пунктов и целой системой постов, которые выставлялись днем и ночью во многих местах.

Под густыми кронами деревьев дома, покрашенные в серо-зеленый цвет немецких мундиров, выглядели в этой тихой, отгороженной от всего мира зоне довольно мрачно. Сам Гитлер назвал это место “Волчьим логовом” — “Вольфшанце”. Наверное, никто другой не посмел бы так назвать сердце руководства войной, но поскольку такое наименование дал сам фюрер и оно действительно соответствовало и внешнему виду и своему назначению, то название привилось и осталось за этим местом навсегда.

Надо сказать, что в течение всей войны никто (за исключением очень немногих лиц, работа которых была связана с верховным командованием) не знал о существовании “Волчьего логова”. Немцы умели хранить тайну. В течение всей войны немецкие и народ, и армия, и все учреждения были убеждены, что Гитлер и верховное военное командование руководят войной, находясь в столице, в Берлине, или неподалеку от него в Цоссене, где действительно располагались управления генерального штаба сухопутных войск. В “Волчьем логове” находились только самое высшее руководство и те, кто был необходим для повседневной работы.

Прибыв в новую ставку, Гитлер заслушал доклад Кейтеля об обстановке на Западном фронте, в северной Африке, на Балканах и в районах Средиземного моря. Затем ему было доложено о ходе боевых действий против Советского Союза. Вечером того же дня Гитлеру были доложены все изменения, происшедшие в течение дня, поговорили о возможных перспективах на следующие сутки. Такой распорядок (утренний и вечерний доклад), установленный с первого дня, не менялся в течение всей войны, исполнялся с немецкой педантичностью. Узел связи работал четко, руководство располагало полными и точными сведениями, они поступали со всех фронтов, из всех районов боевых действий Европы, Африки и Азии.

Что же докладывали Гитлеру представители высшего военного руководства на второй день войны? Мы можем точно установить это по дневнику начальника генерального штаба сухопутных войск генерала Гальдера.

Хочу сказать читателям о том, что Гальдер вел дневник, занося туда только самые важные события минувшего дня, очень коротко, конспективно, но все же с четкостью и пунктуальностью генштабиста высокого класса. Этот дневник можно принимать за достоверный документ, потому что Гальдер не собирался его публиковать. А если и думал когда-либо писать мемуары и воспоминания, то он бы использовал этот дневник только как материалы. Поэтому все записанное было его личным реальным мнением и не имеет, на мой взгляд, каких-либо пропагандистских или конъюнктурных наслоений. Разумеется, в дневнике есть переоценка или недооценка каких-то эпизодов войны и действий сторон, это естественно для любого человека в соответствии с его взглядами и убеждениями, но, повторяю, записи в дневнике Гальдера вполне искренни и достоверны. Я буду часто ссылаться на них.

Вот несколько абзацев, в которых Гальдер характеризует свои впечатления, следовательно, и то, что докладывалось Гитлеру на совещаниях в “Волчьем логове”:

Общая картина первого дня наступления представляется следующей. Наступление германских войск застало противника врасплох. Боевые порядки противника в тактическом отношении не были приспособлены к обороне. Его войска в пограничной полосе были разбросаны на обширной территории и привязаны к районам своего расквартирования. Охрана самой границы была в общем слабой.

Тактическая внезапность привела к тому, что сопротивление противника в пограничной зоне оказалось слабым и неорганизованным, в результате чего нам всюду легко удалось захватить мосты через водные преграды и прорвать пограничную полосу укреплений на всю глубину (укрепления полевого типа).

После первоначального “столбняка”, вызванного внезапностью нападения, противник перешел к активным действиям. Без сомнения, на стороне противника имели место случаи тактического отхода, хотя и беспорядочного. Признаков же оперативного отхода нет и следа. Вполне вероятно, что возможность организации такого отхода была просто исключена. Ряд командных инстанций противника, как, например, в Белостоке (штаб 10-й армии), полностью не знал обстановки, поэтому на ряде участков фронта почти отсутствовало руководство действиями войск со стороны высших штабов.

Но даже независимо от этого, учитывая влияние “столбняка”, едва ли можно ожидать, что русское командование уже в течение первого дня боев смогло составить себе настолько ясную картину обстановки, чтобы оказаться в состоянии принять радикальное решение.

Представляется, что русское командование благодаря своей неповоротливости в ближайшее время вообще не в состоянии организовать оперативное противодействие нашему наступлению. Русские вынуждены принять бой в той группировке, в которой они находились к началу нашего наступления”.

Дальше Гальдер излагает положение по участкам групп армий — “Северной”, “Центр”, “Юг” и делает такое заключение: “Задачи групп армий остаются прежними. Нет никаких оснований для внесения каких-либо изменений в план операции. Главному командованию сухопутных войск не приходится даже отдавать каких-либо дополнительных распоряжений”.

Вот так — у нас хаос и неразбериха, а у нашего противника даже нет малейшей потребности вносить какие-либо коррективы. При всей обидности для нас такой оценки действий наших войск и командования, она объективно отражает то, что происходило на фронте и в штабах. Опровергать нечего, наоборот, хочу обратить внимание на точность формулировок и четкое изложение общей картины.

В записи за первый день войны есть у Гальдера и такие слова: “Командование ВВС сообщило, что за сегодняшний день уничтожило 850 самолетов противника...” Я привожу эту цитату как еще одно убедительное доказательство объективности дневника Гальдера, потому что по нашим данным в первый день гитлеровцы уничтожили 1200 самолетов, так что запись о 850 самолетах, как видим, даже преуменьшает число уничтоженных в действительности.

Любопытна запись Гальдера 23 июня, его рассуждения о том, что удары танковых групп лучше делать более концентрированными, направленными в одно место, чем обеспечивать массированность, и если Готт пойдет вперед, да еще будет отклоняться к северу, а Гудериан задержится и пойдет несколько южнее, то “эту опасность следует учитывать, тем более что именно русские впервые выдвинули идею массиро-вания подвижных соединений..,”

Мы еще будем говорить об этой идее, разработанной советскими военными стратегами.

Суммируя ход боевых действий к 24 июня, Гальдер записал: “Впрочем, я сомневаюсь в том, что командование противника действительно сохраняет в своих руках единое и планомерное руководство действиями войск. Гораздо вероятнее, что местные переброски наземных войск и авиации являются вынужденными и предприняты под влиянием продвижения наших войск, а не представляют собой организованного отхода с оперативными целями. О таком организованном отходе до сих пор как будто говорить не приходится”.

И опять, как ни горько признавать, но отметим острый глаз и четкость мышления Гальдера — его запись точно фиксирует состояние нашего командования.

24 июня, характеризуя боевые действия на различных участках, Гальдер сделал такую запись: “Наши войска заняли Вильнюс, Каунас и Кейдане. (Историческая справка: Наполеон взял Вильнюс и Каунас тоже 24 июня)”.

По ассоциации с этой аналогией я тоже вспомнил запись Дедема, одного из сподвижников Наполеона, о первом дне войны. Он пишет в своих мемуарах: “...Я приблизился к группе генералов, принадлежащих к главной квартире императора. Среди них царило мертвое молчание, походившее на мрачное отчаяние. Я позволил себе сказать какую-то шутку, но генерал Коленкур... сказал мне: “Здесь не смеются, это великий день”. Вместе с тем он указал рукой на правый берег, как бы желая прибавить: “Там наша могила”.

После поражения в войне многие гитлеровские генералы признавались, что у них было такое же предчувствие. Один даже записал в день начала вторжения: “Это начало нашей гибели”. Но все они были так ошеломлены и опьянены легкими и неожиданными победами над Польшей, Францией и другими странами, что гипноз удачливости фюрера лишил их разума, и они шагнули в тот день, как и французы в 1812 году, не в Россию, а в пропасть.

Пропагандистская система Геббельса работала на полную мощь, война была объявлена не только “крестовым походом против большевизма”, но и “Всеевропейской освободительной войной” — в этом виделась надежда снискать симпатии к немецкому нападению на Советский Союз и замаскировать истинные завоевательские планы Германии. В своем кругу Гитлер по этому поводу откровенно сказал: “Общеевропейскую войну за свободу не следует понимать так, будто Германия ведет войну для Европы. Выгоду из этой войны должны извлечь только немцы”.

Далее Гальдер записал о том, что кольцо окружения восточнее Белостока вот-вот замкнется, а также замыкается кольцо, которое создают танковые группы Готта и Гудериана восточнее Минска. Не ускользнуло из поля зрения Гальдера и такое: “Следует отметить упорство отдельных русских соединений в бою. Имели место случаи, когда гарнизоны дотов взрывали себя вместе с лотами, не желая сдаваться в плен”.

Подводя итоги за 24 июня, Гальдер делает подробные записи об успешных действиях на всех фронтах и опять особо отмечает действия частей: “На фронте группы армий “Юг” сражение еще не достигло своей наивысшей точки. Оно продлится еще несколько дней. Танковая группа Клейста после упорного боя заняла Дубно. Танковое сражение западнее Луцка все еще продолжается”.

Как видим, энергичные действия Жукова и Кирпоноса по организации контрудара, даже теми небольшими силами, которые они могли использовать, имели успех. И как итоговую оценку, или точнее, как признание умелого руководства в такой сложнейшей и невыгодной для нас обстановке приведу еще одну запись Гальдера — за 26 июня:

“Группа армий “Юг” медленно продвигается вперед, к сожалению, неся значительные потери. У противника, действующего против группы армий “Юг”, отмечается твердое и энергичное руководство. Противник все время подтягивает из глубины новые свежие силы против нашего танкового клина”.

Вот эти слова, мне кажется, объективно и достойно оценивают результативные действия и Жукова, и Кирпоноса с его штабом, потому что приведенная выше цитата распространяется не только на действия под Дубно и Луцком, где был Жуков, но гораздо шире, так как говорится в ней и о подтягивании резервов, и о более широких боевых действиях.

Гальдер как начальник генерального штаба мыслил и записывал, конечно, крупномасштабно, некоторых деталей он или не знал, или не считал нужным их фиксировать. А вот что пишет, находившийся ближе к боевым действиям генерал Готт, командующий одной из немецких танковых групп: “Тяжелее всех пришлось группе армий “Юг”. Войска противника, оборонявшиеся перед соединениями северного крыла, были отброшены от границы, но они быстро оправились от неожиданного удара и контратаками своих резервов и располагавшихся в глубине танковых частей остановили продвижение немецких войск. Оперативный прорыв 1-й танковой группы, приданной 6-й армии, до 28 июня достигнут не был. Большим препятствием на пути наступления немецких частей были мощные контрудары противника”.

В записях Гальдера не раз отмечается, что ему непонятны действия нашего Верховного командования. Какую улыбку и удивление вызвала бы директива № 3 нашего Главнокомандования, которая поставила задачу на контрнаступление и выход наших наступающих частей к Люблину, на территорию противника.

Жуков по этому поводу в своих воспоминаниях пишет:

“Ставя задачу на контрнаступление, Ставка не знала реальной обстановки, сложившейся к исходу 22 июня. Не знало действительного положения дел и командование фронтов. В своем решении Главное Командование исходило не из анализа реальной обстановки и обоснованных расчетов, а из интуиции и стремления к активности без учета возможностей войск, что ни в коем случае нельзя делать в ответственные моменты вооруженной борьбы.

В сложившейся обстановке единственно правильными могли быть только контрудары мехкорпусов против клиньев танковых группировок противника. Предпринятые контрудары в большинстве своем были организованы плохо, без надлежащего взаимодействия, а потому и не достигли цели”.

Добавлю от себя, что механизированные корпуса из-за своего расположения на большом удалении от границы не были готовы для нанесения этих контрударов. Им приходилось совершать длительные марши, в ходе которых выходила из строя техника — не только от бомбежек, но и по техническим причинам, и поэтому они вступали в бой уже сильно ослабленными. Следовательно, в самой группировке наших войск в приграничных округах не было заложено идей и возможностей ударов под основание клиньев, которые пробивали бронетанковые группировки противника. А предвидеть такие действия врага и подготовить свои войска к таким контрмерам — для этого имелись все возможности, потому что тактика действий гитлеровцев в Польше, Франции уже была хорошо известна. Но, к сожалению, наши войска не были обучены и не находились в необходимой группировке в приграничной полосе. Виноваты в этом наши военачальники (а не Сталин). Это было их прямой профессиональной и должностной обязанностью.

К середине дня 22 июня в штабе Юго-Западного фронта было уже ясно, что происходящее на границе не провокация, как об этом предостерегали из Москвы, а настоящее крупное наступление, то есть война. Под непрерывным воздействием вражеской авиации, когда все вокруг горело и рушилось, части собрались по боевой тревоге и вскрыли хранившиеся в каждом штабе пакеты особой секретности на случай войны. В этих пакетах был приказ — кто, что и в какие сроки должен делать. Выполняя эти указания, части двинулись к границе или в район, определенный для сосредоточения.

На пути они подвергались частым бомбардировкам, рассредоточивались, уходя с дорог, а потом опять собирались, строясь в колонны и продолжая двигаться в сторону границы, при этом части несли большие потери и тратили много времени.

6-я, 5-я и 26-я армии Юго-Западного фронта делали все возможное, чтобы остановить противника, продвигающегося по нашей территории, но силы его были так велики, напор так стремителен, что, несмотря на самоотверженность и героизм бойцов и командиров, остановить врага не удавалось. В одиннадцатом часу вечера 22 июня штаб Юго-Западного фронта получил новую директиву. В ней приказывалось: “Прочно удерживая государственную границу с Венгрией, концентрическими ударами в общем направлении на Люблин, силами 5-й и 6-й армий, не менее пяти механизированных корпусов и всей авиации фронта окружить и уничтожить группировку противника, наступающую на фронте Владимир-Волынский, Крыстынополь, и к исходу 24.6 овладеть районом Люблин...”

В Москве Сталин и Генштаб, не имея достоверной информации, явно не представляли, что делается на западной границе: они указывают номера армий и корпусов, не зная, что происходит с этими соединениями в действительности, ставят задачи по овладению Люблином, который находится за нашей границей(!), идет разговор о “всей авиации фронта”, а ее уже нет, этой “всей авиации”, она понесла колоссальные потери.

Как позже написал маршал Баграмян в своих воспоминаниях, командование Юго-Западного фронта, получив такую директиву, глазам не поверило! Но приказ есть приказ, и его полагается выполнять.

В штаб Юго-Западного фронта прибыли генерал армии Жуков и назначенный членом Военного совета фронта Хрущев.

Сталин приказал Жукову немедленно выехать на фронт. Наверное, у читателей, даже не военных, возникло сомнение: целесообразно ли начальнику Генерального штаба в такое напряженнейшее время покидать центр руководства армией? Ошибочность этого приказа, как и многих других, отданных в тот день, очевидна. Однако в данном случае можно предположить объяснение (хоть и не очень убедительное) решения Сталина: он все еще верил в договор, подписанный с Германией, и принимал (вернее, ему очень хотелось, чтобы это так было) начавшиеся бои за провокацию, затеянную воинственными немецкими генералами, вроде событий на Хасане или на Халхин-Голе. Вот Жуков туда поедет и наведет порядок.

Утром 25 июня контрудар, организованный штабом фронта и Жуковым, нанесли 8-й и 15-й механизированные корпуса. Удар этот для противника был неожиданным. Он считал, что после его стремительного наступления части Красной Армии, прикрывающие границу, будут деморализованы. 8-й механизированный корпус, хорошо укомплектованный, обученный, в короткое время смял части 57-й пехотной дивизии, которая прикрывала фланг 48-го механизированного корпуса группы Клсйста. Положение здесь у танковой группы Клейста оказалось настолько угрожающим, что он был вынужден перебрасывать сюда свои резервы. Этот контрудар произвел такое впечатление, что резонанс его дошел даже до верховного командования Германии. Вот что записал в своем служебном дневнике начальник генерального штаба сухопутных сил Гальдер: “На фронте противника, действующего против группы армий “Юг”, отмечается твердое руководство. Противник все время подтягивает из глубины новые свежие силы против нашего танкового клина... Как и ожидалось, значительными силами танков он перешел в наступление на южный фланг 1-й танковой группы. На отдельных участках отмечено продвижение”.

Вспомним слова начальника немецкого генштаба, записанные в первый день войны: “...против группы армий “Юг”... отмечается твердое руководство”.

После контрудара надо было бы развивать этот успех, и тогда можно, если даже и не срезать клин, вбитый танковой группой Клейста, то, во всяком случае, задержать его надолго на этом рубеже. Но не было нужных сил для развития успеха.

Противник сосредоточил против контратакующих корпусов значительные силы авиации, нанес нашим частям большие потери, тем самым ослабил, а потом и остановил наш контрудар.

Для того чтобы все же использовать наметившийся успех и сконцентрировать усилия находящихся в этом районе частей, Жуков приказал корпусу Рябышева повернуть и наносить удар в направлении Дубно. Туда же подходили и тоже нацеливались ударить в этом направлении наши 15-й механизированный, 63-й стрелковый и 19-й механизированный корпуса.

27 июня эти соединения нанесли гитлеровцам такой ощутимый удар, что командующий группой армий “Юг” Рундштедт вынужден был сосредоточить для его отражения силы всей своей авиации и перебросить сюда свой резерв — 55-й армейский корпус, что, собственно, и спасло танковый клин Клейста от разгрома.

Завязавшееся сражение продолжалось и 28 июня. Очень упорно поработала здесь наша авиация, которой после того, прямо скажем, шокового состояния, в котором она находилась в первый день войны, непросто было малыми силами драться в воздухе с превосходящей авиацией противника.

С обеих сторон имелись большие потери. 29 июня противник уже был вынужден снимать войска с других направлений и перебрасывать их в район Дубно, для того чтобы спасать положение.

Это был первый крупный контрудар по вторгшимся частям гитлеровцев. Он показал, что если бы и на других участках фронта были организованы хотя бы такие же контрудары, то продвижение противника не оказалось бы таким стремительным.

Я хочу обратить внимание читателей на то, что этот контрудар наносился в самые первые дни войны, когда успех внезапного нападения противника, казалось бы, должен был полностью — хотя бы на время — деморализовать наши части, парализовать возможность их сопротивления. Но именно в этот самый опасный период они, как видим, на этом участке фронта не поддались панике, и, благодаря волевому влиянию Жукова, находившегося здесь, контрудар состоялся. Непросто было под воздействием господствующей авиации противника собрать несколько корпусов для нанесения контрудара под Дубно, но это все же было осуществлено.

Вот что писал командующий 3-й немецкой танковой группой генерал Готт: “Тяжелее всех пришлось группе армий “Юг”. Войска противника... были отброшены от границы, но они быстро оправились от неожиданного удара и контратаками своих резервов и располагавшихся в глубине танковых частей остановили продвижение немецких войск. Оперативный прорыв 1-й танковой группы, приданной 6-й армии, до 28 июня достигнут не был. Большим препятствием на пути наступления немецких частей были мощные контрудары противника”.

Гитлеровский генерал правильно оценил тяжелое положение группы армий “Юг”, из-за чего на Украине в начале войны был сорван вражеский план стремительного прорыва к Киеву. Напомню при этом, что на севере, там, где наступал со своей группой Готт, гитлеровские войска, не получившие такого противодействия, к 28 июня, овладев Минском, уже замкнули первое кольцо окружения, и в то кольцо попало очень много наших войск. Успешный контрудар, организованный Кирпоносом и Жуковым, по сути дела, спас в эти дни Киев и не дал возможности гитлеровцам окружить наши армии до рубежа Днепра — они еще долго сражались здесь и задерживали дальнейшее продвижение противника.

В Москве

(Расстрел Павлова)

Сталин вскоре понял свою ошибку с отправкой начальника Генерального штаба на передовую. Управление войсками за эти дни так и не было налажено. Сведения, поступавшие из действующей армии, были не только неутешительные, но просто катастрофические. Пришло сообщение, что под Рославлем окружены две армии и вот-вот замкнутся клещи вокруг Минска, захлопнув в окружении еще несколько армий.

26 июня Сталин позвонил на командный пункт Юго-За-падного фронта в Тернополь и пригласил к аппарату Жукова:

— На Западном фронте сложилась тяжелая обстановка. Противник подошел к Минску. Непонятно, что происходит с Павловым. Маршал Кулик неизвестно где, маршал Шапошников заболел. Можете вы немедленно вылететь в Москву?

— Сейчас переговорю с товарищами Кирпоносом и Пуркаевым о дальнейших действиях и выеду на аэродром, — ответил Жуков.

Поздно вечером 26 июня Жуков прилетел в Москву, и прямо с аэродрома его повезли к Сталину. В кабинете Сталина стояли навытяжку нарком Тимошенко и первый заместитель начальника Генштаба генерал-лейтенант Ватутин.

Оба бледные, осунувшиеся, с покрасневшими от бессонницы глазами.

Здесь до прихода Жукова произошел, как говорится, крупный разговор. Сталин поздоровался с Жуковым лишь кивком головы и сразу же раздраженно сказал:

— Не могу понять путаных предложений наркома и вашего зама. Подумайте вместе и скажите: что можно сделать?

Сталин при этих словах показал на карту, развернутую на столе. На ней была обстановка Западного фронта. Верховный находился в таком состоянии, когда ничего путного из разговора не могло получиться, надо было дать ему остыть, а потом уже говорить о деле. Поэтому Жуков, стараясь подчеркнуть свое спокойствие и как бы призывая к тому же Сталина, сказал:

— Мне нужно минут сорок, чтобы разобраться с обстановкой.

— Хорошо, через сорок минут доложите! — все так же раздраженно бросил Сталин.

Жуков, Тимошенко и Ватутин вышли в соседнюю комнату. Без долгих проволочек, обменявшись лишь понимающими взглядами по поводу происшедшего в кабинете Сталина, они начали анализировать обстановку на Западном фронте.

Западнее Минска были окружены и дрались в окружении остатки 3-й и 10-й армий Западного фронта. Остатки 4-й армии отошли в припятские леса. Остальные части, понесшие большие потери, отступали к реке Березине. И вот на эти ослабленные и разрозненные войска фронта наступали мощные группировки противника.

Через полчаса военачальники вернулись к Сталину и предложили немедленно занять оборону на рубеже Западная Двина — Полоцк — Витебск — Орша — Могилев — Мозырь и для обороны использовать 13-ю, 19-ю, 20-ю, 21-ю и 22-ю армии. Кроме того, срочно приступить к подготовке обороны на тыловом рубеже по линии Селижарово — Смоленск — Рославль — Гомель силами 24-й и 28-й армий резерва Ставки. Срочно сформировать еще 2—3 армии за счет дивизий московского ополчения.

Все эти предложения Сталин утвердил и приказал немедленно довести их до сведения войск.

29 июня поступили сообщения о том, что наши войска оставили Минск. Наркому обороны Тимошенко позвонил Сталин и спросил:

— Что под Минском? Как там дела?

У Тимошенко не хватило духу доложить Сталину о том, что Минск сдан, он еще надеялся, что положение будет восстановлено, поэтому сказал неопределенно:

Я не могу сейчас доложить, товарищ Сталин... Тимошенко не успел закончить фразу, потому что Сталин его перебил:

— А вы обязаны постоянно знать все детали, товарищ Тимошенко, и держать нас в курсе событий.

Не желая продолжать разговор, Сталин положил трубку.

В это время в кабинете Сталина находились Молотов, Маленков и Берия. Некоторое время стояло тягостное молчание, потом Сталин сказал:

Не нравится мне это их поведение. А может быть, мы сейчас поедем в Генштаб и сами посмотрим карты и донесения с фронтов?

От Кремля до здания Наркомата обороны по улице Фрунзе ехать всего несколько минут. Когда члены Политбюро вошли в массивные двери, часовой, увидев Сталина и следовавших за ним Молотова, Маленкова и Берия, настолько, оторопел, что даже не мог спросить пропуска или что-то вымолвить. Члены Политбюро молча прошли мимо часового и поднялись на второй этаж, где располагался кабинет наркома обороны. В кабинете в это время были Тимошенко, Жуков, Ватутин, генералы и офицеры Генштаба, они стояли около больших столов, на которых были расстелены карты с обстановкой на фронтах.

Появление Сталина и других членов Политбюро было настолько неожиданно, что все присутствующие на некоторое время просто онемели. Тимошенко даже побледнел, однако будучи старым служакой, быстро пришел в себя и подошел к Сталину с рапортом, как и полагается в таких случаях:

— Товарищ Сталин, руководство Наркомата обороны и Генеральный штаб изучают обстановку на фронтах и вырабатывают очередные решения.

Сталин выслушал доклад, ничего не ответил и медленно пошел вдоль стола с картами. Тем временем на цыпочках, один за другим удалились из кабинета работники Генерального штаба. Остались Тимошенко, Жуков и Ватутин.

Сталин довольно долго стоял у карты Западного фронта и разглядывал ее. Затем повернулся к генералам и, явно сдерживая себя, изо всех сил стараясь быть спокойным, сказал:

— Ну, мы ждем, докладывайте, объясняйте обстановку. Тимошенко хорошо знал Сталина, не только уважал его, но и побаивался. Он понимал, что у Сталина внутри все клокочет, иначе он не появился бы здесь так внезапно. Не ожидая для себя ничего хорошего, Тимошенко стал сбивчиво докладывать:

— Товарищ Сталин, мы еще не успели обобщить поступившие материалы. Многое не ясно... Есть противоречивые сведения... Я не готов к докладу.

И тут Сталин сорвался:

— Вы просто боитесь сообщить нам правду! Потеряли Белоруссию, а теперь хотите поставить нас перед фактами новых провалов?! Что делается на Украине? Что в Прибалтике? Вы управляете фронтами или Генштаб только регистрирует потери?!

Желая как-то разрядить обстановку и помочь Тимошенко, Жуков обратился к Сталину:

— Разрешите нам продолжить работу. Тут вдруг иронически спросил Берия:

— Может, мы мешаем вам?

— Обстановка на фронтах критическая. От нас ждут указаний, — сказал Жуков, стараясь быть спокойным и ни к кому не обращаясь, но затем, взглянув прямо в глаза Берии, с некоторым вызовом спросил: — Может быть, вы сумеете дать эти указания?

— Если партия поручит, дадим, — отрезал Берия.

— Это если поручит! — твердо парировал Жуков. — А пока дело поручено нам.

Повернувшись к Сталину, Жуков, опять-таки стараясь быть спокойным, сказал:

— Простите меня за резкость, товарищ Сталин. Мы разберемся и сами приедем в Кремль...

Все молчали, ожидая, что решит и скажет Сталин. Но и Тимошенко не захотел в трудную минуту оставлять без поддержки своего начальника Генерального штаба и, пытаясь прийти ему на помощь, сказал:

— Товарищ Сталин, мы обязаны в первую очередь думать, как помочь фронтам, а потом уже информировать вас...

Попытка Тимошенко сгладить ситуацию обернулась против него. Сталин опять вспыхнул:

— Во-первых, вы делаете грубую ошибку, что отделяете себя от нас! А во-вторых, о помощи фронтам, об овладении обстановкой нам теперь надо думать всем вместе. — Сталин помолчал и, видимо, решив, что все-таки в сложившейся ситуации лучше действительно дать военным возможность собраться с мыслями, сказал, обращаясь к своим спутникам: — Пойдемте, товарищи, мы, кажется, действительно появились здесь не вовремя...

Члены Политбюро направились к двери и ушли, никем не сопровождаемые, так же, как и появились здесь несколькими минутами раньше.

30 июня Сталин приказал вызвать Павлова в Москву. В этот день в штаб Павлова прибыл генерал Еременко с приказом о том, что командующим Западным фронтом назначается он. Павлов прилетел в Москву на следующий день, и первый, к кому он зашел, был Жуков. Как вспоминает Георгий Константинович, он не узнал Павлова, так похудел и осунулся тот за восемь дней войны. Состоялся нелегкий разговор. Павлов нервничал, искал оправдания неудачам не только в силе противника, но и в неправильном руководстве сверху. Он был прав, но судьба его уже была решена. И не только тем, что на его место назначен новый командующий: Еременко пробыл в этой должности всего несколько дней — Сталин изменил свое решение и назначил командующим Западным фронтом маршала Тимошенко, а членом Военного совета фронта Мехлиса. Причем, напутствуя на эту должность, Сталин сказал Мехлису:

— Разберитесь там, на Западном фронте, соберите Военный совет и решите, кто, кроме Павлова, виноват в допущенных серьезных ошибках.

Эту короткую фразу Мехлис забыл сразу, как только вышел из кабинета Сталина. Он не стал разбираться, выяснять причины ошибок, как требовал Сталин. У него была своя четкая и определенная позиция и программа действий: Павлов виновен; надо подыскать еще и других виновников “серьезных ошибок”. По прибытии в штаб Западного фронта Мехлис применил все свои способности и опыт по компрометации военачальников, чем он особенно отличился в годы репрессий. Чтобы подвести под расстрел командование Западного фронта, надо было найти и сформулировать веские обвинения. И Мехлис нашел их. Он обвинил Павлова и его соратников в “трусости”, “бездействии”, “развале управления”, “сдаче оружия противнику”, “самовольном оставлении боевых позиций” и многих других деяниях, преступных в условиях войны.

Все эти формулировки были внесены в текст “Постановления государственного Комитета обороны Союза ССР от 16 июля 1941 года”. Согласно этому Постановлению, были преданы суду Военного трибунала и по его приговору расстреляны:

1. Командующий Западным фронтом генерал армии Павлов;

2. Начальник штаба Западного фронта генерал-майор Климовских;

3. Начальник связи Западного фронта генерал-майор Григорьев;

4. Командующий 4-й армией Западного фронта генерал-майор Коробков;

5. Командир 41-го стрелкового корпуса Северо-Западного фронта генерал-майор Косубуцкий;

6. Командир 60-й горно-стрелковой дивизии Южного фронта генерал-майор Селихов;

7. Заместитель командира 60-й горно-стрелковой дивизии Южного фронта полковой комиссар Курочкин.

Сталин единолично подписал это Постановление. Он, наверное, считал — обстановка требует твердой руки. Постановление было зачитано всем Вооруженным Силам и на промышленных предприятиях, связанных с производством продукции для фронта, а тогда все работали на армию.

Проще всего, конечно, обвинить Сталина в чрезмерной жестокости. Это легко высказать в нашей спокойной невоенной жизни. Но не следует забывать и критической ситуации тех дней.

И все же, при всем уважении к Сталину и понимании его ответственности за судьбу страны и армии, скажем прямо: не было необходимости принятия таких экстраординарных, крутых мер в той ситуации. В данном случае Сталин чересчур доверился Мехлису и “перегнул палку”.

Зададим только один вопрос: у кого, на каких участках фронта в первую неделю войны не было таких же бед, как у Павлова (30 июня Павлов уже был отстранен)? Подобные обвинения можно было предъявить очень многим, кто отступал, терял управление и оружие.

Теперь невинно расстрелянные реабилитированы “за отсутствием состава преступления”. Но несмотря на это, все еще тянется за ними тень фальши и лжи, сфабрикованной Мехлисом и следователями.

Я получил письмо из Минска от дочери генерала Павлова — Ады Дмитриевны, она просит защитить доброе имя отца. Приводит несколько примеров публикаций (в “Известиях” 9.05.1988 г., “Московских новостях” 17.07.1988 г. и других изданиях), в которых повторяются обвинения времен войны, несмотря на полную реабилитацию Павлова еще в 1957 году. Удивительна сила порочной инерции! Вот бы о добрых делах так устойчиво помнили!

Давайте же мы добрым словом помянем Дмитрия Григорьевича Павлова. Хулители низводили его по способностям до уровня командира батальона, объявляли чуть ли не выскочкой, за несколько лет незаслуженно пролетевшим через несколько повышений. Но Павлов не был “скороспелым командующим”, и одаренностью природа его не обделила. Служба Павлова проходила не хуже, чем у других командующих фронтами, а в отношении образования он даже обошел некоторых из них.

Судите сами, можно ли человека с такой биографией и прохождением службы объявлять “выскочкой”. По возрасту Павлов (родился в 1897 году) ровесник других маршалов (Мерецков — 1897, Василевский — 1895, Малиновский — 1898, Баграмян — 1897). В первой мировой войне был рядовым. В Красную Армию вступил добровольцем, участвовал в боях на Южном, Юго-Западном, Туркестанском фронтах. Прошел путь от взводного до помощника командира полка. В 1922 году окончил Омскую высшую кавшколу, в 1928 году — Академию им. М. В. Фрунзе и в 1931 году — академические курсы Военно-технической академии. В 1934—1936 годах командовал мех-бригадой. Его бригада была отмечена, а сам Павлов награжден орденом Ленина. Аттестован на командира корпуса перед отъездом в Испанию. Три современные войны прошел Павлов до нападения Германии: за плечами были Испания, Финляндия, Халхин-Гол. Звание Героя Советского Союза получил в Испании, где был советником при республиканской армии по применению танковых и механизированных войск, принимал участие в разработке крупных операций. Как военачальника его высоко ценила Долорес Ибаррури, называла в числе семи “выдающихся советских военных деятелей”.

В 1937 году, после возвращения из Испании, Павлову было присвоено звание комкора. Он стал начальником Автобронетанкового управления РККА и членом Главного Военного совета (в числе одиннадцати!), где был и Сталин. Павлов приложил много сил и знаний при создании лучшего танка второй мировой войны — Т-34. На стратегической игре в 1941 году Павлов делал один из основных докладов. Все разговоры о том, что он неглубоко разбирался в искусстве вождения танковых и механизированных войск, являются неправдой. Павлов являлся одним из теоретиков и практиков применения этих войск в современной войне. Не было у нас более опытного военачальника в вопросах стратегии и тактики применения мехвойск. Именно поэтому и был назначен генерал армии Павлов на главное направление возможного удара германской армии — командующим Белорусским Особым военным округом — в 1940 году.

Если бы его не постигла трагедия в первую неделю войны, Павлов, несомненно, вырос бы в одного из крупнейших военачальников, одержал бы немало побед и стал бы Маршалом Советского Союза.

* * *

Мало осталось тех, кто хорошо помнит выступление Сталина 3 июля 1941 года, а те, кто помоложе, вообще, наверное, его не читали. Но в то время выступления Сталина ждал весь народ, и оно прозвучало как вдохновляющий призыв советских людей на дело отпора врагу, на мобилизацию всех сил страны для достижения победы.

Сталин утверждал: в том, что Советское правительство пошло на заключение пакта о ненападении с фашистской Германией, не было ошибки. Он объяснял:

“Что выиграли мы, заключив с Германией пакт о ненападении? Мы обеспечили нашей стране мир в течение полутора годов и возможность подготовки своих сил для отпора, если фашистская Германия рискнула бы напасть на нашу страну вопреки пакту. Это определенный выигрыш для нас и проигрыш для фашистской Германии.

Что выиграла и что проиграла фашистская Германия, вероломно разорвав пакт и совершив нападение на СССР? Она добилась этим некоторого выигрышного положения для своих войск в течение короткого срока, но она проиграла политически, разоблачив себя в глазах всего мира как кровавого агрессора. Не может быть сомнения, что этот непродолжительный военный выигрыш для Германии является лишь эпизодом, а громадный политический выигрыш для СССР является серьезным и длительным фактором, на основе которого должны развернуться решительные военные успехи Красной Армии в войне с фашистской Германией”.

Дальше Сталин говорил о том, что требуется для ликвидации опасности, нависшей над Родиной: понять глубину опасности, отрешиться от беспечности. Не должно быть в наших рядах трусов, паникеров, нытиков. Перестроить всю работу на военный лад. Отстаивать каждую пядь советской земли. При вынужденном отходе увозить все, что возможно, и уничтожать все, что не вывозится. Создавать партизанские отряды.

В общем, это была целая программа большой войны. В речи Сталина есть немало таких мест, которые рассчитаны на укрепление морального духа армии и народа. И действительно способствовали этому. Но есть и явная неправда. Например, в первом же абзаце он говорит: “Лучшие дивизии врага и лучшие части его авиации уже разбиты и нашли себе могилу на полях сражения...” Это, конечно же, не вполне соответствовало действительности и сегодня легко может быть проверено, ну хотя бы по тому же дневнику генерала Гальдера, который пишет именно 3 июля следующее: “Потери: с 22.06 по 30.06 наши потери составляют в общей сложности 41 087 человек — 1,64% наличного состава (при численности войск, равной 2,5 миллиона человек). Убито 524 офицера и 8362 унтер-офицера и рядового; ранено 966 офицеров и 28 528 унтер-офицеров и рядовых”.

Как видим, потери для войны таких больших масштабов не столь значительны, и уж во всяком случае, это не “лучшие дивизии”, о разгроме которых говорил Сталин.

СПЕЦСВОДКА УНКГБ г. МОСКВЫ И МОСКОВСКОЙ ОБЛАСТИ ПЕРВОМУ СЕКРЕТАРЮ МГ и МГК ВКП(б) А. С. ЩЕРБАКОВУ О РЕАГИРОВАНИИ НАСЕЛЕНИЯ НА ВЫСТУПЛЕНИЕ И. В. СТАЛИНА

3 июля 1941 г.

Выступление по радио Председателя Государственного Комитета Обороны т. И. В. Сталина вызвало среди трудящихся г. Москвы и Московской области новый прилив патриотизма, энергии и воли к борьбе за победу над фашизмом.

Трудящиеся на своих митингах высказывают готовность к защите родины и организуются в отряды тылового ополчения.

“Чеканная, теплая речь вождя. Его слова — братья и сестры — доходят до сердца каждого. В ответ на нее хочется еще лучше работать, отдав все силы и энергию любимой Родине" (рабочий фабрики пластмасс Рассказов).

“Призыв вождя объединит всех в одном патриотическом порыве. Весь народ, все как один встанут на защиту отечества. Враг будет разбит и не достигнет своей цели” (служащая Хенкинс).

“Мы верим, что речь т. Сталина будет переломным моментом всей войны и не сегодня — завтра наши войска остановят немцев и перейдут в контрнаступление” (профессор [Московской] консерватории Попов).

“Призыв вождя найдет у нас самую широкую поддержку, которая выразится в утроенной производительности труда, в производстве средств для защиты Родины” (Загайный, рабочий Экспериментального завода).

“Вождь не умолчал о том, что наши части вынуждены отступить. Он не скрывает трудностей перед своим народом. После этой речи хочется еще больше работать, она мобилизует на подвиги” (рабочий фабрики пластмасс Шибаев).

“Рабочие, находящиеся в тылу, все как один подчинят себя задачам фронта. Коварство врага будет разбито о сплоченность и организованность народа, единого в порыве уничтожить врага. Надо требовать, чтобы в свободное время нас посылали работать на оборонные заводы с тем, чтобы увеличить производство вооружения” (мастер комбината “Рабочая Москва” Максимов).

“Вождь своей речью сплотил весь народ и мобилизовал его на разгром врага. Теперь каждый от мала до велика пойдет в народное ополчение и встанет на защиту Родины” (начальник цеха фабрики “Большевичка” Ефимов).

“В речи дана совершенно здоровая оценка положения и сил противника. Вызывает одобрение твердая уверенность в победе. Речь эта рассчитана на завоевание симпатий в Англии и Америке, которых мы объявили союзниками, и безусловно имеет международное значение” (преподаватель Института механизации и электрификации сельского хозяйства Фосс).

“Замечательная речь, проста, понятна и без пышных слов. Тов. Сталин не скрывает, что мы сейчас отступаем, но он сказал народу, что надо делать, чтобы победить. При таком вожде наш народ победит” (Дорохин, служащий НКПС).

“После речи т. Сталина я готова работать, сколько силы разрешат мне. Буду осваивать мужские профессии на производствах, чтобы заменить ушедших на фронт” (работница Демидова).

Всеобщее ополчение — это шаг отчаяния, признак растерянности” (Шифман, научный сотрудник Института мировой литературы).

“Наше правительство прохлопало германское наступление в первый день войны, и это привело к дальнейшему поражению и колоссальным потерям авиации и людского состава.

Партизанское движение, к которому призывает Сталин, — это весьма недейственная форма борьбы. Это порыв отчаяния.

Надеяться на помощь со стороны Англии и Америки — безумие. СССР оказался в кольце, выхода из которого не видно” (юрисконсульт Израелит).

“Все эти речи, мобилизация народа, организация тылового ополчения свидетельствуют об исключительной ненадежности фронта и не спасут положения. Видимо, в скором времени немец займет Москву, и советской власти не удержаться” (Перельман, инженер).

“После речи т. Сталина настроение у народа поднялось. Наш народ верит в своего вождя. Если т. Сталин сказал, что победа будет обеспечена, значит, мы победим” (рабочий Московского карбюраторного завода Вепринцев).

“В ответ на речь т. Сталина я иду добровольцем в Красную Армию, где, не щадя своей жизни, буду уничтожать фашистских гадов. Прошу перечислить мой заработок в фонд обороны страны” (рабочий троллейбусного парка Иванушкин).

Вместе с этим со стороны некоторой части населения зафиксированы высказывания, направленные на дискредитацию речи т. Сталина.

“Всему крах. Положение на фронте безнадежное. Из Кремля дано указание готовить подпольные организации. Москва будет оставлена. Положение настолько критическое, что ЦК партии принял решение о всеобщем ополчении. Вот до чего докатились, куда же девалась доблесть Красной Армии”.

“Положение на фронте более серьезно, чем об этом сказал Сталин. Победы Гитлера весьма значительны. Немцы вплотную подходят к Москве. Все эти разговоры о народном ополчении — детские и наивные забавы. Они не имеют серьезного значения.

Здесь, как и всегда, мы с нашей обычной деловитостью гонимся за показной стороной СССР накануне решающих событий” (Майзель, редактор издательства “Физкультура и туризм”).

“Поздно говорить о добровольцах, поздно обращаться к народу, когда немцы уже подходят к Москве” (служащая Козлова).

“Неизбежен крах, неизбежны потери Москвы. Все, что мы строили в течение 25 лет, все оказалось мифом. Крах этот очевиден в речи Сталина, в его отчаянных призывах” (служащий Карасик).

Начальник Управления НКГБ г. Москвы и Московской области комиссар государственной безопасности 3-го ранга Кубаткин

Архив ФКС РФ. Заверенная копия.

Сегодня есть возможность прокомментировать выступление Сталина словами Жукова. Приведу выдержки из высказываний Георгия Константиновича о первых днях войны, которые зафиксировал К. Симонов много лет спустя в своих беседах с маршалом. Это уникальный материал — прямой рассказ человека, очень близкого к Сталину. Каждое слово здесь бесценно, поэтому я привожу длинные цитаты. Тем более что в книге Жукова об этом или не сказано или написано несколько иначе.

“— Надо будет, наконец, посмотреть правде в глаза и, не стесняясь, сказать о том, как оно было на самом деле. Надо оценить по достоинству немецкую армию, с которой нам пришлось столкнуться с первых дней войны. Мы же не перед дурачками отступали по тысяче километров, а перед сильнейшей армией мира. Надо ясно сказать, что немецкая армия к началу войны была лучше нашей армии, лучше подготовлена, выучена, вооружена, психологически более готова к войне, втянута в нее. Она имела опыт войны, и притом войны победоносной. Это играет огромную роль. Надо также признать, что немецкий генеральный штаб и вообще немецкие штабы тогда лучше работали, чем наш Генеральный штаб и вообще наши штабы, немецкие командующие в тот период лучше и глубже думали, чем наши командующие. Мы учились в ходе войны, и выучились, и стали бить немцев, но это был длительный процесс. И начался этот процесс с того, что на стороне немцев было преимущество во всех отношениях.

У нас стесняются писать о неустойчивости наших войск в начальном периоде войны. А войска бывали неустойчивыми, и не только отступали, но и бежали, и впадали в панику. В нежелании признать это сказывается тенденция: дескать, народ не виноват, виновато только начальство. В общей форме это верно. В итоге, это действительно так. Но, говоря конкретно, в начале войны мы плохо воевали не только наверху, но и внизу. Не секрет, что у нас рядом воевали дивизии, из которых одна дралась хорошо, стойко, а соседняя с ней — бежала, испытав на себе такой же самый удар противника. Были разные командиры, разные дивизии, разные меры стойкости.

Обо всем этом следует говорить и писать...” “— Трактовка внезапности, как трактуют ее сейчас, да и как трактовал ее в своих выступлениях Сталин, неполна и неправильна. Что значит внезапность, когда мы говорим о действиях такого масштаба? Это ведь не просто внезапный переход границы, не просто внезапное нападение. Внезапность перехода границы сама по себе еще ничего не решала. Главная опасность внезапности заключалась не в том, что немцы внезапно перешли границу, а в том, что для нас оказалось внезапностью их шестикратное и восьмикратное превосходство в силах на решающих направлениях, для нас оказались внезапностью и масштабы сосредоточения их войск, и сила их удара. Это и есть то главное, что предопределило наши потери первого периода войны. А не только и не просто внезапный переход границы”.

“— У нас часто принято говорить, в особенности в связи с предвоенной обстановкой и началом войны, о вине и об ответственности Сталина. С одной стороны, это верно. Но, с другой стороны, нельзя все сводить к нему одному. Это неправильно. Как очевидец и участник событий того времени, должен сказать, что со Сталиным делят ответственность и другие люди, в том числе и его ближайшее окружение — Молотов, Маленков и Каганович. Не говорю о Берии. Он был личностью, готовой выполнить все, что угодно, когда угодно и как угодно. Именно для этой цели такие личности и необходимы. Так что вопрос о нем — особый вопрос, и в данном случае я говорю о других людях.

Добавлю, что часть ответственности лежит и на Ворошилове, хотя он и был в 1940 году снят с поста наркома обороны, но до самого начала войны он оставался председателем Государственного Комитета обороны. Часть ответственности лежит на нас — военных. Лежит она и на целом ряде других людей в партии и государстве. Участвуя много раз при обсуждении ряда вопросов у Сталина, в присутствии его ближайшего окружения, я имел возможность видеть споры и препирательства, видеть упорство, проявляемое в некоторых вопросах, в особенности Молотовым; порой дело доходило до того, что Сталин повышал голос и даже выходил из себя, а Молотов, улыбаясь вставал из-за стола и оставался при своей точке зрения...

Представить себе дело так, что никто из окружения Сталина никогда не спорил с ним по государственным и хозяйственным вопросам, — неверно. Однако в то же время большинство окружавших Сталина людей поддерживали его в тех политических оценках, которые сложились у него перед войной, и, прежде всего, в его уверенности, что если мы не дадим себя спровоцировать, не совершим какого-либо ложного шага, то Гитлер не решится разорвать пакт и напасть на нас.

И Маленков, и Каганович в этом вопросе были солидарны со Сталиным; особенно активно поддерживал эту точку зрения Молотов.

Единственным из ближайшего окружения Сталина, кто на моей памяти и в моем присутствии высказывал иную точку зрения о возможности нападения немцев, был Жданов. Он неизменно говорил о немцах очень резко и утверждал, что Гитлеру нельзя верить ни в чем.

Сталин переоценил меру занятости Гитлера на Западе, считал, что он там завяз и в ближайшее время не сможет воевать против нас. Положив это в основу всех своих прогнозов, Сталин после разгрома Франции, видимо, не нашел в себе силы по-новому переоценить обстановку”.

“— Вспоминая предвоенный период, надо сказать, что конечно, на нас — военных — лежит ответственность за то, что мы недостаточно настойчиво требовали принятия ряда необходимых на случай войны мер. Очевидно, мы должны были это делать более решительно, чем делали. Тем более что, несмотря на всю не4пререкаемость авторитета Сталина, где-то в глубине души у тебя гнездился червь сомнения, шевелилось чувство опасности немецкого нападения. Конечно, надо реально себе представить, что значило тогда идти наперекор Сталину в оценке общеполитической обстановки. У всех на памяти еще недавно минувшие годы, и заявить вслух, что Сталин не прав, что он ошибается, попросту говоря, тогда могло означать, что, еще не выйдя из здания, ты уже поедешь пить кофе к Берии.

И все же это лишь одна сторона правды, а я должен сказать всю. Я не чувствовал тогда, перед войной, что я умнее и дальновиднее Сталина, что я лучше него оцениваю обстановку и больше него знаю. У меня не было такой собственной оценки событий, которую я мог бы с уверенностью противопоставить, как более правильную, оценкам Сталина. Такого убеждения у меня не существовало. Наоборот, у меня была огромная вера в Сталина, в его политический ум, его дальновидность и способность находить выходы из самых трудных положений. В данном случае в его способность уклониться от войны, отодвинуть ее. Тревога грызла душу. Но вера в Сталина и в то, что в конце концов все выйдет так, как он предполагает, была сильнее. И как бы ни смотреть на это сейчас — это правда...”

Благодаря профессиональному мастерству писателя Симонова, который сумел вызвать маршала на откровенный разговор, для истории остались эти правдивые и достоверные штрихи к портрету Сталина.

Смоленское сражение

Боевые действия наших войск на приграничной территории проходили очень неудачно, многие соединения попадали в большие и малые окружения. Не хватило сил для создания единой линии фронта.

28 июня, на шестой день войны, клещи гитлеровских механизированных частей сошлись в районе Минска, и столица Белоруссии была взята. Западнее Минска в окружении осталась еще одна крупная группировка советских войск.

Южнее белорусских полей успешно продвигалась вперед группа армий “Центр”, своими танковыми клиньями она рвалась к Днепру.

Сталин принял решение срочно построить второй стратегический эшелон обороны по течению рек Западная Двина и Днепр, чтобы не допустить продвижения противника на Москву. Для осуществления этой задачи Сталин выделил из своего стратегического резерва 22-ю, 19-ю, 20-ю, 16-ю и 21-ю армии и включил их в состав Западного фронта, которым командовал маршал Тимошенко.

Но эти армии не успели создать прочную оборону на указанном им рубеже, немцы с ходу форсировали Днепр, несмотря на то, что их полевые армии отстали от танковых соединений, вырвавшихся далеко вперед.

В своих воспоминаниях командующий 2-й танковой группы Гудериан пишет:

“...Наша пехота могла подойти не раньше чем через две недели. За это время русские могли в значительной степени усилить свою оборону. Кроме того, сомнительно было, удастся ли пехоте опрокинуть хорошо организованную оборону на участке реки и снова продолжать маневренную войну...

Я полностью сознавал всю трудность решения. Я считался с опасностью сильного контрудара противника по открытым флангам, которые будут иметь три моих танковых корпуса после форсирования Днепра. Несмотря на это, я был настолько проникнут важностью стоящей передо мной задачи и верой в ее разрешимость и одновременно настолько был убежден в непреодолимой мощи и наступательной силе моих войск, что немедленно отдал приказ форсировать Днепр и продолжать продвижение на Смоленск”.

10 и 11 июля войска Гудериана форсировали Днепр и устремились к Смоленску. Так на карте сражений появилось Смоленское направление. А 16, 19 и 20 июля наши армии оказались в оперативном окружении западнее Смоленска.

Гудериан опытный генерал, он справедливо опасался ударов во фланги — они у танковой группы не прикрыты, его войска рвутся вперед по дорогам. Три наших армии оказались в тылу наступающих. Тут и военная теория, и простая логика подсказывают мысль о возможности нанесения боковых ударов. Но советские военачальники их не осуществляли — они упорно отходили вдоль дорог, по которым двигались гитлеровские войска, все время стараясь забежать вперед и выстроить перед ними сплошной фронт

Нет, не только Сталин виновен в слабой подготовке армии к ведению маневренной войны: наши военачальники не научили воевать по-современному свою армию.

На первом этапе Смоленского сражения подвижные войска противника прорвались в глубину и окружили наши войска в районе Могилева, захватили Оршу, Ельню и Кричев. Танковая группа Готта овладела Витебском.

16 июля 29-я мотодивизия из войск Гудериана овладела частью Смоленска.

Падение Смоленска было тяжело воспринято Сталиным. Он не разрешил Совинформбюро до особого распоряжения оповестить страну о сдаче Смоленска и потребовал от Тимошенко вернуть город любой ценой. Но это требование Верховного в сложившейся обстановке не было выполнено, так как многие части под Смоленском были окружены и дрались в тяжелых условиях. Вернуть Смоленск пока так и не удалось...

Командующего Западным фронтом маршала Тимошенко вызвали в Москву.

В кабинете Сталина сидели за столом члены Политбюро, маршал Тимошенко, начальник Генштаба Жуков. Завершая неприятный разговор о положении на Западном фронте, Сталин сказал:

— Политбюро обсудило деятельность Тимошенко на посту командующего Западным фронтом и считает, что он не справился с возложенной на него задачей в районе Смоленска. Мы пришли к выводу, что на должность командующего За падным фронтом надо послать Жукова. — Помолчав немного, Сталин спросил, обращаясь к Тимошенко: — Что думаете вы? Тимошенко не отвечал. Да и что он мог сказать на это справедливое обвинение?

— Товарищ Сталин, — попытался заступиться Жуков, — частая смена командующих фронтами тяжело отражается на ходе операций. Командующие, не успев войти в курс дела, вынуждены вести тяжелейшие сражения. Маршал Тимошенко командует фронтом всего лишь четыре недели. В ходе Смоленского сражения хорошо узнал войска, на что они способны. Он сделал все, что можно было сделать на его месте, и почти на месяц задержал противника в районах Смоленска. Думаю, что никто другой большего не сделал бы. Войска верят в Тимошенко, а это главное. Я считаю, что сейчас снимать его с фронта несправедливо и крайне опасно.

Калинин поддержал:

—- А что, пожалуй, Жуков прав.

Сталин раскурил трубку, посмотрел на членов Политбюро, спросил:

— Может быть, согласимся с Жуковым? Молотов уверенно заявил:

— Тимошенко может еще выправить положение. Остальные поддержали его. Сталин приказал Тимошенко:

— Немедленно выезжайте на фронт и постарайтесь выправить положение.

В коридоре Тимошенко сказал Жукову:

— Ты зря отговорил Сталина. Я страшно устал от его упреков.

— Ничего, Семен Константинович, кончим войну тогда отдохнем, а сейчас скорее на фронт, — подбодрил Жуков.

* * *

Генерал-фельдмаршал фон Бок подвел итоги приграничных боев.

Командующий войсками

Штаб-квартира группы армий “Центр” 8 июля 1941 г.

ПРИКАЗ

Сражение в районе Бепосток — Минск завершено. Войска группы армий сражались с четырьмя русскими армиями, в состав которых входило около 32 стрелковых, 8 танковых дивизий, 6 мотомеханизированных бригад и 3 кавалерийские дивизии. Из них разгромлено: 22 стрелковых дивизии, 7 танковых дивизий, 6 мотомеханизированных бригад, 3 кавалерийские дивизии.

Боевая мощь остальных соединений, которым удалось избежать окружения, также значительно ослаблена. Потери противника в живой силе очень велики.

Подсчет пленных и трофеев к сегодняшнему дню выявил:

287 704 пленных, в том числе несколько командиров корпусов и дивизий, 2585 захваченных или уничтоженных танков, 1449 орудий, 246 самолетов, множество ручного оружия, боеприпасов, транспортных средств, склады продовольствия и горючего.

Наши потери были не выше, чем те, какие готовы понести мужественные войска.

Этим крупным успехом, достигнутым в битве с сильным, отчаянно сражающимся противником, мы обязаны вашей вере и вашему мужеству. Всем войскам и штабам, а также всем транспортным частям и рабочим формированиям группы армий я выражаю признательность за неустанное выполнение своего долга и выдающиеся достижения. Наша особая благодарность нашим товарищам по оружию — военно-воздушным войскам. Сейчас главное — использовать достигнутую победу! Я уверен, что войска группы армий и впредь сделают все от них зависящее: покоя не будет, пока не будет достигнута окончательная победа!

Да здравствует фюрер!

фон Бок, генерал-фельдмаршал

Сталин приказал создать фронт резервных армий, включив в него 29-ю, 30-ю, 28-ю, 24-ю армии и армию Рокоссовского, с задачей: контрударом этих пяти групп по сходящимся направлениям, с активными действиями 16-й и 20-й армий из окружения, разгромить группировку противника южнее Смоленска.

Но эти кровопролитные бои успеха не принесли.

С 8 по 21 августа опять наступали немцы и тоже, при больших потерях, не смогли прорваться на подступы к Москве.

1 сентября Сталин вновь двинул в наступление 30-ю, 19-ю, 16-ю, 20-ю армии Западного фронта Тимошенко, однако и на этот раз успеха не было, только 24-я армия Резервного фронта разгромила группировку противника под Ельней.

10 сентября Сталин приказал перейти к жестокой обороне войскам Западного, Резервного и Брянского фронтов на занимаемых рубежах.

Смоленское сражение происходило на фронте 650 километров и в глубину 250 километров, оно сорвало планы гитлеровского командования на быстрое безостановочное продвижение к Москве. Впервые немецкие войска были вынуждены отказаться от наступления и перейти к обороне. Это дало возможность советскому командованию подготовить оборонительные рубежи на непосредственных подступах к Москве и, в какой-то степени, способствовало будущему успеху в битве за столицу.

В Смоленском сражении советские войска проявили высокое мужество, что Сталин отметил введением почетного гвардейского звания.

Первой гвардейской дивизией стала бывшая сотая стрелковая, которой командовал генерал И. Н. Руссиянов (приказ Сталина № 308 18 сентября 1941 г.)

Надо отдать должное Сталину: в те трудные месяцы он твердо руководил войсками, мобилизуя их на отражение натиска врага в Смоленском сражении и на Московском направлении.

Формирование польской армии

30 июля 1941 года были восстановлены дипломатические отношения с польским правительством, которое находилось в эмиграции в Лондоне. Отношения эти были прерваны в связи с событиями, последовавшими после подписания секретного протокола о разделе сфер влияния между СССР и Германией.

Правда, отношения были восстановлены, но обида у поляков, конечно же, осталась. Да и как не обижаться после оскорбительного официального тезиса о “несуществовании польского государства”, высказанного Молотовым на заседании Верховного Совета 31 октября 1939 года.

Очень омрачали эти отношения трагические события в Катыни, где были расстреляны польские офицеры. (И до сих пор точно не определено, кто совершил это варварство, — немцы или энкэвэдэшники).

Но шла война, Сталин решил объединять усилия ради возрождения Польши и избавления Советской страны от гитлеровского нашествия.

1 августа 1941 года в Москве начались переговоры. Советскую сторону представлял генерал Василевский, польскую — генерал Шишко-Богуш. Они выработали соглашение “О создании польской армии для совместной с войсками СССР и иных союзных держав борьбы против Германии”. Соглашение предусматривало национальный суверенитет польских частей, военную форму польской армии, присягу на верность Польской Республике, оперативное подчинение Верховному Главнокомандованию СССР во время боевых действий и возвращение армии в Польшу после окончания войны.

Командующим армией был назначен генерал-лейтенант Андерс, которого привезли из советского лагеря военнопленных, куда он угодил в 1939 году, командуя бригадой в боях против Красной Армии. Андерс по происхождению из семьи прибалтийских помещиков, окончил в Петербурге Пажеский корпус, академию Генерального штаба, служил в царской, затем в польской армии,

Армия формировалась в порядке призыва и из добровольцев-поляков, проживающих на территории СССР или находившихся в лагерях военнопленных. Вооружение, экипировка, размещение, снабжение продовольствием осуществлялось советской стороной в кредит, с оговоркой, что Польша рассчитается после окончания войны.

Дислокация определялась так: штаб армии в г. Бузулуке, 5-я пехотная дивизия — Татищевский лагерь; 6-я пехотная дивизия — Тоцкий лагерь. Для начала перечислялось 5 миллионов рублей.

Генерал Андерс представил список старшего командного состава с указанием, на какие должности они рекомендуются: три генерала, восемь полковников, восемь подполковников. К сентябрю 1941 года были освобождены из лагерей и призваны 15 127 бывших польских военнослужащих, из которых 1841 офицер. 17 сентября части польской армии приступили к занятиям.

О всех мероприятиях по формированию польской армии регулярно докладывалось Сталину.

В ноябре 1941 года в Москву прибыл глава польского правительства В. Сикорский. Его и генерала Андерса 3 декабря принял Сталин.

С первой же встречи Сикорский повел разговор не об участии польских частей в боях совместно с Красной Армией, а о том, чтобы отобрать польских летчиков и 20—25 тысяч других военнослужащих и отправить их в Англию для пополнения польских частей на Ближнем Востоке.

Сталину не понравилась эта позиция гостя, и он, как бы и в шутку, но и всерьез, сказал:

— Если поляки не хотят здесь воевать, то скажите об этом прямо, — да или нет. Я считаю — где войска формируются, там они должны остаться и принимать участие в боях. Не хотите? Обойдемся без вас. Можем всех отдать, сами справимся. Отвоюем Польшу и вам ее отдадим. Но что на это люди скажут? Как будут к вам относиться после войны? Какие же вы будете освободители родины, если вашими руками англичане будут решать свои интересы на Ближнем Востоке? Совместные боевые действия с нашей армией способствовали бы укреплению советско-польских отношений. Нам жить рядом. Мы соседи. Или вам ближе английские интересы?

— Пусть армия пока остается на вашей территории, — согласился Сикорский, — но надо увеличить ее состав, сформировать еще одну дивизию.

— Хорошо, — согласился Сталин, — можем увеличить армию до семи дивизий, но тогда вы добейтесь, чтобы в снабжении частей участвовали Англия и США. Вы же знаете, как нелегко сейчас приходится нам на фронте.

— В вашей стране, — сказал Сикорский, — еще много поляков, которые находятся в лагерях. Можно было бы за счет их сформировать новые части.

Сикорский подал списки Сталину. В этих списках были фамилии многих офицеров, погибших в Катыни. Таким образом, Сикорский хотел или узнать о их судьбе, или уязвить Сталина (тогда однозначно считалось, что офицеры были расстреляны сотрудниками НКВД).

— Хорошо, мы проверим эти списки, — ответил Сталин. После встречи со Сталиным Сикорский посетил польские части и остался очень доволен их состоянием.

Генерал Андерс на следующий день после встречи с Верховным в беседе с корреспондентом “Правды” сказал:

— Наиболее ярким из моих московских впечатлений были встречи с г-ном Сталиным, Верховным Главнокомандующим Красной Армии и вождем Советского Союза. Эти встречи — крупное событие в моей жизни. Каждая фраза Сталина закончена, каждая мысль ясна и обоснованна. Мы ехали к г-ну Сталину с вопросами, от которых зависела судьба нашего дела. Для меня как для солдата, который хочет драться, это были вопросы жизни. И по мере того как Сталин тихо и спокойно отвечал: “Это будет сделано”, “Это препятствие мы поломаем”, — во мне росла полная уверенность в том, что наше дело победит, что под руководством Сталина советско-польские отношения будут великолепны, а трудности забудутся при общей доброй воле и решимости идти вместе до конца. Мы хотим скорее драться, чтобы скорее вернуться в Польшу, к своим семьям и своим очагам, а потом продолжать путь на запад до победы.

Однако во всей своей последующей работе генерал Андерс делал все, чтобы не допустить участия в боях польских частей вместе с Красной Армией.

Личное горе Сталина

20 июля 1941 года немецкое радио и газета “Фелькишер беобахтер” сообщили о том, что сын Сталина, Яков, находится в плену. Не трудно представить, какой это был удар для Сталина — как отца и как Верховного Главнокомандующего, человека, как говорится, на виду у всего мира. Его, несомненно, потряс не только сам факт пленения и угрозы гибели сына, но и беспокойство — как поведет себя Яков, находясь в руках врага.

О пребывании Якова в плену и о его гибели написано много и еще больше ходит всевозможных слухов.

Я пересказываю некоторые отрывки (в основном документы) из разных публикаций; вместе с другими собранными мною сведениями, они, надеюсь, дадут, наконец, более полное представление о пленении и гибели Якова и помогут читателям избавиться от всевозможных домыслов по этому поводу. К тому же наша разведка выяснила подробности пленения Якова и даже добыла протоколы его допросов в немецком плену.

Вот сокращенная копия протокола первого допроса сына Сталина, который вели в штабе армии генерал Клюге, майор Голтерс и капитан Ройшле 18.07.1941 года. Поскольку допрашивали двое, то некоторые их вопросы поставлены в третьем лице:

— Ваше имя?

— Яков.

— А фамилия?

— Джугашвили.

— Вы являетесь родственником Председателя Совета Народных Комиссаров?

— Я его старший сын.

— Вы говорите по-немецки?

— Я учил немецкий язык 10 лет назад, кое-что помню.

— Ваше звание и в какой части служили?

— Старший лейтенант. Служил в 14-м гаубичном полку 14-й танковой дивизии.

— Как вы попали к нам?

— Я, то есть, собственно, не я, а остатки дивизии, мы были разбиты и окружены.

— Вы добровольно пришли к нам или были захвачены в бою?

— Не добровольно. Я был вынужден.

— Как обращались с вами наши солдаты?

— Сапоги с меня сняли. В общем, я бы сказал, не плохо...

— Для чего в армии имеются комиссары? Что за задачи они имеют?

— Поднимать боевой дух... они дают политическое воспитание.

— А как относится к этому солдат, командир, офицер?

— Видите ли, если комиссар работает с умом, то его любят и уважают. Но когда он, используя свои права, начинает оказывать на солдата свое давление, то ясно, что тот ведет себя формально, скажем, на собраниях, везде и всюду, но возможно, что в глубине души он его и не уважает.

— Известны вам такие случаи, когда войска отвергали комиссаров?

— Пока что мне это неизвестно.

— Тогда, может быть, ему будет интересно узнать, что здесь у нас, в лагерях для военнопленных солдаты занимают резко отрицательную позицию в отношении комиссаров и нам приходится брать комиссаров под защиту, чтобы их не убили их собственные солдаты.

— Видите ли, все зависит от того, что это за красноармейцы.

— Речь идет о бывших кулаках.

— Кулаки — бывшие богатые крестьяне.

— Разве они недовольны настоящей государственной системой?

— Конечно, они недовольны.

— Почему они ею недовольны?

— Потому что... Послушайте, вы знаете историю партии? Историю России? В общем, кулаки были защитниками царизма и буржуазии.

— Не думает ли он, что кулак защищает свою собственность в бывшей Русской империи, или же немецкий крестьянин защищает теперь свою собственность только потому, что он еще является собственником? У нас в Германии ведь существует частная собственность, а в России она упразднена.

— Да, да, так и есть. Вы забываете, он — это одно, а его дети совсем другое, они воспитаны в совершенно ином духе. В большинстве случаев дети отказываются от таких родителей.

— Считает ли он, что последние годы в Советском Союзе принесли рабочему и крестьянину преимущества по сравнению с тем, что было раньше?

— Безусловно. Спросите их, как было при царизме, спросите их, они вам ответят. В России построили собственную промышленность. Россия ни от кого не зависит. У России есть все свое, может быть, это делалось за счет крестьян, за счет рабочих, и вполне возможно, что часть населения недовольна.

— После того, что вы теперь узнали о немецких солдатах, вы все еще думаете, что имеются какие-либо шансы у Красной Армии оказать такое сопротивление, которое изменило бы ход войны?

— Видите ли, у меня нет таких данных, так что я не могу сказать, имеются ли какие-либо предпосылки. И все же лично я думаю, что борьба еще будет продолжаться.

— Знает ли он, где стоит теперь наша армия? Не именно на этом участке, а на севере и на юге? Знает ли он, что мы уже находимся в Киеве? Как, по его мнению, сложится обстановка, если мы в скором времени войдем в Москву?

— Я знаю, что вы находитесь недалеко от Москвы.

— Он только что сам сказал, что он знает, что мы находимся под Москвой, на подступах к Москве, он ведь должен представить себе, что произойдет, когда Москва будет наша.

— Хорошо, я вам отвечу откровенно: я не могу себе этого представить.

— Как же он считает это возможным?

— Разрешите задать вам контрвопрос? А что, если вы будете окружены?

— Известно ли ему о таких случаях во время войны?

— Видите ли, по-моему, это возможно, т. е. в настоящее время у меня нет никаких данных. Что касается моего мнения по данному вопросу, то были случаи, когда ваши прорвавшиеся корпуса окружались и уничтожались. Такие случаи были.

— Известна ли вам позиция национал-социалистической Германии по отношению к еврейству? Знаете ли вы, что теперешнее красное правительство главным образом состоит из евреев? Выскажется ли когда-нибудь русский народ против евреев?

— Все это ерунда. Болтовня. Они не имеют никакого влияния. Напротив, я лично, если хотите, я могу вам сказать, что русский народ всегда питал ненависть к евреям.

— А почему ненавидят комиссаров и евреев? В тех городах и селах, через которые мы прошли, люди постоянно говорят: евреи — наше несчастье в красной России.

— Что я должен вам ответить? О комиссарах скажу позднее. О евреях же могу только сказать, что они не умеют работать, что евреи и цыгане одинаковы — они не хотят работать. Главное, с их точки зрения, это торговля. Некоторые евреи, живущие у нас, говорят, что в Германии им было бы лучше, потому что там разрешают торговать. Пусть и бьют, но зато разрешают торговать. Быть рабочим или крестьянином еврей у нас не хочет, поэтому их не уважают... Слышали ли вы, что в Советском Союзе имеется Еврейская автономная область со столицей в Биробиджане? Так вот, там не осталось ни одного еврея, и живут в Еврейской автономной области одни русские.

— Известно ли вам, что вторая жена вашего отца тоже еврейка — Каганович?

— Нет, нет! Все это слухи. Чепуха. Первая жена — грузинка, вторая — русская — Аллилуева. Остальное слухи, чепуха.

— Что сказал отец напоследок, прощаясь с вами 22 июня?

— Иди — воюй!

— Известно ли ему, что мы нашли письма, в которых говорилось, что друзья надеются свидеться вновь этим летом, если не состоится предполагаемая прогулка в Берлин этой осенью?

(Яков читает письмо. В этом письме, представляющем собой переписку двух русских офицеров, имеется следующая фраза:

“Я прохожу испытания как младший лейтенант запаса и хотел бы осенью поехать домой, но это удастся только в том случае, если этой осенью не будет предпринята прогулка в Берлин”. Подпись: Виктор. 11.6—41 г.).

Что он скажет на это письмо?

— Вы хотите сказать, что из этого письма якобы видно:

положение было таково, что Советский Союз хотел раньше объявить войну, чем напала Германия? Не правда ли, так нужно понимать это письмо?

— Имеются ли основания к этому? Действительно ли были такие намерения?

— Нет, не думаю. Факт остается фактом. Ведь вы первые напали, правда? Не Советский Союз первым напал на Германию, а Германия напала первой! Мне говорят, будто бы есть речь Сталина, в которой говорится, что если Германия не нападет первой, то это сделаем мы. Я никогда не слыхал ничего подобного! Никогда не слыхал!

— Женаты вы или еще холост?

— Да. Я женат.

— Есть ли у вас дети?

— Одна дочь. Ей три года.

— Не хотите ли вы, чтобы мы известили жену, что вы попали в плен?

— Не нужно... Если вы хотите исполнить мою просьбу, то не сообщайте.

— Не думаете ли вы, что семья из-за этого пострадает? Позор для солдата — попасть в плен?

— Мне стыдно! Мне стыдно перед отцом, что я остался жив.

— Но ведь не только перед отцом, но и перед женой!

— Да, и она мне не безразлична. Я ее очень уважаю, очень люблю.

— Убежит ли ваша жена из Москвы вместе с красным правительством? Возьмет ли ее ваш отец вместе с собой?

— Может быть, да. А может быть, нет.

Якову предложили написать записку отцу. Он написал. Записка дошла до Сталина и хранилась в его сейфе. “19.7.41 Дорогой отец!

Я в плену. Здоров. Скоро буду отправлен в один из офицерских лагерей в Германию. Обращение хорошее. Желаю здоровья. Привет всем. Яша”.

Дальше судьба сына Сталина сложилась следующим образом. Пленного потребовали направить в Берлин. Его поместили в Просткентский лагерь. Здесь продолжались допросы и попытки разговорить Якова “по душам”, но Джугашвили отвечал коротко или молчал.

Вот что вспоминал капитан Ужинский, находившийся в то время в этом лагере:

“Когда был привезен в лагерь Джугашвили, выглядел он плохо, как будто перенес тяжелую, длительную болезнь. Щеки впалые, цвет лица серый. На нем было советское, но солдатское обмундирование. Яловые сапоги, солдатские брюки, пилотка и большая для его роста серая шинель. Питался он наравне со всеми — одна булка хлеба на 5—6 человек в день, чуть заправленная жиром баланда из брюквы, чай. Иногда на ужин давали картошку в “мундире”. Мучаясь из-за отсутствия табака, Яков нередко менял свою дневную пайку на щепоть махорки.

Несколько раз в месяц его тщательно обыскивали, а в комнату поселили соглядатая... Лагерное начальство разрешило Джугашвили работать в небольшой мастерской, расположенной в нижнем этаже офицерского барака. Здесь человек 6—10 военнопленных делали из кости, дерева и соломы мундштуки, игрушки, шкатулки, шахматы. Вываривая полученные из столовой кости, заключенные готовили себе “доппаек”.

Яков оказался неплохим мастером и за полтора месяца сделал костяные шахматы, которые обменял на картошку унтер-офицеру Кауцману. Позднее эти шахматы за 800 марок купил какой-то немецкий майор”.

В конце апреля 1941 года сравнительно сносное существование Якова было прервано неожиданным приказом снова перевести его в Центральную тюрьму гестапо. А в 41еврале 1943 года, по личному указанию Гиммлера, Яков отправился в печально известный концлагерь Заксенхаузен. Первое время он находился в лагерной тюрьме, затем был переведен в режимный барак зондерлагеря “А”. Эта особая зона была отделена от основного лагеря высокой кирпичной стеной и опоясана колючей проволокой, по которой проходил ток высокого напряжения. Охрану несли эсэсовцы.

После окончания боевых действий в 1945 году в плен к американцам попали несколько гитлеровцев — работников лагеря Заксенхаузен. По просьбе советского командования их передали “СМЕРШУ”. Естественно, наших следователей интересовали их показания и о Джугашвили.

Комендант лагеря штандартенфюрер СС Кайндль рассказал:

“В концлагерь Яков Джугашвили был доставлен из 5 отдела

имперской безопасности Германии доктором Шульце. Часто из Берлина приезжал навещать военнопленного другой гестаповец — криминальный комиссар имперской безопасности

Штрук.

О том, что судьбой Джугашвили был заинтересован лично

Гиммлер^ было известно многим. Видимо, он хотел использовать сына Сталина в случае сепаратных переговоров с СССР или для обмена захваченных в русский плен видных нацистов”.

Не исключено, что с этой же целью в соседней с Яковом

комнате содержался племянник Молотова Василий Кокорин (как выяснилось позже, этот самозванец лишь выдавал себя за племянника Молотова), а в других комнатах жили племянник Черчилля Том Кучинн, сын премьер-министра Франции капитан Блюм и другие знатные пленники.

14 апреля 1943 года Яков Джугашвили покончил жизнь самоубийством.

По другой версии, Яков Джугашвили был убит.

Вот что показал эсэсовец Конрад Харфиг.

“14 апреля 1943 года, около 20.00 я заступил на пост. Все пленные, кроме Якова Джугашвили, были уже в бараке, лишь один он продолжал лежать у барака и бить веткой по земле. Я обратил внимание на то, что он был очень взволнован. Когда в 20.00 начальник караула пришел с ключами, чтобы запереть пленных в бараках, а я отправился запереть дверь в проволочном заборе, отделяющем бараки, Яков Джугашвили все еще продолжал лежать у барака. Я потребовал, чтобы он поднялся и вошел в барак, на что он мне ответил: “Нет, делайте со мной что хотите, но я в-барак не пойду. Я хочу поговорить с комендантом”.

Начальник караула унтершарфюрер Юнглинг направился к сторожевой башне, чтобы поговорить по телефону с комендантом лагеря, но едва он ушел, как Яков Джугашвили, пройдя мимо меня, внезапно стремительно бросился к наземной проволочной сети “спотыкачу”, преодолел ее и крикнул мне:

“Часовой, стреляй!” На это я ему ответил: “Вы не в своем уме, выйдите из-за проволоки, идите в барак, идите спать, завтра все уладится!” На это он мне ответил: “Немецкий часовой — трус. Русский часовой тотчас бы выстрелил!”

Я подумал про себя: дам ему возможность одуматься. Прийти в себя. Я прошел метров сорок и, обернувшись назад, увидел, что он обеими руками ухватился за проволоку, находившуюся под высоким напряжением. После этого мне пришлось, согласно Уставу, применить оружие. С расстояния примерно 6—7 метров я прицелился ему в голову и нажал на спусковой крючок. Я попал в него. Сразу после выстрела он разжал руки, откинулся всем телом назад и остался висеть на проволоке головой вниз”.

В апреле 1943-го труп Якова Джугашвили был кремирован, а урну с прахом увезли в Берлин, в Главное управление имперской безопасности. Куда она делась потом, никто не знает...

В этих показаниях есть два явных несоответствия: отошел на сорок метров и, обернувшись, увидал, что Джугашвили уже обеими руками ухватился за проволоку. Как же Харфиг, находясь в 40 метрах от этого места, выстрелил “с расстояния 6—7 метров” в голову Джугашвили и “попал в него”?! Если он видел на расстоянии сорока шагов, что Яков “обеими руками ухватился за проволоку” — то в тот же миг Джугашвили погиб от удара тока высокого напряжения.

Но эсэсовец утверждает: “Сразу после выстрела он разжал руки, откинулся всем телом назад и остался висеть на проволоке головой вниз”. Значит, до этого выстрела Яков был жив, и убил его не ток, а эсэсовец. Если бы проволока находилась под током, не было бы никакой необходимости стрелять в Джугашвили.

В общем, в объяснении гитлеровцев концы с концами не сходятся. Вероятнее всего, они убили его, потому что Яков не шел ни на какие сделки с немцами, не выступал по радио, не подписывал листовки, как от него требовали, и т. д. Он замкнулся, а таким он не был нужен гестаповцам.

Другой, более достоверный, на мой взгляд, вариант.

Джугашвили допрашивали много раз приезжающие из Берлина гестаповцы. Гестаповец Ройшле спрятал под скатертью микрофон, записал беседы, а потом так хитро смонтировал запись, что Яков предстал обличителем сталинского режима.

Эту пленку крутили по радиоусилителям на передовой, и голос Якова слышали советские солдаты, а на их головы немецкие самолеты сбрасывали листовки с призывом сдаваться в плен, следуя совету сына Сталина: “потому что всякое сопротивление германской армии бесполезно”. Чтобы не было сомнений, что в их руках действительно сын Сталина, немцы сделали серию фотографий: Джугашвили в окружении германских офицеров — то беседует, то пьет чай. Само собой разумеется, все это публиковали в газетах и журналах.

Когда это стало известно Сталину, он, соблюдая закон (приказ 227 предусматривал репрессировать семьи пленных, сотрудничающих с немцами), распорядился на общих основаниях выслать жену Якова, Юлию, как жену изменника, но внучку оставил у своей дочери Светланы. Сталин хотел, чтобы о нем не пошла молва, будто он покрывает семью сына, который на стороне немцев ведет антисоветскую пропаганду. Сталин не отступил от закона и, хотя и был Верховным Главнокомандующим, в таких случаях ставил себя наравне со всеми.

В 1943 году, когда выяснилось, что по отношению к Якову немцы совершили подлейшую провокацию, что он не был изменником, Юля была освобождена из-под стражи и вернулась в семью.

Яков узнал о провокации немцев от поступавших новых пленных. Они рассказали Якову о листовках, подписанных его именем и призывающих советских солдат сдаваться, а также о фотографиях, на которых Джугашвили за бутылкой вина дружески беседует с немецкими офицерами.

Яков в плену вел себя мужественно, никаких поводов для немецкой пропаганды не давал. Он наложил на себя руки, чтобы доказать непричастность к грязным делам фашистов и чтобы не дать им возможности спекулировать его именем в будущем. И может быть, этим хотел оправдаться перед отцом.

Когда окончательно выяснились все обстоятельства пленения и мужественного поведения Якова в тюрьмах и лагерях, в 1977 году (через 25 лет после смерти Иосифа Виссарионовича) Указом Президиума Верховного Совета СССР Яков Иосифович Джугашвили был награжден орденом Отечественной войны I степени (посмертно).

К сожалению, отец, несомненно, страдавший из-за этой затяжной трагедии, не утешился при жизни таким оправданием сына.

Удивительные совпадения случаются в жизни: сын будущего Генерального секретаря ЦК КПСС Хрущева — Леонид Хрущев оказался в плену у немцев, так же как и Яков Сталин, только несколько позже — в марте 1943 года. Сходство ситуации на этом начинается и на этом же заканчивается, все, что было до пленения и после, диаметрально противоположно: Леонид и Яков абсолютные антиподы по характеру, по поступкам и по убеждениям.

Но пойдем по порядку. О Леониде Хрущеве (так же как и о Якове Джугашвили) ходило много слухов и различных рассказов о его похождениях в мирное и военное время. Еженедельник “Версия” в трех номерах (23, 24, 29 за 2000 год) опубликовал обширные материалы под заголовком “Предатель или герой?”, в которых подробно излагается, как Никита Сергеевич Хрущев сначала пытался спасти сына, а потом (став Генсеком) подтасовывал факты, изымал из архивов компромат. Очень много подлого и непристойного есть в поступках отца и сына. Не буду отнимать много времени у читателей. “Версия” не дает однозначного ответа на поставленный вопрос: кто же Леонид Хрущев — герой или предатель? Ответим для себя рассказом людей, на мой, взгляд, достоверно осведомленных.

С 1 июля 1941 года по март 1942 года Леонид находился на лечении в Куйбышеве — повредил ногу при посадке самолета и на фронт совсем не спешил — на собственных ногах гулял отменно!

Из воспоминаний (тоже летчика) Степана Микояна:

“В Куйбышеве я ходил на процедуры в поликлинику, где познакомился с двумя старшими лейтенантами, тоже проходившими амбулаторное лечение после ранения: Рубеном Ибаррури, сыном вождя испанской компартии знаменитой Долорес и Леонидом Хрущевым. Леонид Хрущев был хороший, добрый товарищ. Мы с ним провели, встречаясь почти ежедневно, около трех месяцев. К сожалению, он любил выпивать. В Куйбышеве в гостинице жил в это время командированный на какое-то предприятие его товарищ, имевший “блат” на ликероводочном заводе. Они покупали там напитки в расчете на неделю и частенько распивали их в гостиничном номере. Я, хотя почти не пил, часто бывал там. Бывали там и другие гости, в том числе и девушки. Леонид, даже изрядно выпив, никогда не буянил, он становился еще больше добродушным и скоро засыпал. Мы познакомились и подружились тогда с двумя молодыми танцовщицами из Большого театра, который был там в эвакуации, Валей Петровой и Лизой Ост-роградской. Когда меня уже в Куйбышеве не было, там произошла трагедия, о которой я узнал от одного приятеля Леонида, приехавшего в Москву, а потом рассказ подтвердила и Валя Петрова, которой этот приятель рассказал сразу после случившегося. По его рассказу, однажды в компании оказался какой-то моряк с фронта. Когда все были сильно “под градусом”, в разговоре кто-то сказал, что Леонид очень меткий стрелок. На спор моряк предложил Леониду сбить выстрелом бутылку с его головы. Леонид долго отказывался, но потом все-таки выстрелил и отбил у бутылки горлышко. Моряк счел это недостаточным, сказал, что надо попасть в саму бутылку. Леонид снова выстрелил и попал моряку в голову. Леонида Хрущева осудили на восемь лет с отбыванием на фронте (это тогда практиковалось в отношении осужденных летчиков). Не долечив ногу, он уехал на фронт, добившись переучивания на истребитель ЯК-7Б...”

После переподготовки в полку к именитому сынку было особое отношение, — об этом писало командование его отцу в уже печальном письме о гибели Леонида:

“Для обучения воздушному бою к Вашему сыну был прикреплен лучший боевой летчик полка старший лейтенант За-морин, имевший на своем счету 13 лично сбитых самолетов противника. На неоднократных поверках... Леонид Никитович Хрущев неизменно показывал отличные результаты, мастерство, напористость и отвагу, свойственные талантливым летчикам-истребителям. И все же, несмотря на это, командование полка продолжало дальнейшую его тренировку, под разными предлогами удерживая от боевой работы.

Настойчивые просьбы Вашего сына, который очень обижался, почему “так долго возятся”, и блестящая техника пилотирования, умение вести себя в воздушном бою послужили... основой для разрешения... Хрущеву выполнять боевые задания в составе группы из 6—9 самолетов под наблюдением и контролем... Заморина. Заморин в первых совместных воздушных схватках сам боя не вел, а охранял своего ученика и наблюдал за его поведением...”

Понятно желание командования облегчить боль утраты сына, очевидно и опасение упрека — “Не сберегли!” Но не будем отступать от правды и, опираясь на документ (журнал учета боевых вылетов), скажем: 11 марта 1943 года был первый и последний день боевой работы летчика Леонида Хрущева. С утра он вылетел в составе группы истребителей, и Заморин “сам боя не вел, а охранял своего ученика и наблюдал за его поведением”. Собственно, и боев-то не было, а вся группа совершала тренировочный полет.

Во время третьего вылета, в тот же день, наверное после обеда и отдыха, “Хрущев не вернулся из воздушного боя”.

Ни летчики, ни командование не утверждают, что Леонид Хрущев погиб, в личном деле отметка “Пропал без вести”. Это случилось 11 марта 1943 года. С этого дня и начинаются различные слухи, версии, подтасовки, подчистки и замена документов в личном деле старшего лейтенанта Хрущева. Зачем? Почему? Мне кажется, наиболее полно и достоверно отвечает на эти вопросы как человек, лучше других осведомленный в делах секретных, — генерал КГБ В. Удилов, он 37 лет прослужил в контрразведке. Его воспоминания, касающиеся дела Л. Хрущева, опубликованы в “Независимой газете” 17.02.1998 года и в “Версии” в августе 2000 года:

“Л. Хрущев попадал в руки органов правосудия не раз. Еще до войны он связался в Киеве с бандитами. Их поймали и по приговору суда расстреляли, а сынок Никиты Сергеевича чудом избежал наказания. После инцидента в Куйбышеве Хрущев умолял Сталина пощадить сына. И вымолил. В первом же бою истребитель, пилотируемый Л. Хрущевым, ушел в сторону немцев и бесследно пропал. Версию продолжения я слышал (давно уже) из уст сотрудников отдела административных органов ЦК КПСС и КГБ СССР. Сын Хрущева, то ли по собственной инициативе, то ли из-за вынужденной посадки, оказался в плену у немцев. То ли посчитав себя обиженным советской властью, то ли по какой-то другой причине, пошел на сговор с немцами. Последовала команда Сталина — выкрасть сына Хрущева. Операцию могли провести: контрразведка “СМЕРШ”, руководимая тогда генерал-полковником Абакумовым, и те, кто участвовал в уничтожении за границей Троцкого. Во время войны ими руководил генерал-лейтенант Судоплатов. Незадолго до своей кончины Павел Анатольевич сказал мне, что его подчиненные, возможно, участвовали в похищении Л. Хрущева, но не стал вдаваться в подробности. Сын Хрущева был доставлен в Москву. “СМЕРШ” собрал документальные факты о прегрешениях Л. Хрущева. Военный трибунал Московского военного округа приговорил его к высшей мере наказания — расстрелу.

Можно представить, в каком положении оказался Никита Сергеевич. В недавнем прошлом он дважды просил Берию, Серова, лично Сталина о снисхождении к сыну. Узнав о приговоре Военного трибунала, он обратился в Политбюро ЦК ВКП(б) и просил отменить суровую кару. Как ни странно, но и тут Сталин пошел навстречу. Вопрос о судьбе Леонида Хрущева был вынесен на рассмотрение Политбюро.

И вот заседание Политбюро. Абакумов изложил материалы дела, приговор Военного трибунала и удалился. Первым на заседании выступил секретарь Московского обкома и горкома (он же начальник Политуправления Красной Армии и кандидат в члены Политбюро) Щербаков.

От первого выступления зависело многое, и прежде всего — куда и в каком направлении пойдет обсуждение. Щербаков основной упор сделал на необходимости равенства всех перед законом. Нельзя, заявил он, прощать сынков именитых отцов, если они совершили преступление, и в то же время сурово наказывать других. Что тогда будут говорить в народе? Щербаков высказался за то, чтобы оставить приговор в силе.

Затем слово взял Берия. Он напомнил, что Леонида Хрущева уже дважды прощали.

Маленков, Каганович, Молотов были едины: оставить приговор в силе.

Последним выступил Сталин. Его старший сын Яков также находился в плену у немцев. Своим решением Сталин как бы заранее подписывал приговор и ему. “Никите Сергеевичу надо крепиться и согласиться с мнением товарищей. Если то же самое произойдет с моим сыном, я с глубокой отцовской горечью приму этот справедливый приговор!” — Так, рассказывали мне, подытожил Сталин, закрывая заседание”.

Нужны ли комментарии? Может быть, стоит привести лишь одну фразу, показывающую, какие последствия лично для Сталина имело дело Хрущева-младшего. А сказал эту фразу Хрущев-старший в кругу приближенных перед XX съездом:

— Ленин, в свое время, отомстил царской семье за брата, а я отомщу Сталину, пусть мертвому, за сына.

Слышал эту угрозу генерал Докучаев, человек заслуживающий доверия, потому что был заместителем начальника Главного управления охраны КГБ СССР.

Два отца, два сына, две судьбы — и какие они не сходные, какие разные в своем горе!..

На стороне противника

(Июль — август 1941 года)

По всей Германии громкоговорители гремели военными маршами. Будто вся страна участвовала в военном походе. Праздничное волнение охватило народ. Геббельс с пафосом поздравлял соотечественников с новыми победами, с ликованием провозглашал все новые и новые названия городов, которыми овладела германская армия.

В ставке Гитлера тоже праздничное настроение, все приветливы, улыбчивы. Отброшены заботы, сомнения и колебания, на фюрера смотрят с великим почтением. А как же — победитель Франции, Польши и вот уже почти покоритель России!

В присутствии фюрера говорят только шепотом. В полный голос, раскатисто и победно, говорит только он. И всем это понятно и приятно. Имеет право!

Третьего июля, на двенадцатый день войны, Гальдер записал в своем дневнике: “В целом теперь уже можно сказать, что задача разгрома главных сил русской сухопутной армии перед Западной Двиной и Днепром выполнена... восточнее мы можем встретить сопротивление лишь отдельных групп, которые, принимая во внимание их численность, не смогут серьезно помешать наступлению германских войск. Поэтому не будет преувеличением сказать, что кампания против России выиграна в течение 14 дней. Конечно, она еще не закончена”.

А Гитлер на очередном совещании 4 июля многозначительно заявил:

—Я все время стараюсь поставить себя в положение противника. Практически он войну уже проиграл. Хорошо, что мы разгромили танковые и военно-воздушные силы русских в самом начале. Русские не смогут их больше восстановить.

Не надо думать, что гитлеровцы были людьми легкомысленными, и представлять их так карикатурно, как порой описывали наши газеты, просто наивно. У руководства германскими вооруженными силами были довольно весомые основания для хорошего настроения.

Окрыленный успехами первых двух недель боев, Гитлер рассуждает о делах, которые будет осуществлять вермахт после завершения восточной кампании. Он вообще настолько верил в реальность своих замыслов, что еще до нападения на СССР отдал соответствующие указания, и генштабисты разработали директиву № 32. Гитлер подписал ее 11 июня 1941 г.

Эта директива фокусировала задачи на операции вермахта после осуществления плана “Барбаросса”. Предусматривалось, что после разгрома Вооруженных Сил Советской России, “исходя из обстановки, которая должна сложиться в результате победоносного завершения похода на восток, перед вооруженными силами могут быть поставлены на конец осени 1941 г. и зиму 1941/42 г. следующие стратегические задачи...” Дальше излагались эти задачи: в Северной Африке захватить Тобрук и наступать на Суэцкий канал; из Закавказья бросить механизированный экспедиционный корпус в Иран и Ирак; блокировать западный вход в Средиземное море путем захвата Гибралтара и так далее.

Но, кроме лучезарных планов, существовали реальная обстановка, реальные войска, которые продолжали сражения. А реальность эта была такова, что группа армий “Центр”, понеся большие потери в боях за Смоленск, имела на своем правом фланге отставшую группу армий “Юг”, войска же нашего Юго-Западного фронта угрожали тылам продвинувшейся группы армий “Центр” и могли нанести ощутимый контрудар, а при хорошей организации и отрезать эти прорвавшиеся вперед армии центральной группы.

И вот у фюрера появилась забота: куда двигать войска дальше — на юг или на север? О том, почему возникла такая проблема, кто заставлял об этом думать, в окружении Гитлера как-то не принято было говорить. Просто возникла проблема, и фюрер в театральной позе, предрешая гениальность своего выбора, предрекал: “Это будет самым тяжелым решением этой войны”. Втайне он, видимо, понимал, что расчет на молниеносный удар не сбывается. Во всех вариантах восточной кампании, которые разрабатывались до начала войны, предусматривалось — не допустить отхода частей Красной Армии в глубь территории Советского Союза, все они должны были быть окружены и уничтожены до рубежа Днепра. Однако это явно не состоялось.

Внешне Гитлер был спокоен и важен, но в сознании его что-то заметалось в предчувствии беды. Это можно сегодня подтвердить несколькими отданными им директивами. Была целая вереница директив, причем одна другую догоняла, уточняла и даже отменяла.

19 июля, опасаясь за судьбу группы армий “Центр”, Гитлер вынужден был отдать директиву № 33. Кстати, это первая директива после подписанного в начале войны плана “Барбаросса”, которая конкретизировала дальнейшие действия войск.

Согласно этой директиве, приостанавливалось наступление группы армий “Север”. Командующему группой армий “Центр” Боку было приказано заняться наведением порядка в своих армиях, и особенно восстановить боеготовность танковых соединений. Рундштедту — группа армий “Юг” — приложить все силы для уничтожения советских армий и не позволить им уйти на восток, за Днепр.

Вынужденный отдать такое приказание, Гитлер был этим очень недоволен, потому что подобная приостановка никак не входила в прежние расчеты ни его, ни верховного командования вермахта. Многие генералы из окружения Гитлера всячески подбивали фюрера на продолжение безоглядного наступления на Москву, да и сам Гитлер, все время искавший возможностей осуществить свои прежние намерения, вдруг, вопреки логике событий, неожиданно для командующих, 23 июля отдает дополнение к директиве № 33, которое в корне меняет ранее поставленные задачи.

Теперь Лееб группой армий “Север” должен — без дополнительных танковых сил — взять Ленинград, Бок группой армий “Центр” — взять Москву, и, кроме того, 3-й танковой группе, входящей в состав ее войск, приказано двинуться к Волге. А Рундштедт на юге, получив подкрепление, должен был пройти через Харьков и Донбасс, вторгнуться на Кавказ и осуществить дальнейшие планы, намеченные в директиве № 32, то есть двигаться в Ирак и Иран.

Как видим, Гитлер, не считаясь с обстановкой на фронтах, пытается волевым напором осуществить свои заветные замыслы. Зачем ждать? Противник разгромлен, он шатается, его надо только толкнуть! Ведь несколько дней назад всем было ясно — война выиграна.

Главнокомандующий сухопутными силами Браухич и начальник генерального штаба Гальдер поняли невыполнимость задач, которые ставил в этих новых указаниях Гитлер. Они высказали свои точки зрения, но аргументы их не были признаны достаточно убедительными.

Тем временем на западном направлении продолжалось Смоленское сражение. В районах Ярцева, Ельни, Смоленска, в котлах у Могилева советские войска действовали очень активно, исход этих боев был настолько непредсказуем и успех действий советских войск мог привести к таким тяжелым последствиям, что Гитлер был вынужден 30 июля отдать еще одну, очередную, директиву № 34, которой практически отменял свой предыдущий приказ и в которой снова давал указания о переходе к оборонительным действиям.

Командующий центральной группой войск Бок был очень недоволен этим приказом, потому что он все еще был уверен, что сможет решительным рывком в сторону Москвы опрокинуть советские части и овладеть столицей.

После войны гитлеровские генералы обвинили своего фюрера в авантюризме и недостаточной стратегической грамотности. Но сравнение действий фюрера и его командующего на центральном направлении свидетельствует как раз об обратном. В данном случае Гитлер, опасаясь тяжелых последствий в результате наступательных действий советских армий, приказывал Боку остановиться, отбить наступление, дообеспечить свои войска, привести их в порядок и только после этого возобновить наступление. Однако Бок готов был ослушаться фюрера, он заявлял: “Мы теряем огромный шанс... Необходимо двигаться вперед, на Витебск, не обращая внимания на создавшиеся в тылу котлы”. Главнокомандующему Браухичу он сказал: “Принципы современной войны требуют продолжать наше движение на Москву. Мы разбили большое число соединений противника”. Более осторожный Браухич говорил Боку о том, что в тылу остались еще сильные советские части и надо перейти к временной обороне. Но Бок продолжал настаивать на своем.

Для того чтобы окончательно разобраться в сложившейся обстановке и сделать заключение, кто же прав — Бок или Браухич, Гитлер 4 августа прилетел в Борисов, в штаб группы армий “Центр”. Главным вопросом, который назрел и по поводу которого Гитлер должен был принять решение, был вопрос о том, где сосредоточить основное усилие — на наступлении на Москву или на взятии Киева.

Совещание началось с доклада Бока об обстановке на фронте группы армий “Центр”. Он обрисовал положение войск, их состояние и материальное обеспечение.

Гудериан, доложив обстановку перед фронтом своей 2-й танковой группы, особо подчеркнул:

— Для продолжения операции необходимо восполнить потери в офицерах, унтер-офицерах и солдатах, а также в технике. В случае подвоза необходимого числа новых двигателей можно на 70% восстановить боеспособность танков для ведения глубоких операций. Если группа получит меньше, то сможет проводить лишь ограниченные операции.

Дальше докладывал Готт об обстановке на фронте 3-й танковой группы, он тоже особенно подчеркнул, что дальнейшие операции его группа может вести лишь с ограниченной целью, если не будут подвезены новые двигатели.

Высказались и другие присутствующие, в целом их мнение сводилось к тому, что группой армий “Центр” необходимо продолжать наступление на Москву.

Как бы подводя итоги, но не принимая еще окончательного решения, а только размышляя, Гитлер сказал:

— Планы Англии определить в настоящее время невозможно. Они могут высадить десанты и на Пиренейском полуострове, и в западной Африке. Для отражения таких попыток высадки десанта, а также для других целей необходимо держать наготове высокоманевренные резервы. Для этого служат две танковые дивизии, находящиеся на родине, и вновь формирующиеся танковые соединения. На оснащение последних идет основная масса производимых двигателей. Однако мы подумаем, и я надеюсь, что найдем возможность выделить для второй и третьей танковых групп хотя бы четыреста новых двигателей.

Гудериан вставил реплику:

— Только для второй танковой группы требуется их триста. Гитлер не ответил на реплику и продолжал рассуждать:

— Для принятия решений о продолжении операции определяющей является задача — лишить противника жизненно важных районов. Первая достижимая цель — Ленинград и русское побережье Балтийского моря в связи с тем, что в этом районе имеется большое число промышленных предприятий, а в самом Ленинграде находится единственный завод по производству сверхтяжелых танков, а также в связи с необходимостью устранения русского флота на Балтийском море. Мы надеемся достигнуть этой цели к 20 августа. После этого значительная часть войск группы армий “Север” будет передана в распоряжение группы армий “Центр”.

Затем Гитлер продолжил:

— На юге обстановка в течение последних дней развивалась благоприятно. Там намечается уничтожение крупных сил противника. Противник сильно измотан также в результате предшествующих операций группы армий “Юг”, его боеспособность нельзя назвать высокой... Можно предположить, что в ближайшее время русская армия придет в такое состояние, что не сможет вести крупных операций и сохранить в целости линию фронта. Большие потери противника подтверждаются тем, что он бросает в последнее время в бой свои отборные пролетарские соединения, как видно из докладов генерал-полковника Гудериана о наступлении на Рославль... Сложилось впечатление, что там удался полный прорыв и путь на восток за Рославлем свободен.

Гитлер упивался оптимизмом:

— В целом операции на восточном фронте развивались до сих пор более удачно, чем это можно было бы ожидать, даже несмотря на то, что мы встретили сопротивление большего количества танков и самолетов, чем то, которое предполагали... Англичане радостно кричат о том, что немецкое наступление остановилось. Надо будет ответить им через нашу прессу и радио и напомнить об огромных расстояниях, которые нами уже преодолены. Суточные переходы пехоты превосходят все, что было достигнуто до сих пор. Я даже рассчитывал, что группа армий “Центр”, достигнув рубежа Днепр — Западная Двина, временно перейдет здесь к обороне, однако обстановка складывается так благоприятно, что нужно ее быстро осмыслить и принять новое решение.

Далее Гитлер развил свои суждения об общей обстановке:

— На втором месте по важности для противника стоит юг России, в частности Донецкий бассейн, начиная от района Харькова. Там расположена вся база русской экономики. Овладение этим районом неизбежно привело бы к краху всей экономики русских... Поэтому операция на юго-восточном направлении мне кажется первоочередной, а что касается действий строго на восток, то здесь лучше временно перейти к обороне. Эксперты и специалисты по метеорологии докладывают, что в России период осенних дождей на юге начинается обычно в середине сентября, а в районе Москвы лишь в середине октября, таким образом, мы успеем, завершив операции на юге, продолжить их в направлении Москвы на восток до наступления дождей...

Дождавшись паузы и понимая, что Гитлер все больше склоняется к тому, чтобы сосредоточить главные усилия на флангах, то есть на севере в сторону Ленинграда и на юге в сторону Киева, Бок все же попытался напомнить ему:

— Однако наступление на восток в направлении Москвы будет предпринято против основных сил противника. Разгром этих сил решил бы исход войны. Вместе с тем надо отдавать себе отчет и в том, что для проведения такого решающего наступления его надо тщательно подготовить и питать необходимой техникой и боеприпасами.

На этом совещании Гитлер не принял окончательного решения. Вопрос о том, в каком направлении сосредоточить главные усилия войск на восточном фронте, остался открытым.

Из штаба группы армий “Центр” Гитлер вылетел к Рунд-штедту в группу армий “Юг”. Здесь было еще более сложное положение. Рундштедт полностью увяз в боях с частями Юго-Западного фронта, которым командовал М. П. Кирпонос. Рундштедт обоснованно доложил Гитлеру, что группа армий “Центр” будет иметь обеспеченный фланг для нанесения последнего, решающего удара на Москву только после уничтожения противника в Восточной Украине. И нельзя нанести удар на московском направлении раньше, чем будет развязан узел на Украине.

Выслушав доклад Рундштедта и ознакомившись с создавшейся здесь обстановкой, Гитлер еще раз убедился в необходимости “поворота на юг”: если не расчистить то, что нависает над группой армий “Центр” с юга, ни о продолжении наступления на Москву, ни вообще о продвижении на восток нельзя было говорить.

Но не так просто было совершить этот “поворот на юг”. Разгорелось Смоленское сражение. Танковая группа Гудериана была связана боями с группой генерал-лейтенанта В. Я. Качалова. Эта группа, находясь в окружении, вела себя настолько активно, что сковывала большие силы противника. А на северном фланге фронта Бока танковая группа Готта тоже не могла повернуть свои части, потому что в тылу ее действовала кавалерийская группа генерала О. И. Городовикова. В районе Великих Лук тоже активно действовали наши окруженные части 16-й и 20-й армий, которые пробивались на восток к своим. Такое положение было на флангах.

Восьмого августа наши войска перешли в наступление и ударили в центр группы армий Бока, вклинились в его передовые части. А 17 августа начал наступление Резервный фронт под командованием Жукова, о чем речь пойдет дальше. Здесь Ельнинской операцией Жуков сказал свое весомое, а может быть, решающее слово в Смоленском сражении.

* * *

В такой сложной и напряженной для гитлеровской армии обстановке родилась новая директива Гитлера от 22 августа 1941 года. Она начиналась так: “Соображения командования сухопутных войск относительно дальнейшего ведения операций на востоке от 18 августа не согласуются с моими планами...” Гитлер в корне ломал принятые раньше решения, на что, собственно, его вынудили действия советских армий. Совсем недавно в директиве № 34 он приказывал Боку еще до наступления зимы захватить Москву. А теперь он дал указание остановить армии “Центра”.

После завершения второй мировой войны немецкие генералы, да и стратеги других армий, писали о том, что Гитлер допустил ошибку, остановив наступление на Москву. Если быть объективным, то надо признать, что в данном случае Гитлер был прав. Но с такой поправкой: не он остановил наступление на Москву, а остановили это наступление советские войска. Если бы наступление продолжалось, то оно привело бы немецкую армию к более тяжелому поражению. Вот разъяснение, которое давал Гитлер своим генералам: “Наступление на Москву может быть продолжено только после уничтожения крупных советских сил, не позволяющих завершить это наступление. Чего бы это ни стоило, надо уничтожить эти советские части. Возражение, что в результате этого мы потеряем время и наступление на Москву будет предпринято слишком поздно или что танковые соединения по техническим причинам не будут тогда в состоянии выполнить эту задачу, является неубедительным. Ибо после уничтожения русских войск, угрожающих правому флангу группы армий “Центр”, наступление на Москву будет провести не труднее, а легче”.

И дальше Гитлер опять-таки логично рассуждает: “Сейчас нам представляется благоприятная возможность, какую дарит судьба во время войны в редчайших случаях. Огромным выступом глубиною почти в триста километров расположены войска противника, с трех сторон охватываемые двумя немецкими группами армий”.

И это действительно было так. Войска Юго-Западного фронта с севера и с юга были охвачены германскими соединениями. Кроме того, Гитлер подчеркивал, что после поворота на юг и захвата Украины и Донбасса Советский Союз будет лишен угля, железа, нефти, а немецкая армия все это приобретет, и это очень важно для окончательной победы.

23 августа командующие танковыми группами были вызваны в штаб группы армий “Центр”, и здесь им был отдан приказ о дальнейших действиях в соответствии с вышеприведенной директивой Гитлера. Начальник генерального штаба сухопутных войск Гальдер, присутствовавший на этом совещании, был явно подавлен таким решением фюрера, потому что он был одним из основных разработчиков плана наступления на Москву.

Поскольку возражения штабных генералов Гитлер во внимание не принял, Бок предложил Гудериану как фронтовому генералу еще раз обратиться к Гитлеру и попытаться склонить его к изменению принятого решения.

Гудериан вместе с Гальдером вылетели в ставку в Восточной Пруссии. Здесь Гудериан зашел сначала к главнокомандующему сухопутными силами фельдмаршалу фон Браухичу и изложил ему цель своего приезда и тему предстоящего разговора с Гитлером. Браухич ему ответил:

— Я запрещаю вам поднимать перед фюрером вопрос о наступлении на Москву. Вы имеете приказ наступать в южном направлении, и речь может идти только о том, как его выполнить.

— Тогда позвольте вылететь обратно в свою танковую группу, ибо при таких условиях мне не имеет смысла говорить с Гитлером о чем бы то ни было.

— Нет, вы пойдете к фюреру, — возразил фельдмаршал, — и доложите ему о положении своей танковой группы, не упоминая, однако, ничего о Москве!

Гудериан отправился к Гитлеру. В присутствии Кейтеля, Йодля, Шмундта и других он доложил обстановку перед фронтом своей танковой группы, а также о ее состоянии и обеспеченности.

Гитлер спросил:

— Считаете ли вы свои войска способными сделать еще одно крупное усилие при их нынешней боеспособности?

— Если войска будут иметь перед собой настоящую цель, которая будет понятна каждому солдату, то да!

— Вы, конечно, подразумеваете Москву?

Да. Поскольку вы затронули эту тему, разрешите мне изложить свои взгляды по этому вопросу.

Гитлер разрешил, и Гудериан еще раз подробно изложил ему свои доводы. Он говорил, что после достижения военного успеха на решающем направлении и разгрома главных сил противника будет значительно легче овладеть экономически важными районами Украины, так как захват Москвы — узла важнейших жизненных дорог — чрезвычайно затруднит русским переброску войск с севера на юг. Он также напомнил, что войска группы армий “Центр” уже находятся в полной боевой готовности для перехода в наступление на Москву, в то время как предполагаемое наступление на Киев связано с необходимостью провести перегруппировку войск, на что потребуется много времени. Он еще раз подчеркнул, что операции на юге могут затянуться, и тогда из-за плохой погоды уже поздно будет наносить решающий удар на Москву в этом году.

Гитлер слушал Гудериана молча, ни разу не прервал его. Но когда Гудериан замолчал, надеясь, что он убедил фюрера своей горячей речью, Гитлер вдруг твердо сказал:

— Я приказываю немедленно перейти в наступление на Киев, который является нашей ближайшей стратегической целью.

Затем Гитлер повторил уже изложенные в директиве ставки соображения об ударе по Ленинградскому промышленному району, о необходимости овладения Крымом, являющимся авианосцем Советского Союза в его борьбе против использования Германией румынской нефти, и другие “экономические доводы”.

Юго-Западный фронт — “ахиллесова пята”

Юго-Западный фронт не только спасал Москву от прямого удара группы армий “Центр”, он ломал график “молниеносной войны”.

Армии правого крыла Юго-Западного фронта упорно сдерживали натиск врага на Киев, но на левом крыле противник, тесня 6-ю и 12-ю армии к Запорожью и Днепропетровску, замкнул окончательно кольцо окружения этих армий в районе Умани.

Сталину тяжело было слышать об Уманском котле, поглотившем сотни тысяч красноармейцев, командиров, во главе с командармами Музыченко и Понедельным. И это после только что пережитых белорусских событий. Но тяжелее было сознавать, что зреет еще один котел, в районе Киева.

Сталин позвонил Кирпоносу, приказал:

— Немедленно, совместно с главкомом направления и командующим Южным фронтом подготовить план создания обороны по линии Херсон — Каховка — Кременчуг и далее на север, включая Киев. Срочно готовьте эту линию обороны, зарывайтесь в землю, подтяните с тыла резервы, особенно артиллерию. На этом рубеже встречайте все отступающие части. Предложения представить к двенадцати часам 5 августа.

— Ваши указания будут приняты к незамедлительному исполнению, — ответил Кирпонос. — Мы приняли все меры, чтобы отстоять Киев. Есть просьба помочь с пополнением и вооружением. По прикажу главкома с утра 6 августа организуем удар из района Корсуни в направлении Умани для помощи частям окруженных армий. Хотелось бы знать ваше мнение по этому вопросу...

— Мы согласны, — сказал Сталин. — Ставка не только не возражает, но всячески приветствует всякие наступательные действия для помощи окруженным товарищам. Но не забывайте о рубеже обороны. Надо всегда рассчитывать не только на хорошее, но и на плохое. Это единственное средство не попасть впросак. Что касается помощи, она будет, но было бы неразумно думать, что вам все подадут в готовом виде со стороны. Учитесь сами снабжать и пополнять себя. Создайте при армиях запасные части, приспособьте некоторые заводы к производству винтовок, пулеметов. Пошевелитесь как следует—и вы увидите, что можно многое создать для фронта на самой Украине. Так поступает Ленинград, используя свои машиностроительные заводы, базы, и он многое успевает сделать. Украина могла бы поступить также. Ленинград наладил производство эрэсов к реактивным минометам. Это очень эффективное оружие, которое буквально крушит врага. Почему бы и вам не заняться этим делом?

— Товарищ Сталин, все ваши указания будут немедленно проводиться в жизнь. К сожалению, мы не знакомы с устройством эрэсов. Просим вашего приказания прислать нам один образец с чертежами, и мы организуем у себя производство.

— О чем вы говорите? Чертежи есть у ваших людей, и давно имеются образцы. Но если вы такие невнимательные, я вышлю вам батарею с эрэсами, чертежи и конструкторов по производству... Всего хорошего. Желаю успеха.

Чтобы не допустить окружения киевской группировки Сталин создал Брянский фронт.

Для постановки задачи вновь созданному фронту Сталин вызвал генерал-полковника Еременко в Москву. Он хорошо относился к Андрею Ивановичу. Принимая его, разговаривал с ним тепло, расспросил о здоровье. Еременко, чувствуя эту симпатию, держался уверенно, что тоже импонировало Верховному: дела на фронтах шли плохо, все рушилось, нужна была фигура прочная, на которую хотелось бы опереться, вот Еременко в те дни и показался Сталину такой волевой и прочной личностью.

Сталин обрисовал обстановку на советско-германском фронте и поставил Еременко задачу. Он охарактеризовал 2-ю танковую группу Гудериана как главную ударную группировку на этом направлении, сказал, что и сила это грозная, и направление очень важное. Упомянул Сталин и о возможном ударе группы Гудериана по правому флангу Юго-Западного фронта, но все же сказал, что основная задача войск Брянского фронта — во что бы то ни стало разбить силы Гудериана.

Выслушав Сталина, Еременко очень уверенно заявил о том, что он в ближайшие дни, безусловно, разгромит подлеца Гудериана.

Такая уверенность Еременко понравилась Верховному, и, когда тот ушел, Сталин сказал оставшимся в его кабинете:

— Вот тот человек, который нам нужен в этих сложных условиях.

После ухода Еременко Сталин продиктовал Шапошникову директиву Юго-Западному фронту, в которой приказывалось во что бы то ни стало удержать Киев.

Все последующие дни Сталин и Генеральный штаб занимались вопросом ликвидации опасности, нависшей с севера над Юго-Западным фронтом. Они укрепили это направление и прежде всего Брянский фронт своими резервами — танками, артиллерией, людьми, вооружением, привлекли сюда авиацию с соседних фронтов, резерва Главного Командования, а также части дальнебомбардировочной авиации.

Но боевые действия Брянского фронта не радовали.

20 августа прорвались в район Унечи. 45-й стрелковый корпус 13-й армии дрался в окружении. Вся 13-я армия, сильно ослабленная, отошла к реке Судость.

Шапошников и Василевский еще раз пытались убедить Сталина принять решение об отводе войск из Киевского ук-репрайона. Сталин выслушал их спокойно и разрешил:

— Для ликвидации разрыва между Центральным и Брянским фронтами отвести 21-ю армию Центрального и 13-ю армию Брянского фронтов. Причем стык фронтов обеспечить мощными резервами. Думайте не об отступлении, а о том, как спасти положение! — закончил он разговор сердито.

Прошло еще четыре дня. Обстановка продолжала ухудшаться. На очередном докладе обстановки Шапошников и Василевский предложили:

— Еременко трудно согласовывать свои действия с Центральным фронтом. Оба фронта невелики, а органы управления раздуты. Одним словом, предлагаем объединить оба фронта и все управление передать Еременко.

Разговор получился долгим, но к утру Сталин согласился с целесообразностью объединения фронтов.

— Ну хорошо, — сказал он. — Приступайте к подготовке директивы, но прежде я переговорю с Еременко. Вы не уходите, — сказал Шапошникову и Василевскому.

Сталин специально оставил их, желая лишний раз показать свое стремление советоваться с фронтовым командованием. Он позвонил Еременко.

— Слушаю, товарищ Сталин!

— Здравствуйте, товарищ Еременко, У меня к вам несколько вопросов. Не следует ли расформировать Центральный фронт, третью армию соединить с двадцать первой и передать в ваше распоряжение? Мы можем послать вам на днях — завтра, в крайнем случае, послезавтра — две танковые бригады с некоторым количеством KB в них и два-три танковых батальона, — очень ли они нужны вам? Если вы обещаете разбить Гудериана, то мы можем послать еще несколько полков авиации и несколько батарей PC. Каков будет ваш ответ?

— Мое мнение о расформировании Центрального фронта таково: в связи с тем, что я хочу разбить Гудериана и, безусловно, разобью, то направление с юга нужно крепко обеспечивать. А это значит — прочно взаимодействовать с ударной группой, которая будет действовать из района Брянска. Поэтому прошу обе армии Центрального фронта подчинить мне. Я очень благодарен вам, товарищ Сталин, за то, что вы укрепляете меня танками и самолетами. Прошу только ускорить их отправку, они нам очень и очень нужны. А насчет Гудериана, безусловно, постараемся разбить его, задачу, поставленную вами, выполнить. У меня к вам больше вопросов нет...

Сталин удовлетворенно кашлянул.

— Вот, слышали мнение фронтовика? Он готовится бить Гудериана, а вы делаете директиву для войск.

В ту же ночь Сталин подписал ее, не читая. Он только что переговорил с Ворошиловым и был в отвратительном настроении. Враг находился у стен Ленинграда. Уже встал вопрос о подрыве кораблей Балтийского флота, с таким трудом прорвавшихся в город из Таллина. В последние сутки его мысль металась от Киева к Ленинграду и обратно. А положение под Москвой тоже было весьма ненадежное.

Вот и сейчас перед ним сидели уставший, больной Шапошников и почерневший от недосыпания Василевский.

— Плохо дело под Ленинградом, — сказал Сталин. — Се-веро-Западное направление расформировали, Ворошилов командует Ленинградским фронтом, а что толку. От Еременко тоже ничего утешительного. Сегодня же направить ему директиву и обязать войска Брянского фронта перейти в решительное наступление, уничтожить группу Гудериана и, развивая наступление, выйти к 15 сентября на линию Петровичи — Климовичи — Новозыбков.

Брянский фронт начал наступление при мощной поддержке авиации, действиями которой руководил заместитель командующего ВВС РККА генерал-майор Петров, по опрокинуть или хотя бы остановить набравшую пробивную силу танковую армаду Гудериана так и не смог.

2 сентября поздно вечером Сталин позвонил в Оперативное управление Василевскому:

— Берите блокнот и записывайте указания командующему войсками Брянского фронта...

“Ставка все же не довольна вашей деятельностью, — диктовал Сталин. — Несмотря на работу авиации и наземных частей, Почеп и Стародуб остаются в руках противника. Это значит, что вы противника чуть-чуть пощипали, но с места сдвинуть его не сумели. Ставка требует, чтобы наземные войска действовали во взаимодействии с авиацией, вышибли противника из района Стародуба, Почепа и разгромили по-настоящему. Пока это не сделано, все разговоры о выполнении задания остаются пустыми словами. Ставка приказывает:

Петрову оставаться на месте и всеми соединенными силами авиации способствовать решительным успехам наземных войск. Гудериан и вся его группа должны быть разбиты вдребезги. Пока это не сделано, все ваши заверения об успехах не имеют никакой цены. Ждем ваших сообщений о разгроме группы Гудериана...”

Но не дождался Верховный подобного доклада. Зато пришло донесение о тяжелом ранении в ногу комфронта Еременко. Его срочно эвакуировали в один из госпиталей Москвы, потом в Куйбышев, и это в общем-то спасло генерала от сталинского гнева, ибо фронт на юго-западе уже трещал по швам.

7 сентября Военный совет Юго-Западного направления и фронта сообщили о прорыве немцев на Конотопском, Черниговском, Остерском и Кременчугском направлениях. Под угрозу окружения попадали не только 5-я, 37-я армии, но и весь Юго-Западный фронт.

Еще раз доложили Верховному: надо сдавать Киев. Не первый раз Шапошников почувствовал силу сталинского гнева.

— Что это за Генеральный штаб? — сердито цедил Сталин. — Слушать вас не хочется. Мы ждем от вас предложений, как разбить врага, а вы все одно — сдать Киев, сдать Киев! Да понимаете ли вы, что значит сдать Киев? Вы, как и Буденный, идете по линии наименьшего сопротивления. Вместо того чтобы бить врага, уходите от него. Вы, маршалы, генералы! Идите и работайте! Думайте!

Последующие двое суток разговор носил примерно такой же характер. 9 сентября Шапошников и Василевский снова предстали перед Верховным. Тот резко разговаривал с кем-то по телефону.

— Вот еще один паникер... — выругался Сталин и повесил трубку. — Звонил Ворошилов. Просил заменить его кем-нибудь помоложе. Допустил немцев до границ Ленинграда и в кусты. Мы, конечно, освободим его. Направим в Ленинград Жукова. Он уже вызван с фронта. И Буденного снимем. На его место поедет Тимошенко. Ну ладно, вижу, с чем пришли. Раз не умеете воевать, отступайте. Разрешаю отход пятой армии и правого крыла тридцать седьмой за Десну, но Киевский плацдарм удерживать до конца. И не вздумайте мне еще что-нибудь сказать о Киеве. Я сам переговорю с Кирпоно-сом.

Прикрывшись частью сил от не очень инициативных действий Брянского фронта, Гудериан главными силами продолжал углубляться в тыл войскам Юго-Западного фронта. 10 сентября его передовые части ворвались в город Ромны.

8 это время ниже, на юге, сложилась такая обстановка, которая благоприятствовала фашистам для нанесения удара по тому же Юго-Западному фронту: наши войска Южного фронта были оттеснены за Днепр. Прикрываясь этой широкой водной преградой, командование немецкой группы армий “Юг” оставило там лишь небольшой заслон, а основную массу войск 17-й полевой армии и 1-й танковой группы Клейста собрало в мощный кулак и бросило на соединение с группой Гудериана.

Самоотверженно сражалась 38-я армия генерала Феклен-ко, остатками своих сил она нанесла контрудар во фланг Клей-сту, но силы были неравны, и Клейст, обогнув 38-ю армию, пошел вперед на соединение с Гудерианом.

Командование Юго-Западного фронта обратилось в Ставку с предложением об отводе войск на восточный берег Днепра, чтобы избежать их полного окружения.

Ночью, в 1 час 15 минут 11 сентября, состоялся разговор с Кирпоносом. Сталин сказал:

— Ваши предложения о немедленном отводе войск без того, что вы заранее подготовите рубеж на реке Псел и поведете отчаянные атаки на конотопскую группу противника во взаимодействии с Брянским фронтом, повторяю, без этих условий ваши предложения об отводе войск являются опасными и могут создать катастрофу. Перестаньте, наконец, заниматься исканием рубежей для отступления, а ищите пути для сопротивления... И еще: Киева не оставлять и мостов не взрывать без разрешения Ставки...

А. М. Василевский пишет в своих воспоминаниях: “При одном упоминании о жестокой необходимости оставить Киев Сталин выходил из себя и на мгновение терял самообладание”.

Но обстановка на фронте не считалась с желаниями или нежеланиями Сталина, она неумолимо складывалась так, как диктовал ход боевых действий.

14 сентября в 3 часа 25 мин. начальник штаба Юго-Запад-ного фронта генерал-майор В. И. Тупиков по собственной инициативе обратился к начальнику Генштаба и начальнику штаба Юго-Западного направления с телеграммой, в которой, охарактеризовав тяжелое положение войск фронта, закончил изложение своей точки зрения следующей фразой: “Начало понятной вам катастрофы — дело пары дней”.

Это была горькая правда. На другой день в районе Лохвицы соединились немецкие части 2-й танковой группы, наступавшей с севера, и 1-й танковой группы, прорвавшейся с кременчугского плацдарма. Кольцо вокруг 5-й, 21-й, 26-й, 37-й и части сил 38-й армии замкнулось.

Обстановка, как мы видим, была тяжелая, но, несмотря на это, начальник Генерального штаба был вынужден на телеграмму Туликова отправить следующий ответ, продиктованный ему Сталиным:

“Командующему ЮЗФ, копия Главкому ЮЗН. Генерал-майор Тупиков представил в Генштаб паническое донесение. Обстановка, наоборот, требует сохранения исключительного хладнокровия и выдержки командиров всех степеней. Необходимо, не поддаваясь панике, принять все меры к тому, чтобы удержать занимаемое положение и особенно прочно удерживать фланги. Надо заставить Кузнецова (21А) и Потапова (5А) прекратить отход. Надо внушить всему составу фронта необходимость упорно драться, не оглядываясь назад. Необходимо неуклонно выполнить указания тов. Сталина, данные вам 11.9.

14. IX. 1941 г. 5 ч. 00 м.

Б. Шапошников”.

Вот что писал Гудериан в своих мемуарах об этих днях:

“16 сентября мы перевели наш передовой командный пункт в Ромны. Окружение русских войск успешно продолжалось. Мы соединились с танковой группой Клейста... С того времени, как были начаты бои за Киев, 1-я танковая группа захватила 43 000 пленных, 6-я армия — 63 000. Общее количество пленных, захваченных в районе Киева, превысило 290 000 человек”.

А в окружении оставались еще четыре наши армии! Кирпонос доложил в Генштаб: “Фронт перешел к боям в условиях окружения и полного пересечения коммуникаций. Переношу командный пункт в Киев, как единственный пункт, откуда имеется возможность управлять войсками. Прошу подготовить необходимые мероприятия по снабжению армий фронта огнеприпасами при помощи авиатранспорта”.

16 сентября новый (назначенный вместо Буденного) командующий Юго-Западным направлением Тимошенко вызвал к себе в кабинет прилетевшего от Кирпоноса заместителя начальника штаба Юго-Западного фронта Баграмяна. В кабинете находился и член Военного совета Н. С. Хрущев. Тимошенко, размышляя, сказал Баграмяну:

— Сейчас мы делаем все, чтобы помочь фронту: стягиваем на Ромны и Лубны все силы, которые смогли собрать, в том числе усиленный танками корпус Белова и три отдельные танковые бригады. Через несколько дней к нам подойдут дивизии Руссиянова и Лизюкова. Этими силами мы попытаемся пробиться навстречу окруженным войскам фронта. Мы отдаем себе отчет, что разгромить две прорвавшиеся фашистские танковые армии мы не сможем, но создадим бреши, через которые смогут выйти окруженные войска. Вот цель наших ударов. Мы уверены, что в создавшейся обстановке Верховный Главнокомандующий разрешит Юго-Западному фронту отойти к реке Псел, поэтому и решили отдать сейчас приказ на организацию выхода из окружения. Сегодня же мы снова попытаемся поговорить с Москвой. Я надеюсь, что нам удастся убедить Ставку. А пока мы будем вести переговоры, Кирпонос и его штаб должны воспользоваться тем, что у противника еще нет сплошного фронта окружения.

Как пишет Баграмян в своих воспоминаниях, ему казалось, что маршал Тимошенко, говоря эти слова, внутренне все-таки еще не был готов на отдачу более категоричного приказа об отступлении войск, но уже в ходе этого распоряжения он, понимая всю сложность положения и предстоящие неминуемые колоссальные потери, вроде бы решился и уже твердо сказал:

— Доложите, товарищ Баграмян, генералу Кирпоносу, что в создавшейся обстановке Военный совет Юго-Западного направления единственно целесообразным решением для войск Юго-Западного фронта считает организованный отход. Передайте командующему фронтом мое устное приказание: оставив Киевский укрепленный район и прикрывшись небольшими силами по Днепру, незамедлительно начать отвод главных сил на тыловой оборонительный рубеж. Основная задача — при содействии наших резервов разгромить противника, вышедшего на тылы войск фронта, и в последующем перейти к обороне по реке Псел. Пусть Кирпонос проявит максимум активности, решительнее наносит удары в направлении на Ромны и Лубны, а не ждет, пока мы его вытащим из кольца.

Из-за непогоды Баграмяну не удалось вылететь в штаб фронта Кирпоноса в тот же день, он добрался туда с большим трудом только на следующий. В присутствии членов Военного совета Баграмян передал распоряжение главкома Кирпоносу. Кирпонос так долго сидел задумавшись, что начальник штаба фронта Тупиков не выдержал и сказал:

— Михаил Петрович, это приказание настолько соответствует обстановке, что нет никакого основания для колебания. Разрешите заготовить распоряжение войскам?

— Вы привезли письменное распоряжение на отход? — не отвечая начальнику штаба, спросил командующий у Баграмяна.

— Нет, маршал приказал передать устно.

Кирпонос долго молча шагал по комнате, потом сказал:

— Я ничего не могу предпринять, пока не получу документ. Вопрос слишком серьезный. Все, на этом закончим.

Наступило тяжелое молчание. Начальник штаба попытался что-то сказать, но Кирпонос перебил его:

— Василий Иванович! Подготовьте радиограмму в Ставку. Сообщите о распоряжении главкома и запросите, как поступить нам.

Из этого короткого эпизода видно, насколько были непросты взаимоотношения даже на уровне очень высоких военачальников, как велика боязнь ответственности за действия, которые могут не совпасть с мнением и желанием Сталина, за что могут спросить со всей строгостью, — таково уж было то время. Это вынуждало Кирпоноса не предпринимать решительных действий и не выполнить даже прямой приказ, переданный, как говорится, из уст в уста, от маршала Тимошенко через генерала Баграмяна.

Вечером 17 сентября в Москву была отправлена радиограмма следующего содержания: “Главком Тимошенко через заместителя начальника штаба фронта передал устное указание: основная задача — вывод армий фронта на реку Псел с разгромом подвижных групп противника в направлениях на Ромны, Лубны. Оставить минимум сил для прикрытия Днепра и Киева. Письменные директивы главкома совершенно не дают указаний об отходе на реку Псел и разрешают взять из Киевского УРа только часть сил. Налицо противоречие. Что выполнять? Считаю, что вывод войск фронта на реку Псел правилен. При этом условии необходимо оставить полностью Киевский укрепленный район, Киев и реку Днепр. Срочно просим ваших указаний”.

О том, что происходило именно в этот день в Москве, рассказывал (Г. А. Куманеву) управляющий делами Совнаркома СССР Я. Е. Чадаев:

— Днем 17 сентября у Сталина состоялось заседание, в работе которого я принял участие. О событиях на фронтах докладывал маршал Б. М. Шапошников. Потом слово взял Сталин, который сказал, что нашим войскам под Киевом надо во что бы то ни стало держаться, хотя это очень трудно. А под Москвой еще труднее. Мы должны сделать все необходимое, чтобы помочь защитникам Киева. Для облегчения их положения сделано уже немало: создан новый Брянский фронт, перед которым поставлена задача разгромить войска Гудериана, не дать им возможности повернуть на юг. Активные действия воинов Брянского фронта значительно облегчают положение защитников Киева.

Обращаясь к Шапошникову, Сталин спросил:

— Быть может, надо дополнительно выделить Юго-Запад-ному фронту часть сил из резерва Ставки? Свяжитесь сейчас с Кирпоносом и узнайте обстановку на этот час.

— Слушаюсь! — произнес Шапошников и отправился в аппаратную.

Вскоре он вернулся и доложил, что враг пока не в состоянии преодолеть упорное сопротивление защитников Киева. Противник производит перегруппировку своих частей. Не добившись успеха от фронтальных атак, он начал маневрировать, искать уязвимые места в обороне советских войск.

— Значит, — сказал Сталин, — остается в силе приказ Ставки — не сдавать Киев?

— Совершенно верно, — подтвердил Шапошников. — Но все-таки Кирпонос очень опасается за левый фланг Юго-За-падного фронта — район Кременчуга, где сейчас идет ожесточенный натиск вражеских войск на наши армии. Кирпонос все же вновь высказывает просьбу отвести из-под удара наши войска.

— Как вы считаете, Борис Михайлович, надо ли пойти на это? — спросил Сталин.

— Я остаюсь при прежнем мнении: биться насмерть, но Киева не отдавать, — ответил Шапошников.

— Ну что ж, так и порешим? — снова спросил Сталин. Все молча согласились...

После 17 сентября положение войск Юго-Западного фронта стало критическим. В окружении оказались 5-я, 37-я, 26-я армии, часть сил 21-й и 38-й армий Юго-Западного фронта. Начался их неорганизованный выход из окружения, а войска 37-й армии еще продолжали сражаться за Киев.

В ночь на 18 сентября начальник Генерального штаба Красной Армии передал в столицу Украины: “Ставка разрешает оставить Киевский укрепрайон и переправить войска 37-й армии на левый берег Днепра без серьезных потерь”.

Рассказывает Я. Е. Чадаев:

“— На следующий день после падения Киева я зашел к Поскребышеву и узнал, что Сталин находится вне себя от катастрофы на Юго-Западном фронте.

— Только что состоялся крупный разговор Сталина с Хрущевым, — сказал Поскребышев. — Сталин прямо заявил Хрущеву, что за безрассудные действия тот заслуживает отдачи под суд Ревтрибунала. — Но я думаю, — добавил Поскребышев, — до этого дело не дойдет.

— Значит, Сталину сейчас не до моих документов? — спросил я.

Поскребышев зашел в кабинет Верховного и, вернувшись, сказал:

— Заходи, только ненадолго.

Я вошел в кабинет и сразу же подошел к столу, над которым наклонился Сталин, рассматривая карту Юго-Западного фронта.

— Если все подготовлено правильно, давайте подпишу, — сказал Сталин, чуть взглянув на меня, и стал читать проект постановления ГКО.

В это время вошел Поскребышев и доложил, что у телефона маршал Тимошенко. Сталин поднял телефонную трубку и сразу же спросил, как идет отход войск на новые рубежи.

Я стоял очень близко по ту сторону Сталина, с которой он держал у уха трубку. Тимошенко говорил своим зычным голосом, и мне почти все было хорошо слышно.

— Нормально, — прозвучал в трубке голос маршала.

— Потери?

— Отходим с боями, а потому и потери есть.

— Бессмысленной отваги не допускайте, с вас хватит!

— Не понимаю.

— Тут и понимать нечего. У вас иногда проявляется рвение к бессмысленной отваге. Имейте в виду: отвага без головы — ничего.

— Выходит, что я, по-вашему, только на глупости способен?

— О, не перевелись, оказывается, еще рыцари! Загубленных талантов не бывает...

— Я вижу, вы недовольны мной, — слышался густой бас Тимошенко.

— А я вижу, вы слишком раздражены и теряете власть над собой.

— Раз я плохой в ваших глазах, прошу отставку. Сталин отвел от уха трубку и сказал:

— Этот черт орет во всю грудь, и ему в голову не приходит, что он буквально оглушил меня. Что? Отставку просите? Имейте в виду: у нас отставок не просят, а мы их сами даем...

— Если вы находите — дайте сами.

— Дадим, когда нужно, а сейчас советую не проявлять нервозности — это презренный вид малодушия.

Наступила небольшая пауза, потом послышался голос Тимошенко:

— Извините, товарищ Сталин, погорячился. Сталин понимал, что время было напряженное, нервы у товарищей часто были на пределе. Случалось, в пылу раздражения или под влиянием острой минуты тот или иной руководитель вспылит. Сталин с пониманием относился к таким “взрывам” и нередко своим спокойствием охлаждал пыл не в меру горячих сотрудников. Но, пожалуй, более часто он не только одергивал таких, лишал доверия, но и немедленно снимал с постов.

Когда пыл прошел, Тимошенко спокойно, по-деловому доложил, на какой рубеж он отводит войска. В конце разговора Сталин сказал:

— Завтра снова информируйте меня лично.

Он в беспокойстве прошелся по кабинету. Чувствовалось, что переживает за резкий разговор с маршалом, на котором явно сорвал свою досаду за провал. Сталин молча подписал проект постановления и кивнул мне, что можно уходить”.

Непросто и нелегко было осуществить выход войск из окружения, все армии, корпуса и дивизии вели напряженные бои с обступившим их противником. Кирпонос принял решение, не теряя времени, немедленно, с утра 18 сентября, нанести удар в нескольких направлениях созданными для этого ударными группами и вывести войска фронта из окружения.

Большой героизм проявили воины и командиры 37-й армии, защищавшей Киев. Постоянными контрударами они не давали противнику возможности вступить в город. Баграмян в своих воспоминаниях пишет: “Защитников Киева не в чем было упрекнуть. Они выполнили свой долг. Киев оставался непокоренным. Враг так и не смог взять его в открытом бою. Только в силу неблагоприятно сложившейся для войск Юго-Западного фронта обстановки по приказу Ставки наши воины покидали дорогой им город и твердо верили, что обязательно вернутся”. Не случайно за эту самоотверженную оборону Киеву присвоено звание “Город-герой”.

Взорвав мосты через реку Днепр, 37-я армия отходила с тяжелыми боями и медленно, но упорно продвигалась к своим. Многие погибли во время этого отхода, но все же большая часть бойцов и командиров пробилась сквозь вражеские войска.

В послевоенной литературе, в том числе и в воспоминаниях И. X. Баграмяна, которые я использую, читатели не найдут имени руководителя героической обороны Киева — командующего 37-й армией. Почему? Наверное, потому, что это был генерал Власов, который позднее перешел к гитлеровцам. Я снова упоминаю о нем потому, что нам еще предстоит разобраться в том парадоксальном явлении, которое представляет собой “власовщина”. Дело это шире личной измены генерала Власова. Обратимся к этому позднее, когда по ходу событий приблизимся к тем дням.

С боями, постоянно отбиваясь от наседающего со всех сторон и пересекающего пути отхода противника, отходил штаб Юго-Западного фронта. Но в конце концов гитлеровцы окружили управление фронта, и заключительный бой выглядит, по рассказу И. X. Баграмяна, так:

“Враг атаковал рощу с трех сторон. Танки вели огонь из пушек и пулеметов, за ними шли автоматчики. В гром и треск вплетались редкие выстрелы наших пушек — их было мало, да и приходилось беречь каждый снаряд. Танки прорвались к восточной опушке рощи. С ними вступили в схватку офицеры, вооруженные гранатами и бутылками с бензином. Две вражеские машины загорелись, остальные откатились.

Командующий, члены Военного совета фронта генералы Тупиков и Потапов стали совещаться, как быть дальше: сидеть в роще до вечера или прорваться сейчас же. Но тут началась новая атака. Подъехавшая на машинах немецкая пехота с ходу развернулась в цепь и двинулась в рощу под прикрытием огня танков. Когда она достигла опушки, окруженные во главе с Кирпоносом, Бурмистенко, Рыковым, Тупиковым, Потаповым и Писаревским бросились в контратаку. Гитлеровцы не выдержали рукопашной и отступили.

В контратаке генерал Кирпонос был ранен в ногу. Его на руках перенесли на дно оврага, к роднику. Сюда же доставили раненого и тяжело контуженного командарма Потапова. Его боевой начальник штаба генерал Писаревский геройски пал на поле боя.

Дивизионный комиссар Рыков и генерал Тупиков вместе с подполковником Глебовым обошли опушку, беседовали с людьми, ободряли их.

Примерно в половине седьмого вечера Кирпонос, Бурмистенко и Тупиков в кругу командиров обсуждали варианты прорыва, который намечалось осуществить с наступлением темноты. В это время противник начал интенсивный минометный обстрел. Одна мина разорвалась возле командующего. Кирпонос без стона приник к земле. Товарищи кинулись к нему. Генерал был ранен в грудь и голову. Через две минуты он скончался. Адъютант командующего майор Гненный со слезами на глазах снял с кителя генерала Золотую Звезду и ордена...”

После окончания войны у родника, в овраге, была установлена мраморная плита с надписью: “На этом месте 20 сентября 1941 года погиб командующий Юго-Западным фронтом генерал-полковник Кирпонос М. П.” В 1943 году останки генералов Кирпоноса и Туликова были перевезены в Киев. Они покоятся в парке Вечной славы, у обелиска возле могилы Неизвестного солдата.

Надо признать одной из причин этой катастрофы неудачные действия генерала Еременко. Ему были даны большие силы, которыми он не сумел распорядиться должным образом. Кстати, Еременко в своих мемуарах задним числом оправдывает свои действия. Уже забыты обещания разбить “подлеца Гудериана”, уже забыто, что войска Гудериана именно тогда двинулись на юг и окружили войска Юго-Западного фронта, а Брянский фронт не воспрепятствовал этому. Теперь маршал Еременко пытается убедить всех, что он успешно выполнил задачу, поставленную ему лично Сталиным: “Мы можем сказать, что войска Брянского фронта добросовестно выполнили основную задачу, поставленную перед нами Ставкой, не допустить прорыва группы Гудериана через Брянск на Москву”. Но Гудериан и не шел в то время на Москву, а двигался вдоль реки Днепр для соединения с Клейстом, окружая войска Юго-Западного фронта. Недостоверность утверждения Еременко сегодня очевидна, так как он “защитил” Москву от удара, который по ней в то время не наносился.

Свершилось то, чего так опасались все, — войска нескольких армий оказались отрезанными.

 

Конфликт Сталина с Жуковым

(Ельнинская операция)

Стойкость и мужество частей Юго-Западного фронта, можно сказать, спасли страну, потому что даже при больших успехах на главном направлении гитлеровское командование не решилось нанести последний удар на Москву, имея у основания клина такое мощное объединение войск, как Юго-За-падный фронт.

Юго-Западный фронт упорными, затяжными боями удерживал каждый рубеж и, используя малейшую возможность для контрударов, оставался на правой стороне Днепра, далеко в тылу противника. Гитлеровцы с военной точки зрения вполне правильно решили окружить войска Юго-За-падного фронта еще на правобережье Днепра и тем самым избавить группу армий “Центр” от постоянной угрозы удара с юга, дать ей свободу действий на Московском направлении.

Шел второй месяц войны. Сталин понимал: гитлеровская армия, планировавшая к этому времени разгромить Красную Армию и захватить Москву, не осуществила поставленные задачи. Противник нес на всех направлениях большие потери. Не оправдалось предположение гитлеровцев о том, что они не встретят такого упорного сопротивления, какое оказала им Красная Армия. Фронт действий войск по мере углубления на территорию страны все больше растягивался. Гитлеровской армии уже не хватало войск и, главное, резервов для того, чтобы действовать на всех стратегических направлениях. Сталин предполагал дальнейшим упорным сопротивлением на занимаемых рубежах остановить продвижение немцев к Москве. Но все же у гитлеровцев были еще большие силы, и особенно мощные бронетанковые группировки и авиация, которые были способны наносить сильные удары.

Предвидя удар противника в тыл нашему Юго-Западному фронту, Генштаб считал, что необходимо наши войска спасти от окружения — отвести за Днепр и организовать оборону на этом удобном природном оборонительном рубеже. Сама природа предоставляла нашим войскам такую мощную преграду, за которую они пока еще могли отойти. Жуков также считал, что нужно воспользоваться ослаблением войск противника, стоящих на Московском направлении (из-за поворота части его сил на юг), и нанести им удар именно здесь.

29 июля Жуков позвонил Сталину и попросил принять его для срочного доклада. Сталин сказал, что ждет.

Взяв карты со стратегической обстановкой, группировкой войск, все необходимые справочные данные, Георгий Константинович направился к Сталину. В приемной его встретил Поскребышев, сказал:

— Посиди, приказано подождать.

(Да, именно так, на “ты”, обращался помощник Сталина к министрам, ученым, маршалам и генералам, считая, что близость к вождю дает ему такое право!)

Через 15—20 минут в кабинет Сталина прошли Маленков и Мехлис, а затем пригласили войти Жукова. Почему Сталин не захотел говорить с Жуковым один на один, да к тому же пригласил не военных специалистов, а этих двоих, верных и всегда готовых безоглядно поддерживать? Видимо, он опасался того важного разговора, на котором так настаивал Жуков. При всей своей неограниченной власти Сталин все же всегда заботился и о тех следах, которые останутся в официальной истории. Предвидя серьезность беседы, он и на этот раз пригласил свидетелей.

— Ну, докладывайте, что у вас, — сказал Сталин. Жуков расстелил на столе карты и подробно изложил обстановку на фронтах и свои выводы и предложения, что следовало бы предпринять в настоящее время. Он очень подробно осветил возможности и предлагаемый характер действий противника, на что Мехлис бросил реплику:

— Откуда вам известно, как будут действовать немецкие войска?

— Мне не известны планы, по которым будут действовать немецкие войска, — ответил Жуков, — но, исходя из анализа обстановки, они будут действовать только так, а не иначе. Мое предположение основано на анализе состояния и дислокации немецких войск, и прежде всего бронетанковых и механизированных групп, являющихся ведущими в их стратегических операциях.

— Продолжайте докладывать, — бросил Сталин. Жуков продолжил доклад:

— На Московском стратегическом направлении немцы в ближайшие дни, видимо, не смогут вести крупные операции, так как они понесли здесь слишком большие потери. У них нет крупных стратегических резервов для обеспечения правого и левого крыла группы армий “Центр”. На Ленинградском направлении без дополнительных сил немцы не смогут начать операции по захвату Ленинграда и соединению с финнами. На Украине главные сражения могут разыграться где-то в районе Днепропетровска, Кременчуга, куда вышла главная группировка бронетанковых войск противника группы армий “Юг”. Наиболее слабым участком нашей обороны является Центральный фронт. Армии Центрального фронта, прикрывающие направления на Унечу — Гомель, очень малочисленны и слабо обеспечены техникой. Немцы могут воспользоваться этим и ударить во фланг и тыл войскам Юго-Западного фронта, удерживающим район Киева.

— Что вы предлагаете? — настороженно спросил Сталин.

— Прежде всего укрепить Центральный фронт, передав ему не менее трех армий, усиленных артиллерией. Одну армию за счет западного направления, одну — за счет Юго-Западного фронта, одну — из резерва Ставки. Поставить во главе фронта другого, более опытного и энергичного командующего. Кузнецов недостаточно подготовлен, он не сумел твердо управлять войсками фронта в начале войны в Прибалтике. Конкретно предлагаю на должность командующего Ватутина, моего первого заместителя.

— Ватутин мне будет нужен, — возразил Сталин и продолжал: — Вы что же предлагаете, ослабить направление на Москву?

— Нет, не предлагаю. Противник здесь, по нашему мнению, пока вперед не двинется. А через 12—15 дней мы можем перебросить с Дальнего Востока не менее восьми вполне боеспособных дивизий, в том числе одну танковую.

— А Дальний Восток отдадим японцам? — съязвил Мех-лис.

Жуков не ответил на эту ироническую реплику и продолжал:

— Юго-Западный фронт необходимо целиком отвести за Днепр. За стыком Центрального и Юго-Западного фронтов сосредоточить резервы не менее пяти усиленных дивизий.

— А как же Киев? — спросил Сталин.

— Киев придется оставить, — помолчав, ответил Жуков. Он понимал всю тяжесть подобного решения для города и для страны, но в то же время видел, что другой возможности спасти войска, необходимые для дальнейшей борьбы, нет. — А на Западном направлении нужно немедля организовать контрудар с целью ликвидации ельнинского выступа, так как этот плацдарм противник может использовать в удобное для него время для удара на Москву...

Сталин прервал Жукова и с возмущением воскликнул:

— Какие там еще контрудары! Что за чепуха? Опыт показал, что наши войска не могут наступать... И как вы могли додуматься сдать врагу Киев?

Немало ходило разговоров о том, что Жуков стал возражать Сталину только в конце войны, когда у него уже был большой полководческий авторитет. Можно с этим согласиться, добавив, что Жуков в последний год войны высказывал свои аргументы более твердо, однако до прямой полемики маршал доводить разговор все же опасался. Что же, трусил? Нет, не в жуковском это характере! Он знал, что Сталин может закусить удила, наломать дров, и это повредит делу. Но о том, что Жуков ради общей пользы не считался с опасностью лично для себя, свидетельствует эпизод, который я прервал для этого примечания. А суть в том, что перед этим разговором Сталин послал очень грозную телеграмму командованию Юго-Западного фронта. Вот ее текст:

“Киев т. Хрущеву 11 июля 1941 г. Получены достоверные сведения, что вы все, от командующего Юго-Западным фронтом до членов Военного Совета, настроены панически и намерены произвести отвод войск на левый берег Днепра.

Предупреждаю вас, что, если вы сделаете хоть один шаг в сторону отвода войск на левый берег Днепра, не будете до последней возможности защищать районы УРов на правом берегу Днепра, вас всех постигнет жестокая кара как трусов и дезертиров.

Председатель Государственного Комитета Обороны И. Сталин"

Жуков, конечно же, знал об этой телеграмме: она шла через узел связи Генерального штаба. И вот, зная о таком строжайшем предупреждении и обещанной “жестокой каре”, Жуков тем не менее однозначно заявляет: “Киев придется сдать”. Нетрудно представить, какое душевное волнение пережил Георгий Константинович, чтобы решиться на такое заявление. Но он решился: твердо и убежденно сказал свое мнение, потому что от этого зависела судьба фронта и дальнейший ход оборонительных операций.

Я думаю, Жуков предвидел последствия такого неприятного для Сталина высказывания. Об этом свидетельствует дальнейший ход разговора. После гневной вспышки Сталина и его обидных слов Жуков покраснел, некоторое время пытался себя сдержать, но не смог и ответил:

— Если вы считаете, что я как начальник Генерального штаба способен только чепуху молоть, тогда мне здесь делать нечего. Я прошу освободить меня от обязанностей начальника Генерального штаба и послать на фронт, там я, видимо, принесу больше пользы Родине.

— Вы не горячитесь. Мы без Ленина обошлись, а без вас тем более обойдемся... Идите работайте, мы тут посоветуемся и тогда вызовем вас.

Через сорок минут Жукова снова вызвали к Сталину. Войдя в кабинет, Жуков увидел, что к ранее присутствовавшим Мехлису и Маленкову прибавился еще и Берия. Это был плохой признак. Появление Берии не предвещало ничего хорошего.

Сталин сказал сухо, не глядя в глаза Жукову:

— Вот что, мы посоветовались и решили освободить вас от обязанностей начальника Генерального штаба. На это место назначим Шапошникова. Правда, у него со здоровьем не все в порядке, но ничего, мы ему поможем.

— Куда прикажете мне отправиться?

— Куда бы вы хотели?

— Могу выполнять любую работу — могу командовать дивизией, корпусом, армией, фронтом.

— Не горячитесь, не горячитесь. Вы говорили об организации контрудара под Ельней, ну вот и возьмитесь за это дело. Мы назначим вас командующим Резервным фронтом. Когда вы можете выехать?

— Через час.

— Сейчас в Генштаб прибудет Шапошников, сдайте ему дела и уезжайте. Имейте в виду, вы остаетесь членом Ставки Верховного Командования.

— Разрешите отбыть?

— Садитесь и выпейте с нами чаю, — пытаясь немного смягчить ситуацию, сказал Сталин. — Да еще кое о чем поговорим.

Жуков сел за стол, ему налили чай, но состояние его и Сталина понять можно, да и все присутствующие тоже чувствовали неловкость после того, что произошло в этом кабинете. Разговор не получился.

 

Стратегическая дипломатия

К концу сентября положение советских войск еще более ухудшилось. Немцы завершили ликвидацию наших частей, окруженных под Киевом. Началось наступление на Московском направлении группы армий “Центр” — 77 дивизий! 2-я танковая группа под командованием Гудериана рванулась на Орел, а в ней было 5 танковых, 4 моторизованных и 4 пехотных дивизии!

Перешла в наступление на Харьковском и Сумском направлении группа армий “Юг”, началась Донбасская оборонительная операция.

В Крыму 51-я армия отошла на ишунские позиции, а из Одессы начали эвакуировать части в Крым.

Вот в такой напряженнейшей обстановке Сталин был вынужден сохранять и демонстрировать полное спокойствие, улыбаться и даже поднимать бокалы с вином, произносить любезные тосты, потому что на нем лежало и руководство дипломатической деятельностью. Именно в эти дни в Москве началась конференция представителей СССР (Сталин, Молотов), США (Гарриман) и Англии (лорд Бивербрук).

Открыл конференцию Сталин, он сообщил о положении на советско-германском фронте, разумеется, подчеркивая не активное наступление гитлеровцев, а упорные оборонительные действия своих войск. Затем он сказал:

— Большие трудности у наших войск из-за немецких танков. Германская пехота слабее нашей. А вот танки ведут за собой пехоту. Нам очень нужны противотанковые орудия, зенитные установки, средние бомбардировщики, колючая проволока. — Обращаясь к лорду Бивербруку, Сталин отметил: — Особенно быстро могли бы помочь англичане, вы ближе Америки, у вас есть готовые дивизии, которые, если трудно открыть второй фронт, могли бы участвовать в боях на Украине.

Лорд Бивербрук тут же предложил:

— Британские дивизии, сосредоточенные в Иране, могут быть двинуты на Кавказ.

Сталин помнил давнюю мечту англичан захватить бакинские нефтепромыслы, в дни Октябрьской революции они уже пытались это осуществить. Сталин довольно строго ответил Бивербруку:

— На Кавказе нет войны, война идет на Украине. Бивербрук, будто бы соглашаясь:

— Для лучшего применения наших совместных усилий должны обменяться мнениями советский и британский генеральные штабы.

Гарриман предлагал более конкретные меры:

— Нам хотелось бы узнать состояние сибирских аэродромов, мы могли бы поставлять самолеты через Аляску.

— Вы получите такую информацию, — обещал Сталин.

На следующий день переговоры продолжились. У Сталина было плохое настроение из-за сложностей на фронте, он всю ночь разбирался с положением войск. Начал он с не очень любезных упреков союзникам:

~ Советская армия ведет тяжелейшие бои. Мы оттягиваем с Запада основные силы немцев, которые могли бы вторгнуться в Англию. На нас лежит главное бремя войны. А вы, господа, предлагаете в качестве помощи какие-то незначительные материалы и оборудование.

Бивербрук и Гарриман уверяли, что они делают все возможное в нынешней ситуации. Переговоры были прерваны.

Сталину нужно было срочно отправиться в Ставку, дела на фронте обострялись.

В 6 часов вечера, а этот же день, конференция снова продолжила работу. За несколько часов перерыва стало известно, что в Берлине получена информация о происходящих в Москве переговорах, по берлинскому радио сообщили об этом с таким выводом: “Западные буржуазные страны никогда не смогут договориться с большевиками”.

Сталин, продолжая разговор после перерыва, сообщил союзникам об этой новости и добавил:

— Теперь от нас зависит доказать, что Геббельс лгун.

Под нажимом Сталина союзники стали более сговорчивы — расширили список и увеличили количество поставляемой помощи в ближайшее время.

1 октября состоялось заключительное заседание конференции, на котором Молотов сделал обширный доклад. Выступили и союзники.

Несговорчивый лорд Бивербрук под влиянием авторитета и личного обаянуя Сталина изменил свои взгляды и отношение к российской проблеме, в его письме Гарри Гопкинсу эти перемены очевидны:

“После моего возвращения из России, примерно в середине октября 1941 года я поставил вопрос об открытии второго фронта с целью помочь России. Я считаю, что наши военные, лидеры демонстрируют свое постоянное нежелание предпринять наступательные действия. Наше вступление в Иран — это незначительная операция... Единственные операции, которые мы еще предприняли, — это бомбардировка на западе Германии и налет истребителей на территории Франции, что никак не может помочь России и повредить Германии в нынешней кризисной ситуации...

В настоящее время имеется, по сути дела, только одна военная проблема — как помочь русским. А именно по этому вопросу генштабисты ограничиваются заявлением, что ничего сделать нельзя. Они постоянно указывают на трудности, но не вносят никаких предложений о том, как эти трудности преодолеть.

Бессмысленно утверждать, что мы ничего не можем сделать для России. Мы можем сделать, как только мы решим пожертвовать долгосрочными прожектами, которые мы все еще лелеем, но которые стали абсолютно устаревшими вдень, когда Россия подверглась нападению.

Сопротивление России предоставило нам новые возможности. По-видимому, оно оголило Западную Европу от германских войск и сделало невозможным для держав “оси” предпринимать где-либо наступательные действия в других местах. Сопротивление России создало близкую к взрывной ситуацию в каждой оккупированной немцами стране, сделав западноевропейское побережье уязвимым для атаки британских войск...

Начальники штабов хотели бы, чтобы мы ждали, пока не будет пришита последняя пуговица к мундиру последнего солдата из тех, которых мы готовим для вторжения. Они полностью игнорируют открывающиеся ныне возможности...”

А вот реальные итоги дипломатических усилий Сталина.

ЛИЧНОЕ ПОСЛАНИЕ ОТ г-на ЧЕРЧИЛЛЯ г-ну СТАЛИНУ

Я был рад узнать от лорда Бивербрука об успехе трехсторонней конференции, состоявшейся в Москве. “Bis dat qui cito dat” (“Вдвойне дает тот, кто дает скоро” — латинское изречение. — В. К.). Мы намерены обеспечить непрерывный цикл конвоев, которые будут отправляться с промежутками в десять дней. Следующие грузы находятся уже в пути и прибудут в Архан-гельск 12 октября: 20 тяжелых танков, 193 истребителя (предоктябрьской квоты). Следующие грузы отправляются 12 октября и намечены к доставке 29-го: 140 тяжелых танков, 100 самолетов типа “Харрикейн”, 200 транспортеров для пулеметов типа “Брен”, 200 противотанковых ружей с патронами, 50 пушек калибром в 42 мм со снарядами. Следующие грузы отправляются 22-го: 200 истребителей, 120 тяжелых танков. Из этого следует, что вся октябрьская квота самолетов и 280 танков прибудут в Россию к 6 ноября. Октябрьская квота транспортеров для пулеметов типа “Брен”, противотанковых ружей и пушек калибром в 42 мм для танков прибудет в октябре. 20 танков были погружены для провоза через Персию и 15 будут немедленно отправлены из Канады через Владивосток.

Таким образом, общее число отправленных танков составит 315, то есть на 19 штук меньше нашей полной квоты. Это количество будет восполнено в ноябре. Вышеупомянутая программа не включает снабжения из Соединенных Штатов.

При организации этого регулярного цикла конвоев мы рассчитываем, что Архангельск будет принимать главную часть поставок. Я предполагаю, что эта часть работы уже производится.

6 октября 1941 года.

А президент США Рузвельт так отреагировал на усилия Сталина:

“Я ознакомился с протоколами Московской конференции, и члены миссии обсудили со мною подробности. Все военное имущество и все виды вооружения мною одобрены, и я приказал по возможности ускорить доставку сырья. Приказано немедленно же приступить к поставке материалов, и эти поставки будут производиться по возможности в самых крупных количествах. Для того чтобы устранить возможные финансовые затруднения, немедленно будут приняты меры, которые позволят осуществить поставки на основе закона о передаче взаймы или в аренду вооружения. Если на это согласится правительство СССР, я предлагаю, чтобы по задолженности, образовавшейся в результате этого, не взималось никаких процентов и чтобы Советское Правительство начало покрывать ее платежами через пять лет после окончания войны с тем, чтобы они были закончены на протяжении десятилетнего периода после этого. Я надеюсь, что Ваше правительство примет специальные меры для того, чтобы продавать нам имеющиеся в его распоряжении сырьевые материалы и товары, в которых Соединенные Штаты могут испытывать срочную необходимость, на основе соглашения, по которому все поступления от этих продаж будут поступать на погашение счета Советского Правительства. Я пользуюсь этим случаем, чтобы передать Вам признательность правительства Соединенных Штатов за быстрое проведение Вами и Вашими сотрудниками Московской конференции по вопросам снабжения и заверить Вас, что мы до конца выполним все вытекающие из этой конференций обязательства. Я надеюсь, что Вы без колебаний будете непосредственно связываться со мной, если Вы этого пожелаете”.

В ответных посланиях Сталин поблагодарил Рузвельта и Черчилля.

В докладе на торжественном собрании б ноября 1941 года Сталин рассказал об успешном проведении Московской конференции с представителями Великобритании и США и выразил уверенность, что коалиция с этими странами “дело реальное”.

Так Сталин положил начало союзническому сотрудничеству, которое сыграло огромную роль в разгроме гитлеровской Германии. Направить усилия капиталистических стран, недавно еще ярых врагов Советской страны, на достижение своих военных замыслов — это наглядное доказательство стратегических усилий и достижений Сталина.

Появилась надежда на помощь США и Англии. Но осуществлять это на Западе было очень сложно: Германия захватила Норвегию и Шпицберген. Финляндия была ее союзницей. В северных морях хозяйничали немецкие подводные лодки.

Приобретали важное стратегическое значение пути подвоза через южные незамерзающие порты Ирана и железная дорога, проложенная от этих портов через всю страну, до границы Советского Союза.

Отношения СССР с Ираном были добрососедскими. Но Гитлер, вынашивая планы о продвижении своих армий в Иран и Индию, проводил необходимую подготовительную работу. В Иране действовали немецкая агентура и много различных коммерческих фирм (по сути дела та же “пятая колонна”).

Шах симпатизировал немцам. В разгар тяжелых боев на юге и на Ленинградском направлении Сталин находит время для того, чтобы предпринять меры и расчистить иранскую транспортную магистраль да и весь Иран от “пятой колонны” немцев.

Иранскому правительству 25 августа 1941 года была направлена пространная нота. В ней напоминалось о добрых отношениях с Ираном после Октябрьской революции. О совместном договоре от 26 февраля 1921 года, по которому Ирану передавалось огромное имущество, ранее принадлежавшее царской России, в том числе железные дороги, портовые сооружения, телефонные и телеграфные линии, Учетно-ссудный банк, аннулировались все платежи и долги Ирана России. Была в договоре статья 6, которая предусматривала, в случае возникновения опасности со стороны третьих стран, (далее цитата) “и если Персидское Правительство после предупреждения со стороны Российского Советского Правительства само не окажется в силе отвратить эту опасность, Российское Советское Правительство будет иметь право ввести свои войска на территорию Персии, чтобы, в интересах самообороны, принять необходимые военные меры. По устранении данной опасности Советское Правительство обязуется немедленно вывести свои войска из пределов Персии. Как известно, в течение двадцати лет действия Договора 1921 г. Советское Правительство не считало необходимым для защиты своих интересов прибегать к ст. 6 Договора 1921 г.

Однако за последнее время, и особенно с начала вероломного нападения на СССР гитлеровской Германии, враждебная СССР и Ирану деятельность фашистско-германских заговорщических групп на территории Ирана приняла угрожающий характер. Пробравшиеся на важные официальные посты более чем в 50 иранских учреждениях германские агенты всячески стараются вызвать в Иране беспорядки и смуту, нарушить мирную жизнь иранского народа, восстановить Иран против СССР, вовлечь его в войну с СССР...

Создавшееся в Иране, в силу указанных обстоятельств, положение чревато чрезвычайными опасностями. Это требует от Советского Правительства немедленного проведения в жизнь всех тех мероприятий, которые оно не только вправе, но и обязано принять в целях самозащиты, в точном соответствии со ст. 6 Договора 1921 г.

За время после нападения германии на СССР Советское Правительство трижды — 26 июня, 19 июля и 16 августа с. г. обращало внимание Иранского Правительства на опасность, которую представляет собой подрывная и шпионско-дивер-сионная деятельность в Иране германских агентов...

Иранское Правительство отказалось, к сожалению, принять меры, которые положили бы конец затеваемым германскими агентами на территории Ирана смуте и беспорядкам, тем самым поощряя этих агентов Германии в их преступной работе. Вследствие этого Советское Правительство оказалось вынужденным принять необходимые меры и немедленно же осуществить принадлежащее Советскому Союзу, в силу ст. 6-й Договора 1921 г., право — ввести временно в целях самообороны на территорию Ирана свои войска...

Как только эта опасность, угрожающая интересам Ирана и СССР, будет устранена, Советское Правительство, во исполнение своего обязательства по советско-иранскому Договору 1921 г., немедленно выведет советские войска из пределов Ирана”.

Одновременно, по согласованию со Сталиным, была вручена почти аналогичная нота Великобританского правительства.

После этого советские войска заняли северную часть Ирана, а великобританские — южную. 30 января 1942 года был подписан договор между СССР, Великобританией и Ираном, в котором отмечались суверенитет, независимость Ирана и то, что войска союзников будут выведены с иранской территории после победы союзников над Германией.

В письме Черчиллю Сталин отметил: “Дело с Ираном действительно вышло неплохо. Совместные действия британских и советских войск предрешили дело. Так будет и впредь, поскольку наши войска будут выступать совместно. Но Иран только эпизод. Судьба войны будет решаться, конечно, не в Иране”. Прозрачный намек на второй фронт. Сталин проводил свою линию!

 

Оборона Ленинграда

Сталин вызвал Жукова после завершения Ельнинской операции 9 сентября. Как всегда, вызов Сталина означал что-то срочное и, конечно же, сложное.

Когда Жуков прибыл в Кремль, в приемной его встретил Власик и проводил на квартиру Сталина, которая была здесь же, этажом выше.

Сталин ужинал с Молотовым, Маленковым, Щербаковым и некоторыми другими членами руководства. Поздоровавшись, пригласил Жукова к столу и, как будто не было никакой размолвки между ними, легко сказал:

— А неплохо у вас получилось с ельнинским выступом. — И, понимая все-таки, что Жуков помнит о том неприятном разговоре, после которого он был отправлен под Ельню, Сталин продолжил: — Вы были тогда правы. Я не совсем правильно вас понял. — Услышать такое из уст Сталина было необычайно. В этой фразе явно звучало что-то вроде извинения. И, видимо, желая побыстрее сменить не очень приятную для него тему, Сталин сказал: — Плохо идут дела у нас на Юго-Западном направлении. Буденный там не справляется. Как вы думаете, кем можно его заменить?

Жуков сначала подумал, что, может быть, Сталин имеет в виду назначить его командующим Юго-Западным направлением, но, ничего не сказав об этом, ответил:

— Я думаю, самый подходящий командующий там был бы маршал Тимошенко, он знает хорошо театр действий и все возможности проведения операций на Украине. За последнее время он получил большую практику в организации боевых действий, вдобавок он по национальности украинец, что тоже имеет значение. Я бы рекомендовал послать его.

Сталин подумал, посмотрел на сидящих за столом, но никто из них не высказал ни своего несогласия, ни одобрения. Сталин произнес:

— Пожалуй, вы правы. А кого поставим вместо Тимошенко командовать Западным фронтом?

И опять Жуков имел все основания подумать, что Сталин подразумевает его кандидатуру, но и на сей раз сделал вид, что не понимает намека, и ответил:

— Мне кажется, хорошим командующим Западным фронтом будет генерал-лейтенант Конев, который командует сейчас 19-й армией.

Сталин ничего не ответил на это предложение Жукова, тут же подошел к телефону, позвонил Шапошникову и попросил его вызвать в Москву маршала Тимошенко и подготовить приказ о назначении Конева на должность командующего Западным фронтом.

Возвратившись к столу, Сталин, как бы продолжая обычный, ни к чему не обязывающий разговор, спросил Жукова:

— Что вы думаете делать дальше? Жуков пожал плечами и ответил то, что он считал естественным в его положении:

— Поеду обратно к себе на фронт. Сталин задумался и, словно бы размышляя вслух, стал говорить:

— Очень тяжелое положение сложилось сейчас под Ленинградом, я бы даже сказал, положение катастрофическое... — Сталин явно подбирал еще какое-то слово, которым хотел подчеркнуть сложность обстановки на Ленинградском фронте, и наконец вымолвил: — Я бы даже сказал, безнадежное. С потерей Ленинграда произойдет такое осложнение, последствия которого просто трудно предвидеть. Окажется под угрозой удара с севера Москва.

Жукову стало ясно: Сталин клонит к тому, что ликвидировать ленинградскую катастрофу, наверное, лучше всего сможет он, Жуков. Понимая, что Сталин уже решил послать его на это “безнадежное дело”, Георгий Константинович сказал:

— Ну, если там так сложно, я готов поехать командующим Ленинградским фронтом.

Сталин, как бы пытаясь проникнуть в состояние Жукова, внимательно глядя на него, снова произнес те же слова:

— А если это безнадежное дело?

Жукова удивило такое повторение. Он понимал, что Сталин делает это неспроста, но почему, объяснить не мог. А причина действительно была.

Еще в конце августа под Ленинградом сложилась критическая обстановка, и Сталин послал в Ленинград комиссию ЦК ВКП(б) и ГКО в составе Н. Н. Воронова, П. Ф. Жигарева, А. Н. Косыгина, Н. Г. Кузнецова, Г. М. Маленкова, В. М. Молото-ва. Как видим, комиссия была очень представительная и обладала большими полномочиями. Она предприняла много усилий для того, чтобы мобилизовать имеющиеся войска и ресурсы и организовать стойкую оборону. Но этого оказалось недостаточно, и после отъезда комиссии положение Ленинграда не улучшилось. Противник продолжал продвигаться в сторону города, остановить его было нечем и некому. Ворошилов явно не был способен на это. Сталин понимал, что принятые им меры ни к чему радикальному не привели. Поэтому и пульсировали в его сознании эти неприятные, но точные слова: “Положение безнадежное”. Жуков оставался последней надеждой, и Сталин почти не скрывал этого.

— Разберусь на месте, посмотрю, может быть, оно еще окажется и не таким безнадежным, — ответил Жуков.

— Когда можете ехать? — считая вопрос решенным, спросил Сталин.

— Предпочитаю отправиться туда немедленно.

— Немедленно нельзя. Надо сначала организовать вам сопровождение истребителей, не забывайте — Ленинград теперь окружен со всех сторон фронтами.

Это тоже для Сталина было необычным в отношении к Жукову — теперь он проявлял о нем заботу.

Сталин подошел к телефону и приказал сообщить прогноз погоды. Ему быстро ответили. Повесив трубку, Сталин сказал Жукову:

— Дают плохую погоду, но для вас это самое лучшее, легче будет перелететь через линию фронта.

Сталин подошел к столу, взял лист бумаги и написал записку:

“Ворошилову.

ГКО назначает командующим Ленинградским фронтом генерала армии Жукова. Сдайте ему фронт и возвращайтесь тем же самолетом.

Сталин”.

Сталин протянул эту записку Жукову, тот прочитал ее, сложил вдвое, положил в карман и спросил:

— Разрешите отбыть?

Не торопитесь. Как вы расцениваете дальнейшие планы и возможности противника?

Состоялся очередной деловой разговор Верховного Главнокомандующего с одним из самых уважаемых им полководцев. В горячке боев Сталин находил время для таких неторопливых бесед с военачальниками различных званий, конструкторами, директорами заводов и даже работниками искусств (о последних будет рассказано позже). Беседы эти, несомненно, приносили огромную практическую и воспитательную пользу.

10 сентября 1941 года Жуков вместе с генерал-лейтенантом М. С. Козиным и генерал-майором И. И. Федюнинским вылетел в блокадный Ленинград.

Жуков сказал перед вылетом генералам, которых он отобрал для работы на Ленинградском фронте:

— Полетим в Ленинград через линию фронта. Немецкие войска вышли к Ладожскому озеру и полностью окружили город. На подступах к городу идут очень тяжелые бои. Сталин сказал мне: либо отстоите город, либо погибнете там вместе с армией, третьего пути у вас нет. — Жуков помолчал, посмотрел поочередно в лицо каждому из собеседников и закончил: — Кто согласен, проходите в самолет.

Все присутствующие генералы были опытные военачальники, не раз смотрели смерти в глаза, хотя бы тот же Федю-нинский, который был с Жуковым в боях на Халхин-Голе. Они не стали говорить громких фраз о своем согласии, а просто пошли к трапу самолета.

В Ленинграде прибывших генералов никто не встретил, хотя о том, что туда вылетел Жуков, не знать не могли. Взяли первую попавшуюся машину и поехали на ней в Смольный.

Не снимая шинели и фуражки, Жуков вошел в кабинет маршала Ворошилова. В это время в кабинете заседал Военный совет фронта, на котором присутствовали Ворошилов, Жданов, Кузнецов и другие члены Военного совета. Они рассматривали вопрос, как уничтожать важнейшие объекты города, потому что удерживать его уже считалось почти невозможным, когда и как подготовить к взрыву боевые корабли, чтобы их не захватил противник.

Жуков сел на свободный стул и некоторое время слушал происходивший разговор. Тема разговора еще больше его взвинтила. Он приехал в Ленинград для того, чтобы отстаивать его, а тут говорят о сдаче. Он подал записку Сталина о своем назначении Ворошилову. Маршал прочитал эту записку, как-то сник и ничего не сказал присутствующим. Пришлось Жукову самому сообщить, что он назначен командующим фронтом. Он коротко предложил закрыть совещание Военного совета и вообще не вести никаких обсуждений о сдаче города, а принять все необходимые меры для того, чтобы отстоять его, и закончил такими словами:

— Будем защищать Ленинград до последнего человека! Жуков приказал Хозину вступить в должность начальника штаба фронта, а генералу Федюнинскому немедленно направиться в 42-ю армию на самый напряженный участок фронта — на Пулковских высотах и под Урицком — и разобраться там с обстановкой на месте.

А вот как обстановку под Ленинградом оценивал противник.

В день приезда Жукова в Ленинград Гальдер записал в своем дневнике: “На фронте группы армий “Север” отмечены значительные успехи в наступлении на Ленинград. Противник начинает ослабевать...”

Запись Гальдера 13 сентября: “У Ленинграда значительные успехи. Выход наших войск к внутреннему обводу укреплений может считаться законченным”.

Главнокомандующим группой армий “Север” был фельдмаршал фон Лееб. Опытный и знающий военачальник. В 1895 году он уже служил в армии. В 1909—1911 годах занимал офицерские должности в генеральном штабе Пруссии. Участвовал в боях в первую мировую войну.

В боях против Франции Лееб командовал группой “Ц”. Он провел молниеносный удар энергично, в полном соответствии с указаниями Гитлера и планами генерального штаба. После победы над Францией, в июле 1940 года, Гитлер наградил Лееба Рыцарским крестом и присвоил ему звание фельдмаршала. При нападении на Советский Союз фон Лееб вел группу армий “Север”, овладел Прибалтикой и подступил к Ленинграду.

Вопрос о падении Ленинграда и Лееб, и Гитлер считали решенным. Гитлер даже прислал специального офицера в штаб Лееба, который был обязан немедленно доложить о вступлении войск в Ленинград.

* * *

Жуков постоянно требовал не только удерживать до последней возможности занимаемые рубежи, но и контратаковать. Для многих такая его тактика казалась труднообъяснимой — сил не хватает для того чтобы обороняться, а он бросает и бросает в бой части, которые, казалось, теряют последние силы в этих, вроде бы напрасных, контратаках.

Фон Лееб наращивал и наращивал силы на направлении Пулковских высот.

54-я армия, которой командовал маршал Г. И. Кулик, находилась за пределами ленинградского окружения. Сталин поставил Кулику задачу: пробить кольцо блокады в районе станции Мга. Шапошников, сообщив об этом Жукову, просил его организовать встречный удар.

Для того чтобы увязать взаимодействие и договориться о времени совместных боевых действий, в ночь на 15 сентября Жуков связался с Куликом. У них состоялся короткий разговор.

Из рассуждений Кулика Жуков понял, что в течение ближайшего времени его армия наступать не собирается.

Сталин несколько раз требовал от Кулика энергичных действий. Кулик, конечно же, боялся Сталина и пытался организовать необходимые боевые действия, но так и не смог организовать удар 54-й армии и пробить хотя бы узкую отдушину к окруженным войскам Жукова.

17 сентября, в тот самый день, о котором Жуков предупреждал Кулика и просил его предпринять наступательные действия (чего тот не сделал), бои под Ленинградом достигли наивысшего напряжения. Фон Лееб, пытаясь спасти свою репутацию и избежать гнева Гитлера, собрал более шести дивизий и нанес мощный удар — старым проверенным способом, на узком участке фронта, предварительно обработав этот участок массированными бомбежками авиации.

Надо представить себе истекающие кровью остатки частей, оборонявших Пулковские высоты, и вот по ним, выбивающимся из последних сил, был нанесен этот удар. Отразить его, казалось, было выше человеческих возможностей.

Наступил тот самый момент, о котором Жуков сказал генералам перед вылетом из Москвы, то самое “или — или”. И вот это “или” склонялось в сторону безвыходности. Как спасти Ленинград? Над городом висели и непрерывно бомбили его до 300 самолетов врага, артиллерия вела интенсивный обстрел жилых кварталов.

Жуков своей твердостью стремился укрепить защитников атакованных рубежей, повторяя, что эти рубежи “ни при каких обстоятельствах не могут быть оставлены”.

Вот абзац из приказа, который был отдан в самый критический день сражения:

“Военный совет Ленинградского фронта приказывает объявить всему командному, политическому и рядовому составу, обороняющему указанный рубеж, что за оставление без письменного приказа Военного совета фронта и армии указанного рубежа все командиры, политработники и бойцы подлежат немедленному расстрелу”.

Но не только удержанием каждого метра укреплял Жуков оборону. Его принцип активного противодействия и здесь сыграл решающую роль. Он нашел выход в ослаблении удара врага путем нанесения ему удара в другом месте. Этим он добился того, что Лееб оказался перед необходимостью снять силы с Пулковского направления и отбиваться там, где ударил Жуков. В короткое время — за сутки — Жуков создал ударную группировку. Легко сказать, создал — из чего? где взял силы? На участке 8-й армии ведь были все те же оборонявшиеся там дивизии. Он только уплотнил их боевые порядки, отдал на их усиление все, что мог отдать, — и 19 сентября ударил во фланг наступающему клину Лееба.

Это было совершенно неожиданно для противника. Представьте себе состояние фон Лееба, уже торжествовавшего в душе и видевшего, наверное, перед собой улицы взятого Ленинграда. И вдруг этот удар по флангу, удар буквально под дых! Лееб ведь собрал все, чем располагал, бросаясь в последнее и решительное наступление на Пулковском направлении. Отражать удар Жукова на фланге этой группировки было нечем, надо снимать силы оттуда, где наметились удача и победа. Ждать помощи из глубины нельзя. Лееб понимал — пока подойдут резервы, части Жукова вырвутся на тылы и перемелют все так, что вообще придется отходить от Ленинграда.

И Лееб дает приказ снять механизированный корпус, уже нацеленный для удара там, где виделся наибольший успех, и бросает этот корпус для спасения фланга.

Но именно в этом и состояла цель Жукова. Напор на пулковском рубеже ослаб. 8-я армия хоть и не вонзилась глубоко в расположение противника, но задачу свою выполнила.

Обе стороны в полном изнеможении остановились на достигнутых рубежах. Какой же это был удобный момент для удара 54-й армии!

Сталин это понимал и 20 сентября послал Кулику телеграмму, я бы сказал, не столько приказывающую, сколько взывающую к здравому рассудку маршала:

“В эти два дня, 21 и 22-го, надо пробить брешь во фронте противника и соединиться с ленинградцами, а потом уже будет поздно. Вы очень запоздали. Надо наверстать потерянное время. В противном случае, если вы еще будете запаздывать, немцы успеют превратить каждую деревню в крепость, и вам никогда уже не придется соединиться с ленинградцами”.

К сожалению, и это увещевательно-приказное распоряжение Верховного не подействовало. Кулик был освобожден от командования 54-й армией, она была подчинена Жукову, который назначил командующим генерала М. С. Хозина по совместительству с исполнением им должности начальника штаба фронта. Как видим, не было под рукой генералов, кто бы мог вступить в командование армией.

Гальдер 23 сентября записал в своем дневнике: “В районе Ладожского озера наши войска продвинулись незначительно и, по-видимому, понесли большие потери. Для обороны сил тут вполне достаточно, но для решительного разгрома противника их, вероятно, не хватит”. А 25 сентября он сделал такую запись: “День 24.9 был для ОКВ в высшей степени критическим днем. Тому причиной неудача наступления 16-й армии у Ладожского озера, где наши войска встретили серьезное контрнаступление противника, в ходе которого 8-я танковая дивизия была отброшена и сужен занимаемый участок на восточном берегу Невы”.

Критическим этот день для ОКВ был не только из-за контрудара, организованного Жуковым, но и из-за той истерики, которую Гитлер закатил в верховном главнокомандовании сухопутных войск. Он негодовал по поводу того, что вместо ожидаемого скорого взятия Ленинграда его войска там даже отброшены. А он уже включил их в расчет для наступления на Москву.

Отпор Сталина под Ленинградом ломал планы фюрера, ставил под угрозу срыва готовящуюся операцию “Тайфун”. Гитлер не мог этого допустить и, наверное, скрежеща зубами, все же приказал осуществить намеченную перегруппировку.

Вскоре начальник разведотдела Ленинградского фронта доложил о том, что он получил сведения о перемещениях в расположении противника. Но на этот раз противник перебрасывал части не в пределах фронта, а передвигал мотопехоту от Ленинграда на Псков. Кроме этого, были сведения и о том, что противник грузит танки на платформы и тоже перебрасывает их к Москве.

Фельдмаршал фон Лееб понимал: катастрофа постигла не только его войска, но и его лично; Гитлер, возлагавший так много надежд на захват Ленинграда, не простит ему эту неудачу. Лееб написал Гитлеру доклад о своих дальнейших действиях по овладению Ленинградом, на самом же деле это была попытка объяснить свои неудачи и как-то смягчить удар. А Гитлер сильно гневался на Лееба. На одном из совещаний он с возмущением говорил:

— Лееб не выполнил поставленную перед ним задачу, топчется вокруг Ленинграда, а теперь просит дать ему несколько дивизий для штурма города. Но это значит ослабить другие фронты, сорвать наступление на Москву. И будет ли взят Ленинград штурмом, уверенности нет. Если не штурм, то Лееб предлагает перейти к глухой обороне. Ни то, ни другое не годится, он не способен понять и осуществить мой замысел скорейшего захвата Ленинграда. Этот город надо уморить голодом, активными действиями перерезать все пути подвоза, чтобы мышь не могла туда проскочить, нещадно бомбить с воздуха, и тогда город рухнет, как переспелый плод... Что же касается Лееба, то он явно устарел и не может выполнить эту задачу.

Сталин в сражении за Ленинград твердо координировал действия войск, находившихся в окружении и за пределами города. Помогал Жукову авиацией и активными действиями на других фронтах, чтобы сковать резервы противника.

Его решение как Верховного Главнокомандующего послать в Ленинград именно Жукова не случайно, Сталин хорошо знал своих подчиненных, этот правильный выбор помог найти выход из “безвыходного положения”. Дальновидность Сталина в этом сражении сыграла важную роль. Верховный упорно и терпеливо высматривал, приближал и выращивал когорту полководцев современной войны. Недалеко было то время, когда засияют яркие имена его подлинных воспитанников — Рокоссовского, Ватутина, Конева, Черняховского, Чуйкова, Рыбалко, Катукова, Новикова, Кузнецова и многих других.

Угроза “Тайфуна”

Серьезные неудачи, постигшие наши войска на южном крыле совете ко-германского фронта, дали возможность гитлеровскому командованию, с одной стороны, усилить нажим и вплотную прорваться к Ленинграду (о чем рассказано в предыдущей главе), а с другой — начать подготовку решающей операции на главном направлении.

На совещании в “Волчьем логове” Гитлер сказал:

— Наши успехи, достигнутые смежными флангами групп армий “Юг” и “Центр”, дают возможность и создают предпосылки для проведения решающей операции против группы армий Тимошенко (Так немцы называли наш Юго-Западный фронт), которая безуспешно ведет наступательные действия перед фронтом группы армий “Центр”... В полосе группы армий “Центр” надо подготовить операцию таким образом, чтобы по возможности быстрее, не позднее конца сентября, перейти в наступление и уничтожить противника, находящегося в районе восточнее Смоленска, посредством двойного окружения, в общем направлении на Вязьму, при наличии мощных танковых сил, сосредоточенных на флангах...

Большая работа по подготовке наступления, конечной целью которого назначался захват Москвы, была проделана и в генеральном штабе сухопутных войск, проведено несколько совещаний, предприняты меры для доукомплектования частей и соединений группы армий “Центр”. 6 сентября Гитлер подписал директиву № 35 на проведение этой операции, которая получила кодовое наименование “Тайфун”.

Операцию намечалось осуществить в самое короткое время, до начала осенней распутицы и зимы, и обязательно завершить победой. Эта мысль отразилась и в названии, которое придумал сам Гитлер, — наступающие войска должны, как тайфун, смести все на своем пути к Москве.

Гитлеру так не терпелось реализовать свой замысел, что он потребовал начать наступление через 8—10 дней после того, как ему пришла в голову эта мысль. Однако Гальдер точными расчетами и логическими аргументами убедил его, что сразу начать и провести такое широкомасштабное наступление невозможно, потому что 2-я армия и 2-я танковая группа еще повернуты на юг, а группа армий “Центр” после продолжительных боев восточнее Смоленска требует пополнения и людьми и материальными средствами. С большим нежеланием, как говорится, скрепя сердце Гитлер в конце концов согласился на солидную, планомерную подготовку этого наступления.

Группе армий “Центр” пришло значительное пополнение в 151 тысячу человек, но это не довело ее до первоначального состава, так как в предыдущих боях она потеряла 219 тысяч человек. Были отданы ей последние три дивизии из резерва ОКХ, и в распоряжении верховного командования вообще больше не осталось резерва. В танковых группах, которые тоже понесли большие потери в предыдущих боях, несмотря на поступление новых танков и ремонт тех, которые можно было привести в боевое состояние, набралось всего до 60 процентов машин, пригодных для боя. Были большие потери в автомобильной технике во время боев, бомбардировок, да и просто многие тягачи и автомобили износились и пришли в негодность. Но все же и того, чем располагала группа армий “Центр”, было достаточно для очень мощного удара.

Всего для наступления в группе армий “Центр” к началу октября были приведены в готовность около двух миллионов солдат и офицеров, распределенных в три армии и три танковые группы, насчитывавшие в общей сложности 76 дивизий. Авиационное обеспечение осуществлял 2-й воздушный флот под командованием генерал-фельдмаршала Альберта Кессель-ринга. По замыслу гитлеровского командования, эти силы могли и должны были осуществить одну из самых решительных операций восточной кампании.

Главное командование вермахта и генеральный штаб большое значение при подготовке этой операции придавали ее скрытности, внезапности, что, по их мнению, во многом обеспечило бы успех. Были изданы специальные указания о секретности подготовки, все перемещения частей предписывалось проводить только в ночное время, предусматривалось немало мероприятий по дезинформации советского командования. И — как это ни странно, — но и после того как мы уже испытали огромные беды в результате оказавшегося для нас внезапным нападения 22 июня, противнику и при наступлении на Москву в какой-то мере удалось достичь внезапности. Маршал Василевский так пишет об этом в своих воспоминаниях: “Генеральный штаб, к сожалению, точно не предугадал замысла действий противника на Московском направлении”.

А действия противника здесь можно было не только предугадать, но и просто выявить соответствующими разведывательными мероприятиями. Тем более что сюда, в группу армий “Центр”, подтягивались огромные резервы: была передана 4-я танковая группа и два армейских корпуса из группы армий “Север, переместились с юга 2-я армия и 2-я танковая группа. Прибывало очень много пополнений — дивизии были доведены до 15-тысячного состава каждая, подвозились боеприпасы, техника, горючее и много других необходимых средств обеспечения.

24 сентября в Смоленске в штабе группы армий “Центр” состоялось заключительное совещание по вопросу о проведении наступления. На совещании присутствовали главнокомандующий сухопутными войсками Браухич и начальник генерального штаба Гальдер. Было решено, что вся группа армий “Центр” начнет наступление 2 октября, а 2-я армия и 2-я танковая группа Гудериана, которая будет действовать на правом фланге, перейдут в наступление раньше — 30 сентября. Генерал Гудериан вспоминает: “Эта разница во времени начала наступления была установлена по моей просьбе, ибо 2-я танковая группа не имела в районе своего предстоящего наступления ни одной дороги с твердым покрытием. Мне хотелось воспользоваться оставшимся коротким периодом хорошей погоды для того, чтобы до наступления дождливого времени по крайней мере достигнуть хорошей дороги у Орла и закрепить за собой дорогу Орел — Брянск, обеспечив тем самым себе надежный путь для снабжения. Кроме того, я полагал, что только в том случае, если я начну наступление на два дня раньше остальных армий, входящих в состав группы армий “Центр”, мне будет обеспечена сильная авиационная поддержка”.

Итак, “Тайфун” разразился 30 сентября ударом танковой группы Гудериана и 2-й немецкой армии по войскам Брянского фронта. Не встречая серьезного сопротивления, Гудериан рвался к Орлу, оказались под угрозой окружения 3-я и 13-я армии Брянского фронта. Нанеся мощный удар на правом фланге, гитлеровцы приковали все внимание нашего командования к этому направлению, а 2 октября нанесли еще более мощные удары по войскам Западного и Резервного фронтов. Все три наших фронта вступили в тяжелейшие бои.

Противнику удалось прорвать оборону наших войск, и в результате его охватывающих действий с севера и с юга в направлении Вязьмы наши 19-я, 20-я, 24-я, 32-я и почти вся 16-я армии оказались в окружении в районе западнее города Вязьмы...

Вот как реагировал Сталин на это очередное несчастье. Рассказывает Чадаев:

“— Когда я зашел в приемную Сталина, то застал Поскребышева в сильном смятении. Он держал телефонную трубку и буквально кричал:

— Ну, когда же вы разыщете его, черт вас побери? Раздался звонок от Сталина.

— Ну зайди, — мотнул головой Поскребышев. Я тихо вошел в кабинет и остановился, не проронив ни звука.

Сталин ходил поспешно по кабинету с растущим раздражением. По его походке и движению чувствовалось, что он находится в сильном волнении. Сразу было видно, что он тяжело переживает прорыв фронта и окружение значительного числа наших дивизий. Это событие просто ошеломило его.

— Ну и болван, — тихо произнес Сталин. — Надо с ума сойти, чтобы проворонить... Шляпа!

Пока я молча стоял, зашел Поскребышев и доложил:

— Командующий Конев у телефона.

Сталин подошел к столу и с яростью снял телефонную трубку.

В командующего летели острые стрелы сталинского гнева. Он давал не только порцию “проборки”, но и строгое предупреждение, требовал беспощадно биться и добиться вывода войск из окружения.

— Информируйте меня через каждые два часа, а если нужно, то и еще чаще. Время, время дорого!

Затем Сталин соединился с членом Военного совета Западного фронта Н. А. Булганиным и тоже набросился на него. Булганин стал объяснять причину этого чрезвычайного происшествия. Он (как мне потом стало известно лично от самого Булганина) докладывал Сталину, что “ЧП” произошло из-за того, что командование Резервного фронта “проморгало” взятие противником Юхнова. Командующий войсками Резервного фронта маршал С. М. Буденный узнал о захвате немцами Юхнова только на второй день, и то из переговоров с Булганиным. В то же время Булганин доложил Сталину, что имели место большие промахи и со стороны командования Западного фронта.

Выслушав терпеливо и до конца Булганина, Сталин немного смягчился и потребовал от руководства фронта: “Не теряйте ни секунды... во что бы то ни стало выведите войска из окружения”.

Вошел Молотов. Сталин, повесив трубку, сказал:

— Может быть, еще удастся спасти войска... Гитлер изображает себя в положении нетерпеливой охотничьей собаки, настигнувшей дичь и теперь ждущей, наконец, момента, когда раздастся заветный выстрел. Однако желанного результата фюрер не получит!

Молотов, нахмурив брови, так выразительно посмотрел на меня, что я сразу понял: мне нужно уходить. И я вышел из кабинета...”

Битва за Москву

5 октября в 17 часов 30 минут члену Военного совета Московского военного округа генералу К.Ф.Телегину поступило сообщение из Подольска: комендант Малоярославецкого ук-репрайона комбриг Елисеев сообщал, что танки противника и мотопехота заняли Юхнов, прорвались через Малоярославец, идут на Подольск. От Малоярославца до Москвы около ста километров, и притом — прекрасное шоссе, по которому это расстояние танки могут пройти за два часа. Телегин понимал опасность такого прорыва, доложил в оперативное управление Генерального штаба о случившемся и стал перепроверять эти сведения через командующего ВВС округа полковника Сбытова, который несколько раз высылал к Юхнову опытных летчиков. Из Генерального штаба, видимо, доложили об этом и Верховному, потому что вскоре у Телегина зазвонил телефон, и он услышал голос Берии, который резко и сухо задал вопрос:

— Откуда вы получили сведения, что немцы в Юхнове, кто вам сообщил?

Телегин доложил, откуда им получены такие сведения.

— Слушайте, что вы там принимаете на веру всякую чепуху? Вы, видимо, пользуетесь информацией паникеров и провокаторов...

Телегин стал убеждать Берию, что сведения точные, их доставили летчики, которым можно верить.

— Кто вам непосредственно докладывал эти сведения?

— Командующий ВВС округа полковник Сбытов.

— Хорошо...

Прошло немного времени, и позвонил Сталин. Звонок лично Сталина — событие экстраординарное. Телегин пишет в своих воспоминаниях, что у него было такое чувство, “будто его ошпарили кипятком”.

— Телегин? Это вы сообщили Шапошникову, что танки противника прорвались через Малоярославец?

— Да, я, товарищ Сталин.

— Откуда у вас эти сведения?

— Мне доложил из Подольска комбриг Елисеев. А я приказал ВВС немедленно- послать самолеты и перепроверить, и также еще проверку осуществляю постами ВНОС...

— Это провокация. Прикажите немедленно разыскать этого коменданта, арестовать и передать в ЧК, а вам на этом ответственном посту надо быть более серьезным и не доверять всяким сведениям, которые приносит сорока на хвосте.

— Я, товарищ Сталин, полностью этому сообщению не доверял, немедленно принял меры для проверки и просил генерала Шарохина до получения новых данных Ставке не докладывать.

— Хорошо. Но впредь такие сведения надо проверять, а потом докладывать.

В то же время, когда происходили эти телефонные разговоры, командующего ВВС Московского военного округа полковника Н. А. Сбытова вызвал к себе начальник Особого отдела Красной Армии Абакумов. Он потребовал прибыть к нему немедленно. Когда Сбытов вошел к нему в кабинет, Абакумов резко и грозно спросил:

— Откуда вы взяли, что к Юхнову идут немецкие танки?

— Это установлено авиационной разведкой и дважды перепроверено.

— Предъявите фотоснимки.

— Летали истребители, на которых нет фотоаппаратов, но на самолетах есть пробоины, полученные от вражеских зениток. Разведка велась с малой высоты, летчики отчетливо видели кресты на танках.

— Ваши летчики — трусы и паникеры, такие же, видимо, как и их командующий. Мы такими сведениями не располагаем, хотя получаем их, как и Генштаб. Предлагаю вам признать, что вы введены в заблуждение, что никаких танков противника в Юхнове нет, что летчики допустили преступную безответственность и вы немедленно с этим разберетесь и сурово их накажете.

— Этого сделать я не могу. Ошибки никакой нет, летчики боевые, проверенные, и за доставленные ими сведения я ручаюсь.

— А чем вы можете подтвердить такую уверенность, какие у вас есть документы?

— Прошу вызвать командира 6-го истребительного авиакорпуса ПВО полковника Климова. Он, вероятно, подтвердит.

Абакумов стал вызывать Климова, а до его прибытия Сбы-това задержали. Когда прибыл Климов, Сбытова снова вызвали в кабинет Абакумова.

— Чем вы можете подтвердить, что летчики не ошиблись, сообщив о занятии Юхнова танками противника? — обратился Абакумов к Климову.

— Я такими данными не располагаю, летали летчики округа.

Тогда Сбытов попросил вызвать начальника штаба корпуса полковника Комарова с журналом боевых действий, рассчитывая, что в журнале есть соответствующие записи. Комаров прибыл, но так же, как и Климов, заявил, что работу летчиков корпус не учитывает и в журнал боевых действий не заносит. После тяжелого и мрачного молчания Абакумов повернулся к Сбытову, сказал:

— Идите и доложите Военному совету округа, что вас следует освободить от должности как не соответствующего ей и судить по законам военного времени. Это наше мнение.

Сбытова спасло только то, что танки противника действительно оказались в Юхнове. Эти части от Юхнова не пошли на Москву, а повернули на Вязьму, в тыл армиям Резервного и Западного фронтов, отрезая им путь отхода к Можайскому оборонительному рубежу, а для развития наступления в сторону Москвы с этого рубежа вводились резервы противника, подход которых также был замечен нашей воздушной разведкой.

В тот же день Сталин позвонил Жукову и спросил:

— Товарищ Жуков, не можете ли вы незамедлительно вылететь в Москву? Ввиду осложнения обстановки на левом крыле Резервного фронта, в районе Юхнова, Ставка хотела бы с вами посоветоваться.

Жуков ответил:

— Прошу разрешения вылететь утром 6 октября.

— Хорошо, — согласился Сталин. — Завтра днем ждем вас в Москве.

Однако из-за некоторых важных обстоятельств, возникших на участке 54-й армии, б октября Жуков вылететь не смог, о чем доложил Верховному.

Вечером вновь позвонил Сталин.

— Как обстоят у вас дела? Что нового в действиях противника?

— Немцы ослабили натиск. По данным пленных, их войска в сентябрьских боях понесли тяжелые потери и переходят под Ленинградом к обороне. Сейчас противник ведет артиллерийский огонь по городу и бомбит его с воздуха.

Доложив обстановку, Жуков спросил Верховного, остается ли в силе его распоряжение о вылете в Москву.

— Да! — ответил Сталин. — Оставьте за себя генерала Хо-зина или Федюнинского, а сами завтра вылетайте в Ставку.

В Москве Жукова встретил начальник охраны Сталина генерал Власик. Он сообщил, что Верховный болен и работает на квартире, куда просил немедленно приехать.

Когда Жуков вошел в комнату, там был Берия. Сталин, заканчивая с ним разговор, произнес:

— Ты поищи подходы и прозондируй — возможности и условия...

Берия ушел. Георгий Константинович сначала не придал значения концу фразы, которую услышал. Лишь много позднее понял, как он сам говорил, что речь шла о возможности заключения перемирия с гитлеровцами.

...Жукова Сталин встретил сухо, в ответ на приветствие только кивнул головой. В нервном, гневном настроении он подошел к карте и, указав на район Вязьмы, сказал:

— Вот смотрите! Плоды командования Западного фронта! Здесь сложилась очень тяжелая обстановка. Я не могу добиться от Западного и Резервного фронтов исчерпывающего доклада об истинном положении дел. А не зная, где и в какой группировке наступает противник и в каком состоянии находятся наши войска, мы не можем принять никаких решений. Поезжайте сейчас же в штаб Западного фронта, тщательно разберитесь в положении дел и позвоните мне оттуда в любое время. Я буду ждать.

Кроме тяжелого положения под Москвой, Сталина заботило положение на других фронтах. Он спросил Жукова:

— Как вы считаете, могут ли немцы в ближайшее время повторить наступление на Ленинград?

— Думаю, что нет. Противник понес большие потери и перебросил танковые и моторизованные войска из-под Ленинграда куда-то на центральное направление. Он не в состоянии оставшимися силами провести новую наступательную операцию.

— А где, по вашему мнению, будут применены танковые и моторизованные части, которые перебросил Гитлер из-под Ленинграда?

— Очевидно, на Московском направлении. Но, разумеется, после пополнения и проведения ремонта материальной части.

Посмотрев на карту Западного фронта, Сталин сказал:

— Кажется, они уже действуют на этом направлении. Простившись с Верховным, Жуков отправился к начальнику Генерального штаба Шапошникову, подробно изложил ему обстановку, сложившуюся на 6 октября в районе Ленинграда.

— Только что звонил Верховный, — сказал Шапошников, — приказал подготовить для вас карту Западного направления. Карта сейчас будет. Командование Западного фронта находится там же, где был штаб Резервного фронта в августе, во время Ельнинской операции.

Борис Михайлович ознакомил Жукова в деталях с обстановкой на Московском направлении и вручил ему распоряжение Ставки:

“Командующему Резервным фронтом.

Командующему Западным фронтом.

Распоряжением Ставки Верховного Главнокомандования в район действий Резервного фронта командирован генерал армии тов. Жуков в качестве представителя Ставки.

Ставка предлагает ознакомить тов. Жукова с обстановкой. Все решения тов. Жукова в дальнейшем, связанные с использованием войск фронтов и по вопросам управления, обязательны для выполнения.

По поручению Ставки Верховного Главнокомандования начальник Генерального штаба Шапошников.

6 октября 1941 г. 19 ч. 30 м.”.

* * *

Обстановка была катастрофическая.

Огромное количество войск, которые могли бы наносить мощные удары по врагу, оказалось в окружении под Вязьмой. Это, несомненно, стало результатом ошибок, допущенных и Ставкой, и командованием фронтов, прикрывавших столицу.

Немецкой группе армий “Центр” противостояли на подступах к Москве три фронта: Западный (командующий генерал И. С. Конев), Резервный (командующий маршал С. М. Буденный) и Брянский (командующий генерал А. И. Еременко).

Войска этих трех фронтов около полутора месяцев стояли в обороне и имели достаточно времени на подготовку и развитие обороны в инженерном отношении, на отработку системы огня и увязку тактического и оперативного взаимодействия.

Скучная вещь цифры, в литературе принято избегать их, но в то же время цифры — убедительный и бесстрастный аргумент, они без эмоций, спокойно показывают, когда и сколько было сил у воюющих сторон. При сопоставлении этих цифр наглядно видно, у кого и каких сил было больше.

Если хватит терпения, вникните в цифры, показывающие, как выглядели две огромные противостоявшие армии перед началом битвы за Москву. Кому это неинтересно, переверните страницу.

Итак, у гитлеровцев три полевые армии, три танковые группы, 16 армейских корпусов, 8 моторизованных корпусов. Всего в этих объединениях было 76 дивизий, из них 50 пехотных, 14 танковых, 8 моторизованных, 3 охранные, 1 кавалерийская. И еще три отдельные бригады — две моторизованные и одна кавалерийская. Все дивизии полнокровные: пехотные — 15 200 человек, танковые — 14 400 человек, моторизованные — 12 600 человек. Всего в группе армий “Центр” было около двух миллионов человек, что превосходило наполеоновскую армию, вступившую в Россию (600 тысяч человек), в три с лишним раза. И это только на одном направлении, а фронт был от Северного до Черного моря.

Наши три фронта под Москвой имели 15 армий: Западный — 6, Резервный — 6, Брянский — 3. Всего дивизий — 83, из них танковых — 1, мотострелковых — 2, кавалерийских — 9, танковых бригад — 13. В наших дивизиях средняя численность — между 10 000 и 6 500 человек. Очень мало артиллерии и танков.

Таким образом, по количеству соединений наша сторона вроде бы имела преимущество над противником. Но когда раскрывается истинное содержание этих цифр, их наполнен-ность реальными силами, то получается, что преимущество явно было у гитлеровцев.

Надо еще учесть, что дело не всегда решают силы, большое значение имеет умение их применить, то самое военное искусство, которым владеют или не владеют военачальники, возглавляющие войска.

На первом этапе, при подготовке битвы за Москву, надо признать, военное мастерство было на стороне гитлеровцев. Они не только сумели за короткий срок восстановить боеспособность ослабевших в предыдущих боях дивизий, но еще мастерски провели перегруппировку (которую мы не заметили!) и создали на главных направлениях такие мощные ударные кулаки, что удержать их наши малочисленные на этих участках подразделения не могли. Именно подразделения — батальоны, роты, а не дивизии.

Почему так получилось? Да очень просто. Немцы стремились к концентрированному сосредоточению сил и достигли этого, а наши командиры выстраивали фронт с почти равномерным распределением количества километров на дивизию. Например, в 30-й армии на дивизию приходилось 17,5 километра фронта, в 19-й армии — 8 километров на дивизию. И вот в стык между этими армиями гитлеровцы бросили 12 дивизий! Только в стык! Значит, превосходство сил противника здесь было подавляющее. Если в 30-й армии дивизия удерживала 17 км, то на полк приходилось 8—9 км (два полка в первом эшелоне), а на батальон — до 4 км (два батальона полка в первом эшелоне). А у немцев на эти 4 километра были 1—2 дивизии! Несколько полков на роту! Кто же удержит такую силищу? Солдаты винтовками и пулеметами? На них прут сотни танков, а у нас на Западном фронте тактическая плотность на 1 километр: танков — 1,5 шт., противотанковых орудий — 1,5 шт., орудий 76-мм калибра — 4,5 шт. Вот и все Вот и попробуй удержать такую армаду врага. Не на главном направлении, там, где у немцев сил было поменьше, наши 16-я, 19-я, 20-я, 24-я и 32-я армии сдерживали напор, но гитлеровцы на это и рассчитывали: пробив на флангах (на главных направлениях) наш фронт, ударные группировки обошли и окружили эти пять армий, создав Вяземский котел!

С первых дней войны для нас оказалась неожиданной ударная мощь немецкой армии. Неожиданностью было и шести-, восьмикратное превосходство в силах на решающих направлениях. Это и есть то главное, что предопределило наши потери первого периода войны.

Даже отступив до Москвы, наши полководцы и Сталин еще не понимали этой тактики врага, а если и понимали, то не умели ей противостоять. Начало операции “Тайфун”, окружение сразу пяти армий, убедительно подтверждает это.

Линейная оборона наших войск не выдержала удара. В результате, как уже говорилось, пять наших армий Западного фронта и оперативная группа Болдина оказались в окружении. На Брянском фронте немцы окружили еще две армии: 3-ю и 13-ю. Часть сил фронтов, избежав окружения и понеся большие потери, отходила туда, куда им позволяла обстановка.

Сплошного фронта обороны на Западном направлении фактически уже не было, образовалась большая брешь, которую нечем было закрыть, так как никаких резервов в руках командования Брянского, Западного и Резервного фронтов не было. Нечем было закрыть даже основное направление на Москву. Все пути к ней, по существу, были открыты. Никогда с самого начала войны гитлеровцы не были так реально близки к захвату Москвы.

В штабе Западного фронта Жуков спросил у командующего Конева, что тот намерен предпринять в этой тяжелой обстановке.

— Я приказал командующему 16-й армией Рокоссовскому отвести армию через Вязьму, сосредоточившись в лесах восточнее Вязьмы, но части армии были отрезаны противником и остались в окружении. Сам Рокоссовский со штабом армии успели проскочить и сейчас находятся в лесу восточнее Вязьмы. Связи с Лукиным — командармом 19-й, Ершаковым — командармом 20-й у нас нет. Я не знаю, в каком они положении. С группой Болдина связь также потеряна. Нет у нас связи и с соседними фронтами. В 22-ю, 29-ю и 30-ю армии правого крыла фронта, которые меньше пострадали, послан приказ отходить на линию Ржев — Сычевка. Закрыть центральное направление на Москву фронт сил не имеет.

В 2 часа 30 минут ночи 8 октября Жуков позвонил Сталину. Доложил обстановку на Западном фронте:

— Главная опасность сейчас заключается в слабом прикрытии на Можайской линии обороны. Бронетанковые войска противника могут поэтому внезапно появиться под Москвой. Надо быстрее стягивать войска, откуда только можно, на Можайскую линию.

Сталин спросил:

— Что вы намерены делать?

— Выезжаю сейчас же к Буденному.

— А вы знаете, где штаб Резервного фронта?

— Буду искать где-то в районе Малоярославца.

— Хорошо, поезжайте к Буденному и оттуда сразу же позвоните мне.

Жуков с трудом разыскал штаб Резервного фронта, Буденный не имел связи со своими разбитыми армиями.

— В чьих руках Юхнов?

— Сейчас не знаю, — ответил Буденный. — Вчера там было до двух пехотных полков народных ополченцев 33-й армии, но без артиллерии. Думаю, что Юхнов в руках противника.

— Кто же прикрывает дорогу от Юхнова на Малоярославец?

— Когда я ехал сюда, — сказал Семен Михайлович, — кроме трех милиционеров, в Медыни никого не встретил. Местные власти из Медыни ушли.

— Разберись с обстановкой и доложи в Ставку о положении дел на фронте. Доложи Сталину о нашей встрече и скажи, что я поехал в район Юхнова, а затем в Калугу. Надо выяснить, что там происходит.

Жуков не доехал до Юхнова километров 10—12, здесь его остановили наши воины, они сообщили, что в Юхнове гитлеровцы и что в районе Калуги идут бои.

Георгий Константинович направился в сторону Калуги. Тут ему сообщили, что Верховный приказал к исходу 10 октября быть в штабе Западного фронта. А было на исходе 8 октября.

Жуков еще раз заехал в штаб Резервного фронта. Здесь ему сказали, что поступил приказ о назначении его командующим Резервным фронтом. Однако он уже имел приказ Верховного о прибытии к исходу 10 октября в штаб Западного фронта. Жуков позвонил Шапошникову и спросил: какой же приказ выполнять?

Шапошников пояснил:

— Ваша кандидатура рассматривается на должность командующего Западным фронтом. До 10 октября разберитесь с обстановкой на Резервном фронте и сделайте все возможное, чтобы противник не прорвался через Можайске-Малоярос-лавецкий рубеж, а также в районе Алексина на Серпуховском направлении.

Утром 10 октября Жуков прибыл в штаб Западного фронта, который теперь располагался в Красновидове — в нескольких километрах северо-занаднее Можайска.

В штабе работала комиссия Государственного Комитета обороны в составе Молотова, Ворошилова, Василевского, разбираясь в причинах катастрофы войск Западного фронта.

Булганин сказал, обращаясь к Жукову:

— Только что звонил Сталин и приказал, как только прибудешь в штаб, чтобы немедля ему позвонил.

К телефону подошел Сталин.

— Мы решили освободить Конева с поста командующего фронтом. Это по его вине произошли такие события на Западном фронте. Командующим фронтом решили назначить вас. Вы не будете возражать?

— Нет, товарищ Сталин, какие же могут быть возражения, когда Москва в такой смертельной опасности.

— А что будем делать с Коневым?

— Оставьте его на Западном фронте моим заместителем. Я поручу ему руководство группой войск на Калининском направлении. Это направление слишком удалено, и необходимо иметь там вспомогательное управление.

Сталин подозрительно спросил:

— Почему защищаете Конева? Он ваш дружок?

— Знаю его по службе в Белорусском округе.

— Хорошо. В ваше распоряжение поступают оставшиеся части Резервного фронта, части, находящиеся на Можайской оборонительной линии. Берите быстрее все в свои руки и действуйте.

— Принимаюсь за выполнение указаний, но прошу срочно подтягивать более крупные резервы, так как надо ожидать в ближайшее время наращивания удара гитлеровцев на Москву.

Войдя в комнату, где работала комиссия, Жуков передал ей свой разговор со Сталиным.

— А сейчас, если комиссия не возражает, прошу прекратить работу, так как нам нужно принимать срочные меры. Первое: отвести штаб фронта в Алабино. Второе: товарищу Коневу взять с собой необходимые средства управления и выехать для координации действий группы войск на Калининское направление. Третье: Военный совет фронта через час выезжает в Можайск к командующему Можайской обороной Богданову, чтобы на месте разобраться с обстановкой на Можайском направлении.

Комиссия согласилась с просьбой Жукова, прервала работу и уехала в Москву.

Не нужно быть очень проницательным человеком, чтобы понять: описанное выше очень похоже на случившееся незадолго до этого на Западном направлении, когда в результате разбирательства менее представительной комиссии во главе с Мехлисом были расстреляны командующий фронтом генерал армии Павлов, начальник штаба фронта генерал-лейтенант Климовских и другие генералы и офицеры. Здесь Жуков, по сути дела, спас Конева и других. Сталин по отношению к Коневу за катастрофу на Западном фронте был настроен однозначно отрицательно. Не сносить бы ему головы! Жуков это понял и, используя напряженность обстановки, умело и тонко вывел Конева из-под удара, попросив его к себе в заместители. (Знал бы Георгий Константинович, что много лет спустя Конев отплатит ему за это спасение, как говорится, черной неблагодарностью!)

Через два дня после того как Жуков начал командовать фронтом, позвонил Молотов. В разговоре с ним шла речь об одном из направлений, на котором немцы продолжали продвигаться. Молотов говорил в повышенном тоне. Видимо, он имел прямые сведения о продвижении немецких танков на этом участке, а Жуков к тому времени не был до конца в курсе дела.

Молотов сказал:

— Или вы остановите это угрожающее Москве наступление, или будете расстреляны.

— Не пугайте меня, я не боюсь ваших угроз. Еще нет двух суток, как я вступил в командование фронтом, я еще не полностью разобрался в обстановке, не до конца знаю, где что делается. Разбираюсь в этом, принимаю войска.

Молотов снова повысил голос:

— Как же это так, не суметь разобраться за двое суток! Жуков ответил:

— Если вы способны быстрее меня разобраться в положении, приезжайте и вступайте в командование фронтом. — И бросил трубку.

Когда вы читаете о приезде Жукова на Западный фронт, о том, как он искал штабы фронтов, не создается ли у вас впечатление о каком-то вакууме, о какой-то пустоте? Жуков ездит, преодолевая большие расстояния, и не встречает наших войск. Почему же немцы не продвигаются к Москве и не овладевают ею? Очевидно, такое впечатление возникает из-за того, что Жуков ездил по тылам, в районе штабов фронтов, где войск, собственно, и не должно быть, за исключением резервов, которых к тому времени в распоряжении командования ни Западного, ни Резервного фронтов уже не было.

Ну, а на передовой, там, где непосредственно соприкасались наступающие и отступающие части, там бои продолжались. И если мы мало знаем об этих боях и о тех мужественных людях, которые сдерживали там врага, то это из-за того, что было потеряно управление войсками — от дивизионных штабов до Верховного Главнокомандующего. Напомню слова Сталина, сказанные Жукову: он не может выяснить, что происходит на линии фронта, кто остался в окружении, кто оказывает сопротивление. Штабы фронтов тоже, как видим, не знали обстановки и положения частей. Вот в такие трудные минуты как раз и совершают свои подвиги герои, которые чаще всего остаются неизвестными.

Там, на передовой и в окружении, из последних сил выбивались роты и батальоны, остатки полков и дивизий, делая все, чтобы сдержать наступление врага. О них не писали в эти дни в газетах, не оформляли наградные документы на отличившихся, потому что всем было не до того. Надо было остановить могучий вал войск противника, который, превосходя во много раз силы обороняющихся, продвигался вперед. Потом политработники и журналисты найдут героев этих боев, но, увы, только тех, кто остался в живых, кто может рассказать о том, что делал сам или видел, как мужественно сражались другие. Ну а те, кто погиб в бою и совершил, может быть, самые главные подвиги? О них так никто и не узнает. Да и не принято в дни неудач, после отступлений, после того как оставлены города, села, говорить о геройских делах. Какое геройство, если драпали на десятки и сотни километров? Какие наградные реляции, когда столько погибло людей и потеряно техники?

Жуков в своей книге пишет: “Благодаря упорству и стойкости, которые проявили наши войска, дравшиеся в окружении в районе Вязьмы, мы выиграли драгоценное время для организации обороны на Можайской линии. Пролитая кровь и жертвы, понесенные войсками окруженной группировки, оказались не напрасными. Подвиг героически сражавшихся под Вязьмой советских воинов, внесших великий вклад в общее дело защиты Москвы, еще ждет должной оценки”.

Бои не затихали ни на минуту, они велись днем и ночью, но это если рассматривать ситуацию в тактическом отношении. Что же касается оперативного масштаба, то здесь случилась пауза. Дело в том, что, окружив столько наших армий, гитлеровцы должны были их удержать в этом кольце и уничтожить. На это им потребовалось больше двадцати восьми дивизий. А это значит, что из ударных группировок, из тех могучих таранов, которые были направлены севернее и южнее Москвы для ее охвата, эти двадцать восемь дивизий были вынуты и остались в тылу.

Как же немецкое командование пыталось выйти из тех трудностей, с которыми оно встретилось, несмотря на победное начало? Давайте опять заглянем в дневник Гальдера. Вот что он пишет б октября: “В целом можно сказать, что операция, которую ведет группа армий “Центр”, приближается к своему апогею — полному завершению окружения противника”.

Запись 7 октября: “Сегодня танковая группа Гепнера соединилась с танковой группой Готта в районе Вязьмы. Это крупный успех, достигнутый в ходе 5-дневных боев. Теперь необходимо как можно скорее высвободить танковую группу Гепнера для нанесения удара по юго-восточному участку московского оборонительного фронта, быстро перебросив к Вязьме пехотные соединения 4-й армии”.

Вот в этой записи и видна причина паузы, возникшей в наступлении противника: танковые соединения только-только сомкнулись, но полевые армии еще не подошли, поэтому наступление должно было приостановиться.

Запись 8 октября: “Окружение группировки противника в районе Вязьмы завершено и обеспечено от возможных ударов противника извне с целью деблокирования окруженных соединений”.

9 октября Гальдер, несмотря на сухость и точность его военного языка, все же с явным восторгом записывает: “Бои против окруженной группировки противника в районе Вязьмы носят прямо-таки классический характер...”

Такова была обстановка 10 октября 1941 года, когда Сталин отдал приказ, согласно которому Западный и Резервный фронты объединялись в Западный фронт.

Что мог еще сделать Сталин в такой тяжелейшей обстановке? Большинство сил оказалось в окружении. Тех частей, которые отходят перед наступающим противником, безусловно, недостаточно для того, чтобы остановить его продвижение. Резервов нет — Ставка не располагает готовыми частями, а с Дальнего Востока и из других районов прибытие войск задерживается. Если Сталин, отправляя Жукова в Ленинград, назвал сложившуюся там ситуацию безнадежной, то, наверное, к тому, что сейчас происходило под Москвой, это слово можно было применить с еще большим основанием.

Сталин и в этой критической ситуации принял очень правильное решение, назначив Жукова на Западный фронт.

Быстро и реально оценив создавшуюся обстановку и прекрасно зная тактику врага, Жуков приходит к выводу, что противник не может сейчас наступать на ширине всего фронта. У него не хватит для этого сил, много соединений он вынужден использовать для уничтожения наших окруженных армий. Следовательно, и нам нет необходимости создавать сплошной фронт обороны перед Москвой. Зная повадки врага: наступать вдоль дорог и наносить удары танковыми и механизированными клиньями, — Жуков принимает решение, в первую очередь, организовать прочную оборону на направлениях вдоль дорог, где противник будет пытаться наступать, охватывая Москву, а именно — на Волоколамском, Можайском, Калужском шоссе. Здесь надо сосредоточить все, что окажется сейчас под руками, главным образом, артиллерию и противотанковые средства. Сюда нацелить силы имеющейся авиации.

Самым опасным было Можайское направление. На подступах к Бородино, к тому самому Бородинскому полю, где в 1812 году наши предки дали генеральное сражение Наполеону, уже находились части противника. На Можайскую линию обороны, как мы знаем, сосредоточивало силы и командование Резервного фронта. Именно сюда, на наиболее угрожающее направление, и выезжает Жуков с членом Военного совета Н. А. Булганиным.

На этом направлении войсками 5-й армии и всеми, кого можно было сюда собрать, командовал генерал-майор Д. Д. Лелюшенко, а после его ранения — генерал-майор Л. А. Говоров.

Волоколамское направление приказано оборонять генерал-лейтенанту К. К. Рокоссовскому, в распоряжении которого было только командование его 16-й армии, войска же этой армии, как помним, остались в окружении. Жуков подчинил Рокоссовскому все, что можно, из отходящих частей, он знал Рокоссовского как умелого и волевого генерала и надеялся, что он удержит Волоколамское направление.

33-я армия во главе с генерал-лейтенантом М. Г. Ефремовым сосредоточилась на Наро-Фоминском направлении. На Малоярославецком направлении получила задачу обороняться 43-я армия генерал-майора К. Г. Голубева. Калужское направление перекрыла 49-я армия генерал-лейтенанта И. Г. Захаркина. На Калининское направление, наиболее удаленное от штаба фронта, где действия противника и обороняющихся носили более самостоятельный характер, Жуков направил своего вновь назначенного заместителя генерала Конева с оперативной группой.

Поставил боевые задачи Жуков и войскам, находившимся в окружении. Он объединил командование всеми окруженными частями под началом командующего 19-й армией генерала М. Ф. Лукина и поручил ему руководить боями и выводом частей из кольца. По давно установившемуся правилу, известному не только из теории, но и из практики, окруженную группировку противника надо дробить и уничтожать по частям. Гитлеровцы и пытались это сделать в районе Вязьмы. Но, понимая их замысел, генерал Лукин старался не допустить дробления войск и организовал упорное сопротивление внутри кольца. В течение недели окруженные войска активными действиями приковывали к себе значительные силы противника. Затем они предприняли попытку прорыва. Не многие соединились со своими частями, но все-таки часть сил прорвалась.

Для того чтобы более реально представить себе, как сражались выходящие из окружения войска, я приведу (сокращенно) подлинный документ — итоговое донесение начальника политуправления Западного фронта дивизионного комиссара Лестева, которое он направил 17 ноября армейскому комиссару 1 ранга Мехлису:

“О политико-моральном состоянии войск и характеристика ком. нач. состава, вышедшего из окружения.

По данным отдела укомплектования фронта, вышло из окружения нач. состава 6308 человек, младшего нач. состава 9994 человека, рядового состава 68 419 человек. Данные далеко не полные, ибо много бойцов, командиров и политработников, вышедших из окружения, сразу же были влиты в свои части, а также часть задержанных бойцов и командиров с оружием заградотрядами формировалась в подразделения и направлялась на передовые позиции на пополнение частей...”

В донесении подробно излагаются некоторые примеры боев и организованного выхода из окружения.

“Морально-политический облик бойцов, командиров и политработников, выходивших из окружения организованными боевыми подразделениями и частями, продолжающими жить уставными положениями Красной Армии, оставался высоким. Эти группы, подразделения и части не избегали встреч с противником, а наоборот, разыскивали его, смело вступали в бой и громили его.

Волевые командиры и политработники в сложных условиях окружения сумели сохранить целостность своих частей или сформировать новые боевые подразделения из бегущих бойцов и командиров, наладить в них надлежащий воинский порядок, дисциплину и с боями вести эти части и подразделения на соединение с главными силами, нанося противнику огромный урон”.

* * *

10 октября, когда Сталин назначил Жукова командовать фронтом, на полосах газеты “Фелькишер беобахтер” пестрели такие заголовки: “Великий час пробил: исход восточной кампании решен”, “Военный конец большевизма...”, “Последние боеспособные советские дивизии принесены в жертву”. Гитлер, выступая в Спортпаласе на торжестве по случаю одержанной победы, произнес: “Я говорю об этом только сегодня потому, что сегодня могу совершенно определенно заявить:

противник разгромлен и больше никогда не поднимется!”

Командующего группой армий “Центр” фон Бока даже испугала такая парадная шумиха в Берлине. Он сказал Браухичу:

— Разве вы не знаете, каково действительное положение дел? Ни Брянский, ни Вяземский котлы еще не ликвидированы. Конечно, они будут ликвидированы. Однако будьте любезны воздержаться от победных реляций!

В ответ главнокомандующий Браухич напомнил фельдмаршалу:

— Не забывайте о намерении Гитлера 7 ноября вступить в Москву и провести там парад. Я советую вам форсировать наступление.

В тот же день, 10 октября, Гальдер во время прогулки верхом упал с лошади и вывихнул ключицу. Его отправили в госпиталь, поэтому в его дневнике отсутствуют записи с 10 октября по 3 ноября. Свою первую запись после излечения Гальдер сделал 3 ноября 1941 года и дал в ней обобщенные сведения за те 23 дня, которые он отсутствовал. Не буду приводить его записи по другим фронтам, познакомимся только с положением группы армий “Центр”, которая наступала на Москву против Западного фронта. Все эти дни продолжалось осуществление плана операции “Тайфун”. Гальдер делает свои записи о ходе этого сражения. Вот что он пишет: “Группа армий “Центр” подтягивает 2-ю армию (усиленную подвижными соединениями) на Курск, чтобы в дальнейшем развивать наступление на Воронеж. Однако это лишь в теории. На самом деле войска завязли в грязи и должны быть довольны тем, что им удается с помощью тягачей кое-как обеспечить подвоз продовольствия. Танковая группа Гудериана, медленно и с трудом продвигаясь, подошла к Туле (от Орла). 4-я армия во взаимодействии с танковой группой Гепнера прорвала оборонительную позицию противника (прикрывающую Москву) на участке от Оки (в районе Калуги) до Можайска. Однако намеченный севернее этого участка прорыв танковой группы Рейнгардта (который принял 3-ю танковую группу от Готта) на Клин из-за тяжелых дорожных условий осуществить не удалось. 9-й армии после тяжелых боев удалось стабилизировать положение в районе Клина и создать достаточно сильную оборону на своем северном фланге”.

Как видим, в этих записях уже нет восторженных восклицаний о классическом развитии операции или о блестящем продвижении вперед с охватом Москвы. Темп наступления явно сбился, за 20 дней части противника продвинулись еле-еле, и уже нужно искать оправдание этой замедленности. В данном случае это грязь и плохие дороги (потом будут снег и морозы). Разумеется, нельзя отрицать, что распутица и бездорожье затрудняли продвижение танков, артиллерии и автотранспорта гитлеровцев. Но все же главной причиной потери темпа был наш отпор на всех главных направлениях армиям наступающих.

Вот чего достигли Сталин и Жуков на подступах к Москве:

продвижение противника, как видим, становилось все медленнее и медленнее.

Главным беспокойством фон Бока в начальные дни октября было то, чтобы танковые части его группы армий не ввязались в уничтожение окруженных советских армий, а двигались дальше, дабы не позволить нам создать новый фронт обороны на подступах к Москве.

7 октября Бок приказывает 2-й танковой группе Гудериана взять Тулу и двигаться дальше на Коломну и Серпухов, 4-й танковой группе идти на Москву по шоссе Вязьма — Москва, 4-й и 9-й армиям вместе с 3-й танковой группой двигаться на Калугу и Гжатск и дальше на Москву. На Малоярославец двигалась дивизия СС “Рейх”, а за нею шли 57-й и 10-й танковые корпуса.

На пути этой мощной танковой механизированной группы встали курсанты подольских училищ, пехотного и артиллерийского, батарея 222-го зенитного артиллерийского полка, которая стала вести огонь по танкам, и подразделения 17-й танковой бригады. Шесть суток эти замечательные воины удерживали и отбивали натиск мощнейшей танко-во-механизированной армады. Шесть суток! Только представьте себе, как молодые курсанты, не имеющие достаточного количества средств для борьбы с танками, несмотря ни на что, сдерживают и не пропускают противника к Москве!

В эти дни к Боку прибыл главнокомандующий сухопутными войсками Браухич. Ознакомившись с обстановкой, он настоятельно потребовал послать в обход Москвы с севера, со стороны железной дороги Ленинград — Москва, 3-ю танковую группу. Опытный Бок возражал, предупреждая, что танковые группы Рейнгардта и Гудериана в этом случае разойдутся слишком далеко, но Браухич добился того, что Бок получил на это соответствующий приказ еще и сверху.

Наступающие части 13 октября овладели Калугой. 15 октября Гепнер со своей танковой группой делает новый рывок вперед и прорывается через Московскую линию обороны. В штабе Гепнера делают такую запись: “Падение Москвы кажется близким”.

* * *

В один из этих напряженных дней Сталин позвонил Жукову и спросил:

— Вы уверены, что мы удержим Москву? Я спрашиваю вас об этом с болью в душе. Говорите честно, как коммунист.

Жуков некоторое время думал, наверное, эти секунды были для Сталина очень тягостны. Жуков же отчетливо понимал, какую ответственность он берет на себя любым — положительным или отрицательным — ответом. Проще бы уклониться от однозначного суждения, но это было не в его характере. А главное — он был уверен, что предпринял все возможное и невозможное, чтобы отстоять столицу, поэтому твердо сказал:

— Москву, безусловно, удержим. Но нужно еще не менее двух армий и хотя бы двести танков.

— Это неплохо, что у вас такая уверенность. Позвоните в Генштаб и договоритесь, куда сосредоточить две резервные армии, которые вы просите. Они будут готовы в конце ноября. Танков пока дать не сможем.

15 октября 1941 года в 9 часов утра Сталин провел расширенное заседание Политбюро, на которое были приглашены руководители Министерства обороны, секретарь Московского комитета партии Щербаков и командующий Московским военным округом генерал Артемьев.

Сталин был спокоен, по-деловому строг и собран. Он сообщил следующее:

— До подхода наших резервов с востока у немцев превосходство в силах. Фронт может быть прорван. Необходимо подготовить город на случай вторжения противника в Москву.

Здесь я приведу короткую живую картинку из воспоминаний Штеменко, очевидца обстановки, в которой работал Сталин в октябре 1941 года.

“... в самый разгар налета вражеской авиации... десятки прожекторов, словно голубыми кинжалами пронзали тьму. Вспыхивали и мгновенно гасли красноватые разрывы зенитных снарядов. Полыхал край неба — багряные сполохи на боевых позициях артиллерии (фронт рядом!).

Бомбежка Москвы все усиливалась... В ночь на 29 октября фугасная бомба угодила во двор нашего здания (Генштаба на улице Кирова). Было уничтожено несколько машин, убито три шофера и ранено 15 командиров (офицеров Генштаба. — В. К.). Дежурного по Генштабу подполковника И. И. Ильченко взрывной волной выбросило из помещения. Двери сорвало с петель. Хрустели стекла под ногами окровавленных людей, выходивших из комнат. Они пострадали главным образом от осколков оконных стекол. В числе пострадавших оказался и Василевский.

Сталин в свой подземный кабинет ни разу не спускался. Он работал в отведенном ему флигеле, здесь же, во дворе дома, занятого Генштабом по улице Кирова...”

В Москве было неспокойно. О новом наступлении немецких войск узнали не только в военных учреждениях, но и почти все жители Москвы. Артиллерийская канонада и бомбежки слышны были всем. Начальник тыла Красной Армии генерал А. В. Хрулев позднее вспоминал:

“Утром 16 октября мне позвонил начальник Генштаба маршал Б. М. Шапошников и передал приказ Сталина всем органам тыла немедленно эвакуироваться в Куйбышев. Ставка должна была, согласно тому же приказу, переехать в Арзамас. Для вывоза Сталина мне было приказано срочно подготовить специальный поезд. Позднее в тот же день у меня состоялся разговор со Сталиным, который подтвердил это распоряжение...”

Решение об эвакуации государственных учреждений, Генерального штаба и Ставки подтверждается и постановлением Государственного Комитета обороны об эвакуации Москвы, где говорилось о необходимости немедленно начать эвакуацию правительства. Верховного Совета, наркоматов, дипломатического корпуса и других учреждений, о вывозе ценностей и исторических реликвий из Оружейной палаты Кремля. В одну из ночей, соблюдая строжайшую тайну, извлекли из Мавзолея тело В. И. Ленина и отправили под особой охраной в специальном вагоне в Куйбышев.

Как только в Москве приступили к широкой эвакуации населения и учреждений, началось то, что назвали позже “московской паникой”, —беспорядки, о которых ходило и до сих пор ходит немало слухов. Многие очевидцы подтверждают, что действительно в городе растаскивали товары из магазинов, складов, да, собственно, даже и не растаскивали, а было такое полуофициальное разрешение все разбирать.

На вокзалах грузились эшелоны заводов и учреждений. Множество людей уходило пешком по шоссе — на восток страны.

Лихорадочно, торопливо работало в эти ночи (а по случаю спешки — даже днем) ведомство Берии. Срочно уничтожались арестованные и отбирались те, кого предстояло вывезти. Наиболее “ценных” арестованных, которых готовили в качестве участников грандиозного процесса, похожего на “военный заговор” 1937—1938 годов, отправили под усиленным конвоем в Куйбышев. В этой группе были дважды Герой Советского Союза помощник начальника Генерального штаба Я. Смушкевич, бывший заместитель наркома обороны и командующий советской авиацией генерал-лейтенант авиации Герой Советского Союза П. Рычагов и его жена, тоже летчица, генерал-полковник начальник управления ПВО страны Герой Советского Союза Г. Штерн...

Только прибыли вагоны с узниками на место, как вслед им, 18 октября, пришло предписание наркома НКВД Генерального комиссара государственной безопасности Берии — немедленно расстрелять 25 заключенных, среди которых находились и вышеназванные военачальники. Приказ был выполнен немедленно, все были расстреляны без суда и следствия.

В Москве начались грабежи и беспорядки, которые чинили дезертиры и всякая другая нечисть.

* * *

Сталин покидать Москву не собирался. Из рассказа Чадае-ва Куманеву:

“— В середине октября накануне эвакуации в Куйбышев части Совнаркома и Управления делами я зашел в комнату охраны, где находился генерал Н. С. Власик, чтобы попрощаться с ним. К этому времени мы были хорошо знакомы друг с другом, часто встречались семьями.

Начальник охраны Сталина с огорчением воспринял весть о моем отъезде.

— Но ничего, — сказал он, — скоро вернетесь.

— Да, я в этом уверен.

— Уверен в этом и товарищ Сталин.

— А не было разговора о том, что и он на крайний случай временно переберется к нам в Куйбышев?

— Я знаю, — сказал Власик, — был разговор на эту тему между Сталиным и Ждановым. “Хозяин” твердо и решительно заявил, что не может быть и речи об этом: он остается на своем посту в Москве. Но мы все-таки на всякий крайний случай сейчас сформировали специальный небольшой поезд, который уже находится в полной готовности к отбытию.

— Товарищ Сталин, конечно, о нем не знает? — спросил я.

— Пока не знает, но, может быть, сегодня или завтра узнает.

В последующем Вознесенский, Калинин, Поскребышев и некоторые другие руководящие работники мне подтвердили, что Сталин действительно не собирался эвакуироваться куда-либо из Москвы...

Но решение на эвакуацию Москвы он принял.

15 октября 1941 г. ПОСТАНОВЛЕНИЕ

ГОСУДАРСТВЕННОГО КОМИТЕТА ОБОРОНЫ “Об эвакуации столицы СССР г. Москвы”

Ввиду неблагоприятного положения в районе Можайской оборонительной линии ГКО постановил:

1. Поручить т. Молотову заявить иностранным миссиям, чтобы они сегодня же эвакуировались в г. Куйбышев (НКПС — т. Каганович обеспечивает своевременную подачу составов для миссий, а НКВД — т. Берия организует их охрану).

2. Сегодня же эвакуировать Президиум Верховного Совета, а также правительство во главе с заместителем председателя СНК т. Молотовым (т. Сталин эвакуируется завтра или позднее, смотря по обстановке).

3. Немедленно эвакуироваться органам Наркомата обороны и Наркомвоенмора в г. Куйбышев, а основной группе Генштаба — в г. Арзамас.

4. В случае появления войск противника у ворот Москвы поручить НКВД — т. Берия и т. Щербакову произвести взрыв предприятий, складов и учреждений, которые нельзя будет эвакуировать, а также все электрооборудование метро (исключая водопровод и канализацию).

Председатель Государственного Комитета Обороны И. В. Сталин

Вот еще один красноречивый эпизод из тех дней. Мой знакомый Эмзор Акакиевич, немолодой житель Сочи, в свое время приближенный к охране Сталина, поведал:

“— Наш родственник, генерал Игнатошвили, один из заместителей начальника охраны Власика, спустя много лет после этого происшествия рассказал:

— Когда сложилось критическое положение под Москвой и немцы уже были в Крюкове, полным ходом шла эвакуация из Москвы различных учреждений. Однажды, сидя за столом, Микоян и Маленков сказали мне: “Пора уезжать в Куйбышев и Сталину. Иди скажи ему об этом”. Сами они опасались заводить такой разговор.

Я пришел к Сталину и, чтобы придать доверительность, заговорил по-грузински. Причем не сказал ни слова об отъезде.

— Иосиф Виссарионович, какие вещи взять в Куйбышев? Сталин на меня так посмотрел — я думал на мне одежда загорится от его взора!

— Ах ты трус проклятый! Как ты смеешь говорить о бегстве, когда армия стоит насмерть! Надо тебя расстрелять за такие паникерские разговоры!

Не помня себя, я, как в бреду, вернулся к тем, кто посылал меня к Сталину.

— Ну как? Что он решил?

Я не в состоянии был ответить, огненный взор Сталина еще жег меня. “Расстрел” — мелькало в сознании. Сталин не бросал слов на ветер! На глаза попала бутылка коньяка, я схватил ее и глотнул из горлышка.

Собеседники не унимались:

— Ну все же, что он решил?

— Он сказал — расстреляет меня за подобные паникерские разговоры. И если это случится — то вы подставили меня под расстрел...

Но, слава Богу, обошлось”.

В октябре 1941 года, в один из самых напряженных дней московской обороны, в кабинете Сталина раздался телефонный звонок. Сталин, не торопясь, подошел к аппарату. При разговоре он никогда не прикладывал трубку к уху, а держал ее на расстоянии — громкость была такая, что находившийся здесь генерал Голованов слышал все. Он и рассказал позднее этот эпизод.

Звонил корпусной комиссар Степанов, член Военного совета ВВС. Он доложил, что находится в Перхушкове, немного западнее Москвы, в штабе Западного фронта.

— Как там у вас дела? — спросил Сталин.

— Командование обеспокоено тем, что штаб фронта находится очень близко от переднего края обороны. Нужно вывести на восток, за Москву, примерно в район Арзамаса. А командный пункт организовать на восточной окраине Москвы.

Воцарилось довольно долгое молчание.

— Товарищ Степанов, спросите в штабе, лопаты у них есть? — не повышая голоса, сказал Сталин.

— Сейчас. — И снова молчание. — А какие лопаты, товарищ Сталин?

— Все равно какие.

— Сейчас... Лопаты есть, товарищ Сталин.

— Передайте товарищам, пусть берут лопаты и копают себе могилы. Штаб фронта останется в Перхушкове, а я останусь в Москве. До свидания. — Он произнес все это спокойно, не повышая голоса, без тени раздражения и не спеша положил трубку.

* * *

18 октября немцы овладели Малоярославцем и Можайском.

19 октября Сталин собрал в Кремле ГКО. На заседание пригласили руководящих партийных и советских работников. Первым сделал сообщение о сложившейся на эти часы обстановке секретарь городского комитета партии Щербаков. Командующий МВО генерал Артемьев доложил о борьбе с паникой в Москве и о ходе эвакуации.

После них поднялся Сталин. Он не пошел к трибуне, спустился к тем, кто сидел в зале. Наступила напряженная тишина, все ждали, что Сталин скажет самое главное, самое важное. А он, пристально вглядываясь в лица, без вступления спросил:

— Будем защищать Москву или надо отходить? Тишина стала еще более напряженной. Конечно же, никто не мог сказать о том, что Москву придется оставить.

— Я спрашиваю каждого из вас. Под личную ответственность.

Он подошел к секретарю райкома, который сидел в первом ряду.

— Что скажете вы?

— Отходить нельзя. Следующий ответил:

— Будем сражаться за каждый дом.

Сталин обошел и спросил почти всех присутствующих. Они отвечали о готовности защищать Москву.

Повернувшись к Маленкову, Сталин сказал:

— Пишите постановление ГКО.

Маленков с готовностью взялся за ручку, склонился к бумаге. Но писал он медленно и неуверенно. Сталин подошел к нему, прочитал через плечо, что он пишет. Наконец не выдержал, обругал:

— Мямля, — отобрал листы, передал Щербакову и приказал: — Записывай. — Стал диктовать. Первые же слова были необычайные, не такие как в официальных постановлениях и приказах: “Сим объявляется...”

Поскольку этот документ составлен лично Сталиным, я думаю, читателям будет полезно еще раз убедиться в строгости стиля, четкости и краткости формулировок, чем Сталин отличался при написании документов, да и в устных выступлениях.

ПОСТАНОВЛЕНИЕ

ГОСУДАРСТВЕННОГО КОМИТЕТА ОБОРОНЫ “О введении с 20 октября в г. Москве и прилегающих к городу районах осадного положения”

№ 813 от 19 октября 1941 г.

Сим объявляется, что оборона столицы на рубежах, отстоящих на 100—120 километров западнее Москвы, поручена командующему Западным фронтом генералу армии т. Жукову, а на начальника гарнизона г. Москвы генерал-лейтенанта т. Артемьева возложена оборона Москвы на ее подступах.

В целях тылового обеспечения обороны Москвы и укрепления тыла войск, защищающих Москву, а также в целях пресечения подрывной деятельности шпионов, диверсантов и других агентов немецкого фашизма Государственный Комитет Обороны постановил:

1. Ввести с 20 октября 1941 г. в городе Москве и прилегающих к городу районах осадное положение.

2. Воспретить всякое уличное движение как отдельных лиц, так и транспортов с 12 часов ночи до 5 часов утра, за исключением транспортов и лиц, имеющих специальные пропуска от коменданта г. Москвы, причем в случае объявления воздушной тревоги передвижение населения и транспортов должно происходить согласно правилам, утвержденным московской противовоздушной обороной и опубликованным в печати.

3. Охрану строжайшего порядка в городе и в пригородных районах возложить на коменданта города Москвы генерал-майора т. Синилова, для чего в распоряжение коменданта предоставить войска внутренней охраны НКВД, милицию и добровольческие рабочие отряды.

4. Нарушителей порядка не медля привлекать к ответственности с передачей суду военного трибунала, а провокаторов, шпионов и прочих агентов врага, призывающих к нарушению порядка, расстреливать на месте.

Государственный Комитет Обороны призывает всех трудящихся столицы соблюдать порядок и спокойствие и оказывать Красной Армии, обороняющей Москву, всякое содействие.

Председатель Государственного Комитета Обороны И. Сталин Москва, Кремль

* * *

28 октября Сталин вызвал командующего войсками Московского военного округа генерала Артемьева и командующего ВВС генерала Жигарева и просто ошарашил их вопросом:

~ Через десять дней праздник Октябрьской революции. Будем проводить парад на Красной площади?

Генералы оторопели. Москва была в эвакуационных конвульсиях. Город затянуло дымное марево — жгли бумаги в учреждениях. О параде даже мысли не возникало.

— Я еще раз спрашиваю: будем проводить парад? Артемьев неуверенно начал:

— Но обстановка... Да и войск нет в городе. Артиллерия и танки на передовой... Целесообразно ли?

— Но ГКО считает, — Сталин кивнул на членов Политбюро, которые сидели за столом, — необходимо провести парад. Он будет иметь огромное моральное воздействие не только на москвичей — на всю армию, на всю страну.

Командующие получили соответствующие указания, и подготовка к параду началась — в сохранении полной секретности.

Почти такой же разговор произошел за три дня до праздника с руководителями Московской партийной организации:

— Где и как вы собираетесь проводить торжественное собрание? — спросил Сталин.

Удивление и молчание и на сей раз было ответом. Никто не думал о проведении этого мероприятия, традиционного для мирного времени.

Сталин разъяснил, почему надо проводить торжественное собрание и в военное время.

— Придется вам потрудиться, побегать. Времени не осталось для подготовки доклада? Если не возражаете, я буду докладчиком.

6 ноября состоялось торжественное собрание, на этот раз не в Большом театре, а на платформе станции метро “Маяковская”. Ровные ряды кресел. Сцена для президиума. С одной стороны — ярко освещенный метропоезд, на накрытых столах — бутерброды, закуска, прохладительные напитки.

Приглашенные спускались на эскалаторах. Правительство прибыло на поезде к другой платформе. Было даже более торжественно, чем на собраниях в мирные дни. Все понимали огромное политическое и мобилизующее значение речи Сталина, которая транслировалась по радио на всю страну.

В начале речи Сталин изложил ход и итоги войны за 4 месяца. Он объяснил, почему “молниеносная война” была успешной на Западе, но провалилась на Востоке. Затем Сталин проанализировал причины наших временных неудач и предсказал, почему будут разгромлены “немецкие империалисты”. После завершающих здравиц прозвучали слова, которые всю войну были призывом и пророчеством: “Наше дело правое — победа будет за нами!”

Сталин делал доклад спокойно, не торопясь, с обычными для него паузами, прихлебыванием воды. Эта привычная людям, по многим ранее слышанным, речь вождя не только содержанием, но и манерой, своей строгостью и убедительностью вселяла в людей уверенность — все будет так, как говорит товарищ Сталин.

Проведенный на следующий день парад на Красной площади не только еще больше сплотил и вдохновил народ и армию на борьбу с агрессорами, но и буквально, если не нокаутировал, то поверг в нокдаун германское командование!

Эти две акции наглядно подтверждают высокие качества Сталина как политика и как лидера, объединяющего народы Советской страны. И еще я отметил бы смелость: если бы немцы узнали о подготовке этих торжеств и предприняли соответствующие контрмеры, все могло бы закончиться очень печально.

Для всей страны парад стал неожиданным, потрясающе радостным событием. Поэтому мне хочется коротко рассказать о том, что происходило тогда на Красной площади. Рассказать не от себя — я в этот день был еще заключенным в одном из лагерей Сибири и писал письма Калинину с просьбой отправить меня на фронт.

Это был парад хотя и традиционный, но необыкновенный. Парад не только военный, но и политический, парад-вызов, парад презрения к врагу, парад-пощечина: вот вам! Вы кричите о взятии Москвы, а мы проводим свой обычный праздничный парад!

В дни, когда враг находился в нескольких десятках километров от города, проведение парада было очень рискованным. Ведь если бы немцы, повторяю, узнали о нем, они могли бы обеспечить десятикратное превосходство наземных и воздушных сил, пронзить, как ударом кинжала, нашу оборону на узком участке и ворваться прямо на Красную площадь. Разумеется, это предположение гипотетическое, однако же и не далекое от истины. Немцы ведь не раз прошибали нашу оборону своими клиньями за короткое время и на большую глубину.

Но на этот раз они удара не подготовили. Их разведка не узнала о готовящемся сюрпризе. Когда начался парад — только в эту минуту была включена радиостанция и пошла трансляция на весь мир. Ее, конечно, услышали и в Берлине, и в “Волчьем логове”, нр все это было так неожиданно, так невероятно, что немцы не знали, что же предпринять. Все боялись доложить Гитлеру о происходящем. Он сам, совершенно случайно включив радиоприемник, услышал музыку марша и твердую поступь солдатских сапог. Фюрер сначала принял это за трансляцию о каком-то немецком торжестве, но, услышав русскую речь, команды на русском языке, понял, что происходит. Фюрер кинулся к телефону. Он понимал — ругать разведчиков и генштабистов не время, они ничего не успеют предпринять, поэтому позвонил сразу в штаб группы армий “Центр”.

Услыхав голос телефониста, стараясь быть спокойным, чтоб не напугать отозвавшегося, сдержанно сказал:

— У телефона Гитлер, соедините меня с командиром ближайшей бомбардировочной эскадры.

Некоторое время Гитлер слышал в трубке только обрывки фраз, щелчки переключения на коммутаторах. В эти секунды в нем, будто переключаясь со скорости на скорость, разгорался гнев.

Взволнованный голос закричал в трубке:

— Где, где фюрер, я его не слышу!

— Я здесь, — сказал Гитлер. — Кто это?

— Командир двенадцатой бомбардировочной генерал...

— Вы осел, а не генерал. У вас под носом русские устроили парад, а вы спите, как свинья!

— Но погода, мой фюрер... она нелетная... снег... — Голос генерала прерывался.

— Хорошие летчики летают в любую погоду, и я, генерал, даю вам час для искупления вины. Немедленно вылетайте всем вашим соединением. Ведите его сами. Лично! Жду вашего рапорта после возвращения. Все.

Через несколько минут генерал был уже в воздухе. Он видел, как вслед за ним взлетали тройки других бомбардировщиков. Генерал не долетел до Москвы, его самолет и еще двадцать пять бомбардировщиков были сбиты на дальних подступах, остальные повернули назад.

Стремясь к максимальной подлинности при описании событий, я дальше воспользуюсь рассказом очевидца, который не только присутствовал на том параде, но и описал его в газете тогда же, в ноябре 1941 года. Писатель Евгений Захарович Воробьев — мой старый добрый друг, я расспросил его с пристрастием о том параде, выясняя побольше деталей.

“— Я был корреспондентом газеты Западного фронта “Красноармейская правда”. Корреспонденты других газет на этот раз собрались у левого крыла Мавзолея. На довоенных парадах здесь обычно стояли дипломаты, военные атташе. Теперь дипломатического корпуса на параде не было — посольства эвакуировались в Куйбышев. Мы стояли так близко, что я слышал, как Сталин, выйдя на балкон Мавзолея, где, видимо, ветер был сильнее, чем у нас внизу, сказал:

— А здорово поддувает...

И потом немного позже, радуясь непогоде, которая затрудняла нападение вражеской авиации, Сталин усмехнулся, когда снег пошел еще гуще, и сказал тем, кто стоял с ним рядом:

— Везет большевикам, бог им помогает...

Парад принимал С. М. Буденный, командовал парадом генерал-лейтенант П. А. Артемьев. Вопреки традиции сегодня произнес речь не тот, кто принимал парад, а Сталин. Именно в этот день он сказал запомнившиеся всем слова:

“Война, которую вы ведете, есть война освободительная, война справедливая. Пусть вдохновляет вас в этой войне мужественный образ наших великих предков — Александра Невского, Дмитрия Донского, Кузьмы Минина, Дмитрия Пожарского, Александра Суворова, Михаила Кутузова! Пусть осенит вас победоносное знамя великого Ленина!..”

На парад вышли курсанты военных училищ, полки дивизии особого назначения имени Дзержинского, Московский флотский экипаж.

А отдельные армейские батальоны были незаметно для противника введены в Москву для участия в параде.

Вслед за частями и подразделениями, прибывшими с фронта, прошагал полк народного ополчения — разношерстное и пестрое войско. Полушубки, бушлаты, стеганые ватники, бекеши и шинели, иные шинели еще помнили Каховку и Царицын, Касторную и Перекоп... Сапоги, валенки, ботинки с обмотками... Шапки-ушанки, буденовки, треухи, картузы, кубанки, папахи... Винтовки вперемежку с карабинами, мало автоматов и совсем нет противотанковых ружей.

Надо признать, вид у бойцов народного ополчения был недостаточно молодцеватый, непарадный. Долговязый парень, из тех, кого называют “дядя, достань воробушка”, затесался на левый фланг и шагал в соседстве с низенькими, приземистыми. Но кто бы поставил в упрек бойцам народного ополчения плохую выправку? Их ли вина, что не осталось времени на строевые занятия? Люди непризывного возраста и не весьма отменного здоровья учились маршировать под аккомпанемент близкой канонады.

В то праздничное утро, совсем как в годы гражданской войны, парад стал одновременно проводами на фронт. В отличие от мирных парадов сегодня винтовки, пулеметы, орудия, танки были снабжены боеприпасами. И одна из верных примет того, что путь с Красной площади вел не в казармы, а на позиции, — у многих участников парада заплечные вещевые мешки.

Позже по площади с железным громыханием провезли пушки. Иные из них казались прибывшими из другой эпохи — “времен Очакова и покоренья Крыма”. Наверно, то были очень заслуженные пушки, но за выслугой лет им давно пора на музейный покой. И если они дефилировали, то лишь потому, что все боеспособные пушки нужны, до зарезу нужны были на фронте и не могли покинуть своих огневых позиций.

Затем прошли танки, их было много, около двухсот, в том числе немало тяжелых. Танкисты оказались в Москве мимоездом. Накануне самого праздника две танковые бригады выгрузились на задворках вокзалов, на станциях Окружной дороги. С Красной площади танки держали путь прямехонько на исходные позиции. Может, для того, чтобы сократить дорогу, танки сегодня не спускались, как обычно, мимо Василия Блаженного к набережной, а возле Лобного места поворачивали налево и через Ильинку и площадь Дзержинского спешили на Ленинградское, Волоколамское и Можайское шоссе.

Долго по мостовым города громыхали танки, тягачи, броневики, пушки, слышались цоканье копыт, маршевый шаг пехоты, скрип обозов, тянувшихся из города на его окраины, в пригороды, предместья... На фронт!”

Евгений Захарович посмотрел на меня, седой, белоголовый. Мне на миг показалось, что это он запорошен снегом, еще тем, что шел над Красной площадью в ноябре сорок первого...

Стояли насмерть

Создалось очень сложное положение у обеих сторон — и у наступающих, и у обороняющихся. Казалось бы, в самой сложной ситуации полководец волен выбирать любую форму маневра для того, чтобы выполнить задачу, которая перед ним стоит, то есть успешно наступать или успешно обороняться. Но это только теоретически, потому что каждый раз полководец зависит от многих условий, от обстановки, сложившейся в данном конкретном случае. Это особенно наглядно видно в той ситуации, о которой идет речь.

Фельдмаршал фон Бок не мог продолжать наступление в той группировке, которая была создана по первому его замыслу. Операция “Тайфун”, по сути дела, захлебнулась после ее успешного начала. Фон Бок намеревается теперь уже не завершать операцию “Тайфун”, а осуществить новую, он назвал ее “Московские Канны”. Как видим, опять “классический образец”. Несмотря на сложность обстановки, мечты не покидают немецкого полководца. На сей раз фон Бок решает осуществить двойное окружение только Москвы. Первый внутренний охват войск Западного фронта должна осуществить 4-я полевая армия фельдмаршала Клюге. Танковая группа должна наступать на Истринском направлении с рубежа Волоколамск, а 4-я полевая армия — на Подольском направлении из района Наро-Фоминск — Серпухов. Кольцо внутреннего охвата они должны замкнуть непосредственно в Москве.

Второй, внешний охват должны произвести: 3-я танковая группа Рейнгардта — ударом севернее Москвы на восток, на Клин и Дмитров, и двигающаяся ей навстречу с юга 2-я танковая группа Гудериана — ударом из района Тулы на Коломну. Эти две танковые клешни должны были замкнуть кольцо внешнего охвата в районе Ногинска.

Принимая это решение и ставя такие задачи, фельдмаршал фон Бок учел недостаток своего предыдущего решения, когда его части, ввязавшись в бой с окруженными советскими армиями под Вязьмой, вынуждены были отражать активные действия тех, кто пытался вырваться из кольца, и одновременно получали в спину удары контратакующих советских войск, находившихся вне кольца. Теперь, создавая двойное окружение, фон Бок хотел надежно обеспечить соединения, непосредственно окружающие Москву и врывающиеся в нее. Они могли, по его представлению, спокойно осуществить поставленную задачу, так как их тылы будут обеспечены вторым внешним кольцом окружения.

Подготовку и осуществление этой операции надо было вести ускоренными темпами, чтобы не дать советским частям опомниться и организовать оборону. Следовало бить, пока брешь, созданная из-за окружения наших армий под Вязьмой, ничем еще не была заполнена.

Отдадим должное организованности и опыту гитлеровских штабов и войск: они сумели в короткое время подготовить эту новую сложную операцию, успели подтянуть резервы и доукомплектовать части людьми и танками и, главное, создать большое превосходство сил на узких участках, там, где наносились главные удары.

В общей сложности фон Бок сосредоточил на Московском направлении пятьдесят одну дивизию, в том числе тридцать одну пехотную, тринадцать танковых и семь механизированных. Кроме этих наземных войск, группу армий “Центр” поддерживал 2-й воздушный флот, в котором было более 650 боевых самолетов. Силы немалые! Опасность удара такой огромной армады была очень велика. Фон Бок и главнокомандующий сухопутными войсками Браухич с полным основанием считали, что разработанная ими операция “Московские Канны” должна пройти успешно, сил вполне достаточно, чтобы нанести четыре стремительных удара, окружить и захватить Москву. Тем более что, по их представлению, советекая сторона не имела реальных возможностей противостоять этому новому мощному наступлению.

К 15 ноября гитлеровские армии готовы были ринуться вперед.

* * *

Советское командование, Сталин тоже не теряли времени. Все, что можно было найти из частей, не попавших в окружение, а также несколько дивизий народного ополчения, сформированных в Москве, специальные части, военные училища — все сосредоточивалось на тех направлениях, где ожидался удар противника.

С таким трудом, почти из ничего слепив оборону на главных направлениях, Сталин решил сорвать наступление немцев активными действиями. Он позвонил Жукову.

— Как ведет себя противник? — спросил Сталин.

— Заканчивает сосредоточение своих ударных группировок и, видимо, в скором времени перейдет в наступление.

— Где вы ожидаете главный удар?

— Из района Волоколамска танковая группа Гудериана, видимо, ударит в обход Тулы на Каширу.

— Мы с Шапошниковым считаем, что нужно сорвать готовящиеся удары противника своими упреждающими контрударами. Один контрудар надо нанести в районе Волоколамска, другой — из района Серпухова во фланг 4-й армии немцев. Видимо, там собираются крупные силы, чтобы ударить на Москву.

— Какими же силами, товарищ Верховный Главнокомандующий, мы будем наносить эти контрудары? Западный фронт свободных сил не имеет. У нас есть силы только для обороны.

— В районе Волоколамска используйте правофланговые соединения армии Рокоссовского, танковую дивизию и кав-корпус Доватора. В районе Серпухова используйте кавкорпус Белова, танковую дивизию Гетмана и часть сил 49-й армии.

— Считаю, что этого делать сейчас нельзя. Мы не можем бросать на контрудары, успех которых сомнителен, последние резервы фронта. Нам нечем будет подкрепить оборону войск армий, когда противник перейдет в наступление своими ударными группировками.

— Ваш фронт имеет шесть армий. Разве этого мало?

— Но ведь линия обороны войск Западного фронта растянулась, с изгибами она достигла в настоящее время более 600 километров. У нас очень мало резервов в глубине, и особенно в центре фронта.

— Вопрос о контрударах считайте решенным. План сообщите сегодня вечером, — недовольно отрезал Сталин.

Минут через пятнадцать к Жукову зашел Булганин и сказал:

— Ну и была мне сейчас головомойка!

— За что?

— Сталин сказал: “Вы с Жуковым зазнались. Но мы и на вас управу найдем!” Он потребовал от меня, чтобы я сейчас же шел к тебе и мы немедленно организовали контрудары.

Итак, 16 ноября войска Западного фронта, выполняя приказ Сталина, нанесли контрудары. Выбиваясь из последних сил, вступили они в схватку с противником. И в это же утро перешли в наступление гитлеровцы!

Несмотря на упорное сопротивление дивизий генерала И. В. Панфилова, полковника А. П. Белобородова, генерала П. Н. Чернышева, курсантского полка С. И. Младенцева, танковой бригады генерал-майора М. Е. Катукова, противник, имея большие силы на узком участке, продолжал продвигаться вперед.

Именно в этот день совершили свой подвиг 28 панфиловцев, отражая удар врага. А через два дня здесь же, на этом направлении, 18 ноября погиб и сам генерал Панфилов.

Противник, имея превосходство в силах, все же почувствовал, что ему не удастся пробиться на Волоколамском направлении. Поэтому, продолжая наступать здесь, он перенес направление своего главного удара южнее Волжского водохранилища.

Генерал Рокоссовский, на 16-ю армию которого ринулась мощная 4-я танковая группа Гепнера, заметил некоторое ослабление действий противника вдоль Волоколамского шоссе и не сомневался, что противник ищет и обязательно ударит где-то в новом месте. Оценивая местность и группировку наступающих, он предвидел, что, вероятнее всего, они нанесут удар южнее водохранилища, а там положение наших войск может быть очень устойчивым. Как пишет в своих воспоминаниях Рокоссовский: “Само водохранилище, река Истра и прилегающая местность представляли прекрасный рубеж, заняв который заблаговременно, можно было, по моему мнению, организовать прочную оборону, притом небольшими силами... Всесторонне все продумав и тщательно обсудив со своими помощниками, я доложил наш замысел командующему фронтом (то есть Жукову. — В. К.) и просил его разрешить отвести войска на истринский рубеж, не ожидая, пока противник силою отбросит туда обороняющихся и на их плечах форсирует реку и водохранилище”.

Жуков не посчитался с мнением Рокоссовского и приказал не отходить ни на шаг и удерживать занимаемый рубеж. Как видим, и у Жукова бывали моменты, когда он мог закусить удила и вопреки здравому смыслу, не считаясь с предложением такого опытного командующего, каким был Рокоссовский, настаивать на своем.

Понимая, что если части 16-й армии на этом участке не устоят, то путь на Москву будет открыт, и это возлагает на него как командующего армией огромную ответственность, Рокоссовский решил послать телеграмму начальнику Генерального штаба Шапошникову, мотивировав в ней свое предложение. Вскоре он получил ответ, что Генеральный штаб разрешает ему осуществить принятое решение. Однако не успели Рокоссовский и его штаб отдать соответствующие распоряжения частям, как пришел грозный письменный приказ Жукова: “Войсками фронта командую я! Приказ об отводе войск за Истринское водохранилище отменяю, приказываю обороняться на занимаемом рубеже и ни шагу назад не отступать. Генерал армии Жуков”.

В этих коротких строках наглядно проявился жуковский характер: его темперамент и его крутость. Но в данном случае он оказался не прав. Войска не удержали подступы к водохранилищу. Противник отбросил их и, как предвидел Рокоссовский, на плечах отступающих переправился на восточный берег реки Истры и захватил там плацдармы.

Вы, наверное, не раз встречали в военной литературе это образное и не совсем военное выражение “на плечах”. Что же это означает в действительности? А это значит, что войска отходят или даже бегут, противник их давит танками, расстреливает из пулеметов, артиллерией, врывается прямо в боевые порядки, в гущу вот этих бегущих людей, когда они находятся вне траншей, не имеют на огневых позициях пулеметов и артиллерии. Практически в этом случае наступающая сторона и выходит на следующий рубеж раньше, чем его успеет занять отходящий.

Такое положение сложилось и в районе водохранилища. А если бы Жуков согласился с Рокоссовским, то потерь было бы меньше, войска, заранее переправившись на противоположный берег, успели бы закрепиться и отрезали бы атаки противника.

29 ноября гитлеровские войска прорвались через канал Москва—Волга в районе Яхромы. Это была очень серьезная опасность, так как противнику удалось преодолеть водный рубеж, на который опиралась оборона 16-й армии Рокоссовского. Надо было немедленно бросать все силы для того, чтобы отразить этот прорыв.

Спасли Москву резервы, которые формировал Сталин несмотря на труднейшее положение на всех фронтах.

Поручив Жукову отстаивать Москву, Сталин отдал Западному фронту все, что у него было в те дни. Но, понимая, что этого недостаточно и что в битве за Москву наступит кульминация, Сталин формировал стратегические резервы в тылу — три новые армии: 1-ю ударную, 2-ю и 30-ю.

Как было запланировано, эти три армии Сталин сосредоточил под Москвой, но держал их до последнего, до самых критических минут.

Такие критические минуты на участке, где находилась 1-я ударная армия, возникли, когда противник переправился через канал Волга — Москва.

Сталин приказал Кузнецову:

— Прорыв обороны в районе Яхромы и захват противником плацдарма на восточном берегу канала представляют серьезную опасность Москве. Примите все меры к нанесению контрудара по прорвавшейся группировке противника. Остановите продвижение, разгромите и отбросьте противника за канал. На вас возлагаю личное руководство контрударом.

Располагая свежими силами, Кузнецов выполнил это приказание Сталина — к 8 часам утра 29 ноября враг был разгромлен и отброшен за канал.

Еще одна новая — 20-я армия была сформирована в конце ноября. Ее командующим был назначен генерал-лейтенант Власов. (Да, да, тот самый Власов!) Начальником штаба этой армии был генерал Л. М. Сандалов. В состав армии были включены две свежие дивизии, прибывшие из восточных округов, морская стрелковая бригада, две стрелковые бригады из Московской зоны обороны и еще две танковые бригады с Западного фронта, артиллерийский полк, два гвардейских минометных дивизиона и бронепоезд. Как видим, и в этой армии почти не было артиллерии. Штаб армии располагался в Химках.

Еще в момент сосредоточения частей 20-й и 1-й ударной армий противник, предпринимая последние усилия в попытках прорваться к Москве, нанес удар, который пришелся в стык между 1-й ударной и 20-й армиями, занял Красную Поляну и вышел к Савеловской железной дороге у станции Лобня и севернее. Конечно, для выдвигающихся частей 20-й армии появление противника было неожиданно. Но и для наступающего противника встреча здесь со свежими частями тоже оказалась полной неожиданностью.

2 декабря всем частям 20-й армии, которые успели сосредоточиться, Сталин приказал нанести контрудар в направлении Красной Поляны, что и было сделано. Здесь, в районе Красной Поляны, части 20-й армии захватили несколько крупнокалиберных орудий противника, которые были доставлены сюда для обстрела Москвы.

Еще одна резервная — 10-я армия, которой было поручено командовать генералу Ф. И. Еоликову, создавалась из резервных частей Московского военного округа. В ней было девять вновь сформированных дивизий, а когда она прибыла в район сосредоточения под Тулу, в нее были включены вышедшие из окружения 239-я стрелковая и 41-я кавалерийская дивизии. Таким образом, всего в ней насчитывалось одиннадцать дивизий, и одна подкрепляла южный фланг обороны Москвы в районе Рязани и Тулы. Почти весь личный состав был призван из запаса и был не очень хорошо обучен. Армию сформировали в течение трех недель, из них 14—15 суток личный состав обучался по 12 часов ежедневно. Эта 10-я армия была нацелена против войск 2-й танковой армии Гудериана.

* * *

Фельдмаршал фон Бок понимал, что наступление захлебывается. Он был опытный вояка и почувствовал, что уже имеет дело не только с ранее оборонявшимися частями, что появились и какие-то новые силы. Он понял: нависает катастрофа. Фон Бок был близок к отчаянию. И в этот момент ему позвонил начальник оперативного отдела генштаба Хойзин-гер:

— Фюрер хочет знать, когда можно будет объявить об окружении Москвы?

Бок не стал с ним говорить и потребовал к телефону главнокомандующего Браухича.

Интересный разговор состоялся между фон Боком и Браухичем.

Бок: Положение критическое. Я бросаю в бой все, что у меня есть, но у меня нет войск, чтобы окружить Москву... Я заявляю, что силы группы армий “Центр” подошли к концу.

Б р а у х и ч: Фюрер уверен, что русские находятся на грани краха. Он ожидает от вас точного доклада: когда же этот крах станет реальностью?

Бок: Командование сухопутных войск неправильно оценивает обстановку...

Б р а у х и ч: Но за исход операции отвечаете вы!..

Бок: Верховное командование просчиталось. Прошу доложить фюреру, что группа не может достичь намеченных рубежей. У нас нет сил. Вы меня слышите?

Б р а у х и ч: Фюрер хочет знать, когда же падет Москва?

Понимая, что Браухич или умышленно не слышит его, или боится услышать, чтобы потом не сообщать неприятные вести Гитлеру, фон Бок после разговора по телефону послал ему еще телеграмму такого же содержания.

Это был крах, бесславный конец операции “Тайфун”.

Сталин и Жуков вцепились в противника мертвой хваткой, не давая ему возможности оторваться, передохнуть, закрепиться на промежуточном рубеже. С точки зрения военного искусства это были блестящие контрудары, так как не было нашего превосходства в силах, которое необходимо для наступления. Три новые армии, выделенные Сталиным, прибавили мощи Западному фронту, но все же при подсчете соотношения сил они не давали нашей стороне необходимого превосходства: гитлеровцы имели живой силы в 1,5 раза больше, артиллерии — в 1,4, танков — в 1,6 раза больше.

Но все-таки войска шли вперед, те самые войска, которые выстояли в тяжелейших оборонительных боях. Наконец-то, впервые за войну, они шли вперед, чего так долго ждали вся армия и весь советский народ!



Владимир Карпов
Генералиссимус
книга вторая



Hosted by uCoz